номер смени

Минхо завтра рано вставать на работу. Минхо вообще почти каждый день рано вставать на работу. Потому что у Минхо квартира в ипотеку, три вечно голодных кота и родители, которым больше не на кого положиться. Минхо чертовски нужно выспаться, чтобы не бесить шефа тупыми вопросами. Встать утром без неприятной отечности, чтобы своим внешним видом не распугать всех клиентов. Просто поберечь здоровье, потому что возраст с каждым годом неумолимо близится к тридцати. Минхо все это прекрасно знает. Впрочем, как и то, где на его телефоне включается беззвучный режим. И даже куда нужно нажать, чтобы добавить контакт в черный список. Минхо, конечно, с технологиями не то чтобы на ты, но все же не настолько. Минхо все знает, понимает, но ничего не делает. Телефон начинает звонить, прерывая на удивление спокойный сон, и Минхо уже даже не нужно смотреть на часы. Из Джисона бы вышел отличный будильник, работай Минхо где-нибудь на заводе, где смена в шесть утра начинается. А сборы на нее как раз около четырех. Минхо приподнимается на локте и тянется к надрывающемуся телефону. Даже делает себе небольшую поблажку, зажимая кнопку громкости и звук все-таки выключая. Все же последняя неделя на работе была трудной, и голова болит уже слишком ощутимо. Да и соседи в слабохарактерности Минхо не виноваты от слова совсем и вместе с ним это слушать не обязаны. Звонок прерывается раньше, чем Минхо успевает со сна проморгаться достаточно, чтобы настроить фокус, и повторяется так быстро, что Минхо с трудом успевает разобрать время на ненадолго появившейся заставке. 4:28. Почти половина пятого. Джисон явно научился лучше пить – раньше его уже к четырем утра почти полностью отрубало. Минхо не знает, что он по этому поводу чувствует. Минхо на самом деле в принципе уже больше ничего не чувствует. И только поэтому все еще каким-то чудом справляется. Джисон звонит в третий раз, и Минхо ужасно хочется смотреть куда угодно, кроме как на слишком ярко светящийся экран. Но глаза сами магнитятся к улыбке на фотографии контакта. Минхо эту улыбку обожает. Минхо ее любит больше, чем всю свою чертову жизнь. Минхо слишком на нее падок. И Джисон этим нагло пользуется, каждый раз улыбаясь для Минхо именно так, прежде чем попросить об очередном маленьком одолжении. Минхо знает, что все это притворство, знает, что Джисон в принципе уже почти не улыбается, – а только максимум ухмыляется, криво и самодовольно, – и что все друзья Джисона считают Минхо идиотом, слишком легко поддающимся манипуляциям. Минхо знает, но ему все еще плевать. Потому что это правда. отвть!!!!! Джисон перешел на сообщения, и это даже немного успокаивает. Как минимум он достаточно в сознании, чтобы относительно успешно попадать по буквам. Да и в целом раз печатает сам, а не использует голосовой ввод, чувствует себя еще не так плохо. Минхо бы даже порадовался, если бы Минхо все еще был на это способен. я знаю чтоты не спшь хен ты мне счас очень нужн Ладно, возможно, Джисону не настолько хорошо, насколько Минхо казалось. Хеном его младший называет, только когда ленится напечатать имя полностью. Минхо садится ровно и включает прикроватную лампу. Все равно уснуть уже не получится. Да и он в целом так-то почти привык. Который это раз за последние две недели? Третий? Или уже четвертый? Минхо уже давно бросил считать всерьез. Голова отзывается неприятным гулом на каждое неаккуратное движение, и Минхо даже позволяет себе тихо простонать сквозь зубы, пока листает телефонную книгу в поисках ненавистного, но все еще нужного контакта. Минхо всегда старался максимально сдерживать любые признаки испытываемого дискомфорта, чтобы не напрягать своими проблемами других. Но раз он теперь один, то можно не сдерживаться. Все равно никто его боль не увидит и не будет вставать посреди ночи, жертвуя своим здоровьем, настроением