о тебе, о тебе, о тебе

Влад вваливается к нему в квартиру ночью, когда он уже спит. Илья, всклокоченный, сонный, подрывается с постели с противной трелью звонка, путается в одеяле и ногах, на ощупь пытаясь найти тапки возле кровати, и, собирая плечами все углы, добирается до прихожей, забывая посмотреть в глазок. Тамбурный свет слепит глаза до слёз, но Илья всё равно сразу же узнает в тёмном, пошатывающемся силуэте Влада. – Илюшк, – говорит тот почти смущённо, будто стесняясь своего присутствия, – а я тут это… Илья не дослушивает, втаскивает его в квартиру за рукав, словно дитя малое. Хмурится, когда осматривает: вроде бы цел, а в глаза не смотрит, всё отводит куда-то то в сторону, то в пол, и жмётся к вешалкам с одеждой. Илья шарится по стене ладонью в поисках выключателя, стукает по нему с громким щелчком и не может сдержать поражённого вздоха. Влад цел-то цел, этого не отнять, но руки и рукава куртки у него все грязные, в разводах то ли от травы, то ли от влажной почвы. И чумазый, как чёрт, будто лицом зарывался куда. От него пахнет землёй: кладбищенской или нет, Илья не знает и знать не хочет, но факты говорят сами за себя. Хотя ещё пасёт и дешёвой водкой, так что, может, не всё столь однозначно: не просто так ведь его шатает. – Ты пил? — твёрдо спрашивает Илья, помогая стянуть с чернокнижника испачканную куртку. Того как-то по-странному бьёт мандраж: руки не сгибаются, словно деревянные, дрожат, не слушаются. Приходится постараться, что у сонного Ильи не выходит с первого раза. – Нет, — на удивление спокойно отвечает Влад, позволяя обнять себя на плечи и мягко повести в сторону ванной. — Откуп делал на погосте. Водка да деньга, ну, и кровь, конечно, куда ж без неё. Только сейчас Илья замечает, что его пальцы и ладони покрыты засохшей багровой коркой. Испуг на мгновение берёт верх, он останавливается, запинаясь, и чуть не валит Влада за собой – тот и так еле на ногах стоит, куда уж удержать два взрослых тела. Потом приходится взять себя в руки: ну что он, откупов владовых не видел, что ли? Видел, да ещё как видел, не очень-то страшно, если подумать: Влад сильный, Влад под контролем всё держит, и Толик его бесноватый в случае чего подсобить должен. Он ведь и похуже ритуалы видел, где и кишки, и кровь, и мясо, и монетки с трупов – в общем, чернуху всякую, в которую лезть боязно да и желания особого нет. А за Влада все равно страшно, особенно когда он вот такой: открытый, податливый, усталый, заляпанный землёй, с окровавленными руками и, видимо, лицом. – Ты не переживай, Илюшк, – ласково бормочет Влад, правильно интерпретируя его заминку, – всё со мной нормально. Я б домой поехал, к себе, да вот что-то сюда потянуло. Голос у него такой… Илью дрожь берёт, он тянет за собой настойчивее, заталкивает в ванную и включает кран в раковине. Усаживает Влада на край ванной, пока настраивает воду потеплее, потом заставляет подставить под струю руки. Они у него оказываются неестественно холодными, Илья тщательно трёт, намыливает сначала жидким, а потом кусковым мылом, лишь бы поскорее отмыть да согреть. Влад дышит ему куда-то в бок, глубоко, но ровно, и дыхание у него на контрасте горячее-горячее, позволяет своими руками вертеть так, чтобы удобно было. Илья тянется за маленькой мочалочкой, и носом Влад утыкается в рёбра, трётся едва заметно – он у него тоже ледяной, раскрасневшийся, грязный, пачкает чистую ткань пижамы. Илье, честно говоря, всё равно: футболку постирать можно или новую купить, а Влад у него один