и жизнью, чтобы ему помочь. Гудки в трубке бесконечные. Если бы Минхо мог, он бы разозлился. – Ты ебанутый? – голос настолько сладко сонный, что Минхо почти завидно. – Время блять видел? Я только с час как лег. Знаешь, как я тяжело засыпаю? А теперь все по новой. Минхо хочется огрызнуться, что без разницы, во сколько засыпать, если вставать все равно никуда утром не надо. И что проблемы со сном решаются походом к врачу, – ну, только не те, которые у Минхо, к сожалению, – за совсем не веселящими таблетками. И что на время стоило посмотреть еще перед тем, как идти спать, потому что Джисон обычно к трем ночи хоть как-то да объявляется. Хотя кто Джисона знает, во сколько он теперь привык объявляться. Минхо его в последний раз видел месяца полтора назад, и обстоятельства были не совсем располагающие к конструктивной беседе. Да и к беседе в принципе. Потому что Джисон вис на нем, утыкаясь заплаканным лицом в плечо и пачкая вообще-то домашнюю футболку, которую Минхо не переодел, потому что очень спешил приехать, потекшей косметикой, а Минхо был слишком занят тем, чтобы посчитать, какую часть его ежемесячной зарплаты он только что отдал за очередную разбитую Джисоном гитару. Минхо, если честно, уже тогда показалось, что все это какой-то очередной развод на деньги, придуманный Джисоном, – а скорее Хенджином, – чтобы со слишком мягкосердечного Минхо поиметь хоть что-то. Ну, потому что кто каждый раз додумывается дать Джисону гитару, видя, в каком он состоянии?  Нет, конечно, Джисон и выпившим может что-то сыграть и очень даже неплохо. Но все же будучи не настолько в хлам. Минхо даже когда-то знал четкую границу, когда у младшего стоило забрать все дорогое и бьющееся. Положить гитару обратно в чехол. Спрятать чужой телефон к себе в карман. Притянуть самого Джисона ближе и поддерживать за талию. Потому что для Минхо всегда самым дорогим и самым бьющимся был именно Джисон. И именно его-то Минхо и не уберег. Минхо видел, как все это начиналось. Минхо почти стыдно признавать, что в их давно забытые студенческие годы ему даже нравилось, как младший, то и дело фальшивя и мажа мимо струн, пел песни собственного сочинения на очередной внезапной пьянке в чужой комнате их родного общежития. И улыбался той самой своей улыбкой. Не такой идеально выверенной, как сейчас, а искренней. И смотрел так, будто для него реальность схлопнулась, и остался один Минхо. От влюбленности, а не от очередных таблеток. Минхо по тем временам скучает так же сильно, как и их проклинает. Потому что вовремя не понял. И не уследил, когда следить было куда проще. Когда они с Джисоном делили одну комнату и одну кровать, а не жили на противоположных концах города. Когда Джисон все свои проблемы рассказывал тихо на ухо, а не в куче сбивчивых голосовых, шум на заднем плане которых не оставлял ни единого шанса расслышать хоть что-то. Когда Джисон проводил каждую ночь дома, ластясь к Минхо, а не в очередном заблеванном баре, воображая себя звездой. Когда все было еще в порядке. – Где Джисон? – слова почти болезненно царапают горло, и Минхо прокашливается, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. – А я ебу? – ответ предугадываемый, но от этого не менее бесячий. – Концерты где-то дает. Минхо почти хочется огрызнуться. Возможно даже зарычать. Но получается только устало вздохнуть. – Он мне звонил, – легкий укол вины ощущается где-то в груди; Джисон действительно звонил именно ему, а Минхо, вместо того, чтобы стать хеном хотя бы на еще одну чертову ночь, пытается ответственность спихнуть. – Его нужно забрать оттуда, Хенджин. Он явно очень пьян. Это буквально единственное, – и последнее, – в чем Минхо относительно Джисона полностью уверен. Джисон никогда не звонит ему трезвым. – Думаю, он круче, чем пьян, – Хенджин, судя по звуку, кипятит воду, и у Минхо на секунду появляется надежда, что Хван сейчас выпьет кофе и все же за Джисоном съездит. – Но мне поебать, я говорил ему туда не идти и предупреждал, что его там скорее всего отпиздят. Только он ведь никогда не слушает. Минхо ожидал такой ответ, но ему все равно противно. Потому что чертов Хенджин, стоило Джисону начать проставляться на слишком зачастившихся пьянках, громче всех стал орать, какие они с Ханом друзья. Хотя Минхо от Джисона до этого ни одного хорошего слова о Хенджине не слышал. Впрочем, как и с другой стороны. Поэтому Минхо не отнесся к этой явно натянутой дружбе серьезно. И совершил тогда непоправимую ошибку. Попытался до Джисона донести, что Хван не лучшая компания. Что он не то что легкомысленный, он откровенно деструктивный. И что до Джисона ему дела нет, а просто нужно к кому-то присосаться, у кого кошелек еще не полностью пустой. И что самозабвенно продвигаемая Хенджином идея, что трезвое творчество ущербно, идиотская по своей сути. Тогда Минхо казалось, что он все делал верно. Использовал логические доводы. Призывал Джисона идти своим путем. Джисону всегда нравилось делать все немного иначе, чем делают другие. И именно на этом его, видимо, и подловил Хенджин. Пообещав не только новые горизонты, но и полное переосмысление скучной реальности. Хенджин умел говорить красиво, когда хотел. И умным тоже оказывался всегда в самый нужный момент. Потому что быстро сообразил, как отношения с Джисоном наладить. Самая крепкая дружба строится на взаимной ненависти к кому-то третьему. Минхо совсем упустил момент, когда этим самым третьим стал он, сместившись с казалось бы для него пожизненно зарезервированного первого места в жизни Джисона. Минхо тогда еще умел чувствовать, и поэтому ему было даже немного обидно. Потому что если творчеству он уступить был еще готов, то Хенджину уж точно нет. Минхо тогда низко, жалко и бесполезно приревновал. И своими вроде бы максимально мягкими убеждениями, что Хван совсем не тот, за кого себя выдает, окончательно разрушил то последнее, что у них с Джисоном оставалось. Общие ночи в одной уже пусть и не постели, но все еще комнате. Потому что после очередной затянувшейся гулянки Джисона, с которой Минхо его дожидался с синяками под глазами, уже сороковым проигнорированным звонком в списке вызовов и армией мертвых нервных клеток, они оба просто не сдержались. Джисон швырнул в Минхо своим очень дорого выглядящим, но уже абсолютно пустым кошельком. Минхо без спроса схватил за руку, чтобы притянуть ближе и рассмотреть глаза получше. Потому что уже тогда Джисон иногда приходил таким, каким не бывал даже очень много выпив. Минхо не помнит, что именно ему в тот день сказал Джисон. Джисон в то время говорил достаточно много плохого, пусть обычно и извиняясь под утро, и Минхо уже успел настроить фильтр на автоматическое удаление всех необдуманных слов младшего. Зато Минхо слишком хорошо помнит, что сказал он сам. – Убирайся отсюда, – Джисон стоял так нетвердо, что Минхо до сих пор не понимает, как посмел сказать такое. – И не звони мне никогда больше. Джисон тогда надул губы, нахмурился и зачем-то даже показал язык. А потом схватил свой телефон, неправильную зарядку и пустой кошелек и действительно ушел. Забрав с собой не только солнечную улыбку, посвященные Минхо песни и уже вызвавшую зависимость любовь, но и способность Минхо чувствовать. И нормально существовать. Минхо после той ночи иногда грешно казалось, что Хенджин не так уж и неправ. И что нетрезвым людям действительно открывается больше. Потому что Джисон уже тогда понял, насколько Минхо жалок и зависим. – Если не хочешь, чтобы я тебе звонил, смени номер, – это было последним, что Джисон сказал в их общей комнате, которую Минхо перестал называть домом, стоило Хану только переступить порог. – Но мы ведь оба знаем, что ты этого не сделаешь.