такой. – Ай, блин, ну, Илюшк, – шипит Влад на прикосновение жёсткого ворса, – нежнее три. – Нежнее не ототрётся, терпи, – командует Илья бесприкословно, и тот, на удивление, замолкает и снова горячо начинает дышать в бок, только уже, не стесняясь, приваливается лбом и глаза прикрывает. Илья мокрой рукой быстро гладит его по волосам, затем возвращается обратно к ладоням и добросовестно возит мочалочкой по красной от кипятка и трения коже. Думает: ну, бедовый Влад, какой же бедовый, вот как так можно-то, а? Хоть бы сказал кому, что на погост собрался, так не же: молчит, как партизан, и до последнего тянет. А если бы не доехал к нему? А если бы он на съёмках был? Так бы и ломился в пустую квартиру, пока не окоченел от осенних морозов на преддверном коврике? Что тогда Илья бы делал? Как бы он дальше-то? – Громко думаешь, – прерывает поток его хаотичных, истеричных мыслей виновник, смеётся тихо и хрипло — простудился, наверное. — Давай потише, башка трещит. – То нежнее, то тише, – ворчит он, лишь бы отвлечься от назойливых страхов. – Всё-то тебе не так. – Чего это не так, а? Всё так, всё так, – вяло парирует Влад, ойкает, когда Илья особенно сильно давит на мочалку. – Хотя нет, сейчас вот вообще не так. Ставлю пятёрку по десятибалльной. – Мне или мочалке? – Илья улыбается: шутит – значит, оживает немножко и не врёт, что всё не так смертельно, как он себе напридумывал. – Тебе-то десяточка всегда, Илюшк, кому ли не знать, – Влад плечами жмёт, мол, какие вопросы – такие ответы, встаёт, пошатываясь, бёдрами для устойчивости жмётся к раковине, оттесняя Илью. – Иди давай, я умоюсь и выйду. Нормально уже. Отпустило. Илья не выходит, хотя, наверное, надо чайник поставить, чтобы погорячее и прямиком из ванной, но он лишь отшагивает чуть-чуть, на полшажка, и придерживает за талию, пока Влад, наклоняется, чтобы намылить уже чистые ладони. На мгновение их взгляды встречаются в зеркале, и Илью затапливает неконтролируемым ужасом: у Влада глаза не его, а какие-то чёрные, лукавые, неестественно горящие, такие глаза, которые Илья в жизни ни у кого не видел. Влад замечает его оцепенение, быстро опускает голову, прерывая зрительный контакт, хмыкает: – Не смотри пока, Илюшк, не зря ведь прятался всё время, – и брызгает себе в лицо. – Нечего на дурь смотреть, не надо оно тебе. Илья сглатывает, пытаясь отойти от пережитого шока, но не отступается, лишь сильнее руки на талии сжимает, только теперь то ли для собственного спокойствия и устойчивости, то ли для того, чтобы Владу показать, что ему не страшно вовсе, а это он так, с непривычки, от неожиданности. – Да страшно, не ври, – отмахивается Влад от его мыслей, как будто от назойливой мухи, – всем страшно, когда впервые. Мне тоже было, не ссыкуй. Ты Толику нравишься, это он здоровается так. Ну, думает Илья, считая до десяти про себя, если Владу было страшно, то неудивительно, что он тут едва ли не поседел. И Толику он, вроде как, симпатичен, значит, и убивать не будут, что тоже не может не радовать. В целом хорошо, что это, оказывается, Толик балуется, а не какая-нибудь неизвестная бесятина с погоста. Что бы он с ней делал в своей квартире тет-а-тет? Влад, конечно, рядом: уставший, но в обиду бы явно не дал. Хотя кто эту нечисть знает: спряталась бы где, подождала, затаившись, пока чернокнижник уйдёт, а потом бы житья ему не давала. – Вот лучше бы ты свою фантазию в другое русло пустил, ей богу, Илюшк, – фырчит, разбрызгиваясь, Влад с усмешкой. – А ты не подслушивай, – тушуется он. – Мысли на то и мысли, что их