💔💔💔

Минхо знает, что он все еще главное посмешище для друзей Джисона. Понимает, что слишком легко ведется. Осознает, что ему врут одно и то же, а он каждый раз верит. Минхо все еще плевать. – Хен, – Джисон снова виснет на нем, снова утыкается носом в плечо и снова размазывает макияж, но в этот раз хотя бы не плачет. – Ты приехал. У Джисона такой высокий голос и по-детски восторженная интонация, что Минхо почти верит, что ему и правда рады. Пусть и понимает, что это такое же притворство, как и истории Хенджина про невероятно опасные бары, в которых Джисон оказывается каждый раз, когда Хвану лень его забирать. Хенджин знает, что на Минхо даже явно придуманная опасность в одном предложении с Джисоном действует безотказно. А значит можно будет спокойно спать, пока за младшим будут прибирать другие. – Сколько? – Минхо уже даже не здоровается, хотя его мама учила быть вежливым. Минхо бы мог посчитать себя плохим сыном, но Джисона мама же тоже учила не пить. Ну, не вышло. И от этого Джисон сын не хуже. Ну, с точки зрения Минхо. Для него Джисон все еще самый идеальный, сколько бы раз его ни стошнило прямо Минхо на новые туфли. Да и при всех своих недостатках Джисон родителей правда любит. И один раз даже относительно трезвым Минхо позвонил, – бывает ли Джисон хоть когда-то полностью трезвым, Минхо уже не уверен, – и попросил одолжить денег маме на подарок. Минхо отказал, только лишь для того, чтобы потом от имени Джисона выслать подарок самостоятельно. Потому что иначе деньги бы точно потерялись где-то в районе рук Хенджина. – А ты че, его папик? – бармен улыбается криво и как-то слишком многозначительно, а сумму называет совсем космическую. Джисон бы на столько выпить не смог. Ну, или как минимум стоять после этого. Минхо понимает, что его в очередной раз обманывают, но молча платит. – Красивый ты такой, – Джисон на его плече уже почти уснул, и Минхо пытается максимально быстро спрятать кошелек, чтобы успеть услышать в свой адрес возможный минимум непрошенных комплиментов. – А он пиздец уебище. Зачем он тебе? Трахается что ли хорошо? Ну да, задница у него что надо. Минхо знает, что нужно молчать, – потому что все эти мрази потом отыграются на Джисоне, – но усталость дает о себе знать. Поэтому непривычные языку оскорбления вырываются сами по себе, а убийственный взгляд, который Минхо так старательно прячет на работе, видимо даже имеет эффект. Потому что, когда Минхо слегка поворачивается, чтобы аккуратно вывести Джисона за дверь, смотрят на них уже как-то иначе. – Куда мы едем? Джисон в такси внезапно оживает, и Минхо напрягается. Он слишком давно не общался с Джисоном хоть как-то близко, чтобы знать, чего сейчас ожидать. Ну, рейтинг в этой службе такси с тех пор, как Минхо стал ее использовать для поездок за Джисоном, и так почти на нуле, так что терять нечего. Хотя, наверное, в самый первый раз, когда Джисон позвонил и рыдал в трубку, что ему очень плохо, и он не справляется, стоило все же воспользоваться каким-то такси попроще. Где блюющие на сиденье люди воспринимаются как что-то естественное. Да и Джисон тогда, едва придя в себя, чуть ли не силой вырвался, заявляя, что он передумал и хочет идти домой пешком в гордом одиночестве, а Минхо молча остался сидеть в машине с огромным штрафом и без годами зарабатываемого вип-статуса. Но в этот раз Джисон не выглядит агрессивно, – скорее растрепано и немного потерянно, – и Минхо даже позволяет себе небольшую поблажку, притянув младшего ближе. Потому что Джисон еще и замерзший. Хоть Минхо и отдал ему свою куртку. – Мы едем домой, я же тебе уже говорил, – Минхо и правда говорил, причем раза три, пока уговаривал Джисона все же отцепиться от барной стойки. – Тут недалеко. Джисон смотрит в окно таким завороженным взглядом, что Минхо внезапно хочется проверить его зрачки. Делать он