вслух не проговаривают. – Не могу, – виновато улыбается тот, – оно само сейчас, так что… И Илья специально, с насмешливой язвительностью, думает о всякой дури. О том, что Владу идёт бежевая водолазка. О том, что только дураки идут на погост возиться с землёй в бежевой водолазке. О том, что у Влада глаза красивые даже когда в нём Толик – и целесообразно ли их разделять и говорить, что Толик вошёл во Влада или всё же Влад его пускает в себя. О том, что улыбка у него такая, что колени иной раз подгибаются и во рту пересыхает, и вообще он весь какой-то такой вот магнетический, притягательный, как будто приворожил: кроет вот уже четвёртый год и останавливаться не планирует явно. Да и несмотря на то, что Влад у него с ебанцой откровенной, всё равно отпускать его не хочется, а только поближе подпустить, за пазуху. Влад, посмеиваясь над ним, на последнем вдруг серьёзнеет. Выключает кран, утирается свитером и на неловкое возражение 'полотенце же есть' лишь кривит губы. – На кухню пошли, – направляет его Илья, когда они выходят из ванной. – Чай пить. – Не хочу, — тут же артачится Влад, уже пришедший в себя если не окончательно, то основательно. – Спать пошли. Диван есть? У Ильи дивана нет, есть только двуспальная кровать и красноречивый взгляд 'ты серьёзно?'. – Первый раз, что ли, – говорит он с нескрываемым сарказмом и кивает на дверь в спальню. – Сам знаешь, куда идти, я всё же заварю чай. Чистая одежда на верхней полке, возьми переодеться. – Спасибо, – отвечает Влад почти что шёпотом, отчего у Ильи озноб по коже ползёт. – Жду. – Ага, я скоро. Чайник кипит медленно, хотя воды там едва ли на две кружки хватит, Илья успевает достать заварку и бросить по пакетику на фарфоровое дно, поискать печенье, которого изначально не было, и найти икс-икс-эль упаковку шоколадных вафель по акции, которую ухватил в порыве 'ну а вдруг надо будет'. Есть в постели он не хочет, он в принципе есть не хочет, но Владу надо, а Влад не будет уже без него. Упаковку он пихает под мышку, берёт по кружке в руку, лавирует между столом и холодильником, бедром открывает прикрытую дверь. Влад, переодетый в его запасной спальный комплект, сидит на кровати полулежа, укрывшись одеялом по грудь, и пялится на пол. Под нос тоже, кажется, что-то бормочет, но как только слышит скрип и шаги, сразу же замолкает – с Толиком, наверное, разговаривает. – Держи, – протягивает Илья нагревшуюся кружку во всё ещё подрагивающие пальцы. – Сейчас вафли открою. Он шуршит упаковкой, протягивает шоколадный прямоугольник Владу, а тот, дурной, вместо того, чтобы взять нормально, откусывает прям так, с рук. Илья не сдерживает смешок, кусает тоже и на удивлённый взгляд отвечает: – Так вкуснее. Больше они не разговаривают, сидят в тишине и сюрпают чаем. Илья время от времени лезет в упаковку за новой вафлей, Влад, словно заворожённый, за этой вафлей тянется, Илья ждёт, потом отзеркаливает, жуёт, и всё по новой повторяется. Есть в этом что-то домашне тёплое, и дело тут не в кипятке в стакане, это Илья точно знает. – Не могу больше, стоп, – стонет Влад, когда чая не остаётся, а вафель на двоих они наедают штук двенадцать. – На ночь обжираться вредно. Илья смотрит на часы, которые в темноте комнаты мигают электрическим циферблатом. Три тридцать три. Замечательно. — Чисто технически, мы можем засчитать это за завтрак, – предлагает Илья. – Не, — протестует Влад, – нормально. Что может быть лучше ночного жора? Много чего, вообще-то. Как минимум то, что Влад сейчас с ним в одной постели, и это