этого, конечно, не будет. Чтобы еще больше не расстраиваться. Потому что рядом с Джисоном внезапно все еще иногда получается чувствовать. Жаль, что только негатив. – Домой это хорошо, – Джисон говорит на выдохе и с такой внезапной теплотой, что у Минхо в груди что-то болезненно сжимается. – Но разве наше общежитие не в другой стороне? Минхо, мне кажется, они везут нас куда-то не туда. Нас, наверное, хотят похитить. Нужно бежать на следующем светофоре, я буду считать, а ты… Ну вот, началось. Минхо прижимает Джисона к себе вровень с тем, как младшего начинает трясти. Просто потому что уже один раз с такой реакцией Джисона встречался и быстро учится. Легкая тревожность, бывшая у Джисона ранее, видимо переросла во что-то похожее на мании. Причем на удивление осознанные. В прошлый раз Джисон внезапно вспомнил, что у приехавшего его забрать со скорее похожего на бордель клуба Минхо два дня назад был день рождения. Минхо тогда минут сорок провел в грязном туалете, умывая холодной водой пребывающего в истерике Джисона и повторяя, что день рождения он все равно не празднует. И не страшно, что у Джисона нет подарка. А сейчас вот Джисон, с трудом раньше находивший ближайший продуктовый, с первого раза правильно определил, в какой стороне их старое общежитие. Истерики еще и по этому поводу Минхо не переживет точно. Потому что слишком высок риск присоединиться. – Мы уже три года не живем в том общежитии, – на самом деле Джисон все четыре, потому что учебу он бросил еще до того, как Минхо выпустился. Джисон выглядит действительно удивленным. И вроде бы даже чуть меньше дрожит. – А где мы живем? Вопрос такой простой и наивный, что Минхо почти хочется позволить себе на день опуститься до уровня Джисона. Потому что Минхо слишком хорошо знает ответ, который бы хотелось забыть с той же легкостью, с которой Джисон забыл почти все их общее прошлое. – Ты живешь у Хенджина, – Минхо правда старается не морщиться от упоминания этого имени. Джисон удивленно хлопает глазами. – А разве у Хенджина не тесно? – Джисон говорит с таким знанием дела, что Минхо с легкой досадой понимает, что Хенджина младший помнит отлично, а забывчивость у него распространяется только на Минхо. – Где мы там спим вдвоем? На полу? Джисон звучит как пятилетний ребенок, с искренней верой в положительный ответ спрашивающий у мамы, будет ли она жить вечно. Минхо единственный сын в семье, и с детскими надеждами он обращаться не умеет. – Я не живу у Хенджина, Джисон, – Минхо говорит четко и максимально спокойно, тихо надеясь, что Джисон поймет с первого раза, и повторять не придется. – Только ты там живешь. Джисон в ответ смотрит задумчиво. Даже почти осознанно. И говорит именно то, что Минхо так боялся услышать. – Но ты сказал, что мы едем домой, – Минхо знает, что сейчас будет, и желание заткнуть уши руками разбивается об ощущение талии Джисона под пальцами, добровольно отпустить которую тянет на восьмой смертный грех. – Как что-то может быть моим домом, если там нет тебя? Джисон манипулятор. Джисон прекрасно осознает, что говорит. И какую власть над Минхо имеет. Минхо сдается так же легко, как по дороге в бар писал шефу огромное сообщение, полное лжи о плохом самочувствии. – Только если обещаешь принять душ, прежде чем лезть в постель, – одну руку с талии Джисона все же приходится убрать, потому что таксист без дополнительной платы конечный адрес менять не согласится. – И не выблюешь таблетки от аллергии. Я не буду ради тебя запирать котов на кухне. Джисон и сам как кот, потому что в ответ жмется совсем близко. Минхо чувствует, как холодный нос младшего проезжается по подбородку, и в последний момент успевает увернуться от поцелуя в шею. Интересно, Джисон все еще помнит, насколько у Минхо чувствительная шея, или просто случайно попал? Минхо внезапно хочется, чтобы помнил.

💔💔💔

– Я написал о тебе песню. Сквозь зашторенные окна пробивается мягкий свет утреннего солнца, Минхо, навравший на целых два дня внеплановых выходных, лежит в неожиданно уютной кровати, а Джисон, пахнущий слишком хорошо знакомым еще со студенческих времен шампунем, ощущается в руках как самая правильная вещь в мире. И слушать, что там говорит младший, не хочется от слова совсем. Потому что чем бы это ни было, момент оно испортит. Джисон в последнее время наловчился портить буквально все. И если от разбитого стенда с виски Минхо может откупиться, то собственное разбитое сердце на сумму на счете не реагирует никак. Оно в целом уже ни на что не реагирует. Ну, почти. Только на Джисона. – Ты слушаешь? – Джисон копошится в его объятиях, и Минхо почти насильно заставляет себя утвердительно промычать, лишь бы младший не встал окончательно. – Только не одну, а двадцать три. Минхо совсем не хочет эту беседу поддерживать, – он на самом деле надеялся, что Джисон почти сразу уснет, и получится отдохнуть тоже, – но если Джисон себе вбил что-то в голову, сопротивляться бесполезно. Минхо это уже на другой теме опробовал, и опыт получился печальным. – Что двадцать три? – Джисон вроде говорил что-то о песнях, но Минхо уже даже в своих мыслях потеряться успел, куда там явно не самым связным монологам Джисона. Джисон все же из рук выпутывается окончательно, и Минхо сдается своему недовольству, открывая глаза как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с Джисоном. Внезапно максимально серьезным. – Песни, – Джисон говорит с таким нажимом, будто боится, что Минхо может не понимать по-корейски. – Я написал двадцать три песни о тебе. На самом деле я написал больше, но уже часть забыл. Я так много забываю в последнее время, Минхо. И это так страшно, потому что мне иногда кажется, что в один день я могу забыть даже тебя. Джисон отводит взгляд, кусает губы и, судя по дергающемуся одеялу, которое они с Минхо делят на двоих, нервно трясет ногой. Минхо понимает, что Джисон действительно волнуется. Только вот не понимает, почему. Джисон и так его уже почти забыл. Джисон звонит ему, только когда очень пьян. Джисон говорит с ним, только когда Минхо ему нужен для оплаты очередного ущерба. Джисон льнет к нему, только когда накативший отходняк заставляет искать комфорта хоть где-то. Если бы Джисон забыл его полностью, Минхо бы стало только легче. Его бы никто не будил по ночам, деньги бы получалось откладывать на нужные вещи, а не дарить подвальным пивнушкам, а любое свидание, – и без этого заканчивающееся ничем, – не казалось бы чуть ли не изменой. Минхо должен хотеть, чтобы Джисон его забыл. Минхо этого боится до приступа совсем ему не свойственной паники. Поэтому Минхо делает все, чтобы Джисон о нем помнил. Пусть и не в том контексте, в каком бы им обоим хотелось. – И что, эти песни лучше, чем те, которые ты писал мне раньше? Минхо знает, что провоцирует конфликт. Что рушит их и так очень хрупкое и непродолжительное равновесие. Что своими руками лишает себя редких минут, когда получается почувствовать хоть что-то. Но Джисон должен знать, что Минхо все такой же. И что ни в какие сказки Хенджина про пользу алкоголя, – и не только, – для творчества не верит. И что их отношениям не просто так пришел конец. Пусть и со слишком многозначительным троеточием вместо необходимой точки. Минхо наивно надеется, что когда-то Джисон поймет. Или что хотя бы в один день слова Минхо, вовремя всплывшие в памяти, остановят от фатальной глупости. Только вот не то чтобы Минхо в это особо верил. Зато Джисон в собственный бред верит сполна. – Конечно лучше, – Джисон будто бы даже улыбается, и Минхо закрывает глаза, лишь бы этого не видеть. – Они ведь настоящее искусство. Вне рамок и предубеждений. Джисон говорит своими голосом, интонацией и словами, но Минхо слишком отчетливо слышит Хенджина. – Нахуй мне твое настоящее искусство не сдалось, Джисон. Минхо знает, что снова срывается. Джисон, все это время прижимающийся боком, замирает. Еще немного, и будет взрыв. Минхо почти что чувствует его кожей. Ощущает на языке. Видит на обратной стороне век кадрами с прошлого раза. Когда Джисон швырнул чертов кошелек. Но в этот раз Джисон не кричит и не остается стоять посреди комнаты с пустыми руками. Джисон наоборот тихо выдыхает и тянется к ладони. Минхо слишком быстро сдается, первым переплетая их пальцы. Джисон тихо поет себе под нос старую, совсем, как он сейчас говорит, не принадлежащую к истинному