согревает сильнее, чем пуховое одеяло и одеяло из верблюжьей шерсти вместе взятые. – Давай спать, – вместо этого говорит Илья, заползая под одеяло практически весь. – Тебе надо завтра куда? Я будильники выключил, выходной. – Не, – повторяется Влад, тоже устраиваясь удобнее на своём месте, – я поэтому и на погост попёрся. Ну, что не надо никуда. Илья кивает, зная, что Влад увидит, гасит свет, и некоторое время они лежат в комфортной тишине, пока Влад к нему вдруг не поворачивается. Илья поворачивается следом, чтобы видеть его в полутьме комнаты, и глаза у того нормальные уже, владовские, но всё ещё блестят изнутри. – Ты это, – неловко выговаривает Влад, – прости меня, что я, ну, так внезапно, как снег на голову. Не дал выспаться нормально, ещё и нянчиться заставил, как с маленьким. – Всё в порядке, в любое время, – без доли иронии и сомнения отвечает Илья. Губы сами собой растягиваются в улыбке, и даже так он чувствует, насколько она выглядит приторно влюбленной и очарованной. – Я серьёзно, Владюш, не смейся. – Я и не смеюсь, – хмурится Влад на его ответ, потом вздыхает тяжело и устало. – Просто ты прав: я ведь с ебанцой ещё той, зачем тебе такой нужен, а? Проблем своих мало? Илья закатывает глаза и едва ли не засыпает: тоже устал, тоже спать хочет, но Влада успокоить хочет больше. Хороший он у него, только мнительный иногда: как перемкнет, так всё, пиши пропало. Надо направлять на путь истинный, пока окончательно не заплутал. – Мне всегда такие нравились, – говорит он с ласковой нежностью, которую уже и сдержать-то не получается. – Правда, бесноватых ещё не было, но так ведь даже лучше. Будешь первым. – Влад на этих словах светится, похожий на начищенный медняк, довольный, хотя и думает, что по нему не видно, но Илья его читать быстро научился, такое скрыть уже непросто. – Что до проблем: мало их или много – вообще не важно, пока ты рядом. Мы люди взрослые, оба понимаем, что их решать надо по мере поступления. Пока не вижу ни одной, с которой не мог бы справиться. Влад на это молчит, только улыбается странно, пока Илья не узнает в этой улыбке свою собственную – всегда узнавал, вообще-то, но сейчас это чувствуется почему-то особенно остро. Хочется рассмеяться по-детски счастливо, но он лишь отвечает на улыбку улыбкой и ждёт, скажет ли Влад вообще хоть что-то. Думает медленно, уже окончательно сонно: глаза у него всё же не от Толика светятся, они сами по себе такие, чисто владовские. Он всегда с чертинкой был, ещё до Толика, и сильный тоже до Толика был, просто не видел, а Толик помог рассмотреть, кем бы он там ни был. Надо, наверное, при следующей встрече спасибо сказать, что уберёг, теперь уж Илья о нём позаботится как следует, как надо, как Владик того заслуживает, даже если упираться будет. Илья надеется, что не будет. – Не буду, – обещает Влад вслух, и в голосе его слышится необычная лёгкость. – Ну, может, иногда и из вредности, ты ж знаешь. – Знаю, – соглашается он. – И готов к этому. — Ну, раз готов, Илюшк, то руку давай. Илья сначала находит под их общим одеялом владову ладонь, вкладывает в неё свою, сжимая и чувствуя, что в ответ сжимают тоже, и только потом запоздало, уже в полудрёме, спрашивает: – А зачем? Влад смеётся грудным смехом, словно дурной, перехватывает руку под недовольное ворчание так, чтобы сплести их пальцы, и отвечает совершенно серьёзно и, кажется, довольно: – Чтобы твой сон стеречь, Илюша. Засыпай. И Илья действительно засыпает и спит так спокойно, как не спал, кажется, ещё никогда в своей жизни.