искусству песню, которую когда-то давно написал для Минхо. Со слишком веселым для их ситуации мотивом. Со слишком болезненно въевшимся в сердце текстом. Минхо не хочет это слышать. Не с этими словами. Не от этого Джисона. Того Джисона, который, улыбаясь, просил взять его за руку и обещал сделать самым счастливым, Минхо потерял навсегда. Этот Джисон, просто повторяющий слова давно заученной песни, не тот, кому Минхо смущенно признавался в любви, до хруста заламывая пальцы и до ранок закусывая губу. Пальцы потом болели, когда Джисон сжимал его руку в их первую максимально неловкую совместную ночь, а губа ныла и даже немного опухла, потому что они еще почти сутки не могли друг от друга оторваться, то и дело забываясь в поцелуях. И Минхо потерял все это. Безвозвратно. Потому что Джисон тогда ушел, а Минхо не остановил. И даже если у Минхо каким-то чудом получится уговорить Джисона пройти лечение, порвать с Хенджином и вернуться в нормальную жизнь, тот самый Джисон к нему не вернется все равно. Только его слишком многое пережившая тень, которой один вид Минхо будет напоминать о том, о чем обязательно нужно забыть. Чтобы двигаться дальше. Уже без Минхо. Который эгоистично этот момент оттягивает, уже в который раз находя номер мамы Джисона в телефонной книге и никогда не касаясь кнопки звонка. Минхо слаб и жалок, Минхо ворует то последнее, что у него осталось от его Джисона, когда жмется к губам младшего, проглатывая очередной четко произнесенный английский слог. Минхо ненавидит английский, но песни Джисона знает наизусть. А хотел бы забыть. Джисон отвечает жадно и голодно, и Минхо позволяет себе поддаться моменту. Он ничем Джисона не лучше. Такой же жаждущий и зависимый. Не знающий меры. Плюющий на последствия. Ради своего собственного искусства. С солнечной улыбкой, узкой талией и безграничным талантом.

💔💔💔

– Ты не посмеешь! – Джисон почти кричит, будто бы хоть на самую малость допуская мысль, что Минхо на самом деле может посметь. – Я уже почти нашел продюсера. Я буду звездой! Минхо уже жалеет, что этот разговор завел, – лучше бы притворился спящим и дождался, пока Джисон уйдет, – но вечно убегать не получится. Минхо знал, что так будет. Что стоит Джисону отоспаться, как легкая усталость сменится откровенной ломкой, от которой объятия Минхо никогда не спасали. Они наоборот будто бы ее только усиливали. Для Минхо как минимум. Джисон на абсолютно формальное предложение все же пройти лечение ответил ожидаемой агрессией. А на все еще для Минхо невыполнимую угрозу все рассказать родителям Джисона, неожиданной и почти глупой верой. Минхо даже немного удивился. Не то чтобы сильно. Джисон ведь уже почти ушел, а без Джисона Минхо чувствовать больше не умел. – И где ты этого продюсера нашел? – ладно, это на самом деле что-то новое, и Минхо правда пытается узнать так много информации, настолько это возможно, хоть и понимает, что защитить Джисона это все равно не поможет. – В очередном стрип-клубе? И что он по итогу от тебя хочет: песню или все же минет? Джисон, судя по тому, как он стучит никак не желающими надеваться ботинками, уже на грани. Минхо прикрывает глаза, чтобы не так отчетливо видеть, как он младшего с этой самой грани столкнет. – Что, завидно, что мой охуенный рот больше не твой? – голос у Джисона так похож на шипение, что со звуком шнуруемых ботинок почти входит в резонанс. – Ну, так-то ты его никогда и не заслуживал, детка. Минхо так старательно пытался стереть из памяти это обращение, что почти протер в своем мозгу дыру. Ничего так забыть и не смог, зато обнаженные нервы теперь вечно болели. Минхо слышит, как Джисон, справившись с ботинками, встает. Как натягивает куртку, в которой вчера приехал. Вообще-то принадлежащую Минхо. И с ключами от квартиры в кармане. – Джисон. Минхо окликает громко, хочет заставить куртку снять, – не так уж там и холодно, – или хотя бы выложить ключи. Но говорит совсем другое. – Перестань мне звонить. Джисон в ответ вызывающе давится смешком. Минхо рассматривает потолок, но все равно слишком отчетливо представляет, как Джисон ухмыляется. Своей новой улыбкой. – Да брось, детка, – Джисон почти поет, и это получается у него несправедливо прекрасно как для отвратительных в своей правдивости слов. – Ты на самом деле этого не хочешь. Иначе ты бы уже давно сменил номер. Джисон уходит, громко хлопнув дверью. Минхо, дотянувшись до прикроватной тумбочки, берет телефон. И, отключив беззвучный режим, снова ставит громкость на максимум.