Апофатия

Голод — симптом отчаянного отсутствия. Мистер Съеденный — дыра в мире на месте того, кто был Свечой. Открытый кровавый болезненный шрам. Не жив, не мёртв, сплошные "не" — как вверху, так и внизу: последователи повторяют судьбу своих богов, и наоборот. Сам принятый за божество людьми Третьего Города, он воистину был таковым, как и низвергнутый небожитель был теперь слугой, послушно открывающим зеркала всем тем, кто хотел познать изнанку реальности. Продолжался вечный вальс двух сторон, меняющихся местами, взаимно перетекающих, неспособных существовать друг без друга; пожалуй, это тоже могло называться любовью. А любовь — голодом. ...Безумие и жажда Искателей Имени достаточно остры, чтобы создать из них лезвие, способное отделить истинное небытие от того, что существует, пусть и лишь во снах, чувствах и мечтах. Прорезать невозможные врата – ведь ни одна закрытая дверь никогда не могла остановить того, кто сейчас планирует это амбициозное преступление. Обвитый колючими лозами Искатель судорожно всхлипывает, не понимая, что с ним собираются делать. Тени кошмаров подползают и лижут его слёзы, так осторожно, как будто сами боятся людей, и только беспомощность очередного пойманного лондонца даёт им приблизиться. — Ш-ш... Скоро станет намного легче, обещаю. Голос добавляет ещё что-то на языках, неизвестных Искателю. Терзающее давнее страдание действительно уходит, перетекая в форму, похожую одновременно на огромный загнутый зуб чудовища и на жертвенный нож. Пока у того нет рукояти, невероятная острота ранит даже самого мастера, пытающегося взять созданное орудие. Порез на руке сразу затягивается. Из земли, куда падает капля крови, за считанные минуты прорастает и распускается алый мак, как будто так и рос среди остальных цветов Сада Кошмаров. Розы, тюльпаны, ликорисы, амаранты — все они красны. — Если голод — это мучительная пустота, то можно ли забрать пустоту? И что остаётся на месте пустоты? — спрашивает хозяин Сада, рассматривая лезвие, такое тонкое, что заметить его удаётся только по отблеску, когда он поворачивает его. — Нет, вопросы не тебе, я просто размышляю вслух. И это тоже не для тебя. Тут ты в безопасности. Спи. Отдохни... Как не поддаться, когда трава (кровать?) такая мягкая, лунная ночь (но откуда в подземьи луна?) такая прохладная и тихая, а страхи и заботы превращаются в шныряющих по камням (узорчатым обоям?) безобидных ящерок, от которых так легко отмахнуться? И всё это досталось (почти) бесплатно, в то время как кто-то другой за ключ от номера-люкс отдал бесценную Невозможную Теорему. Ту нельзя было записать никакими формулами и объяснениями. Наяву пришлось извлекать её напрямую из памяти. Но здесь достаточно лишь немного воображения, чтобы развернуть её, как свиток или ткань. И разметить линии, которые не могли бы логически соединяться. И наглядно решить, как по ним резать. "Уж это-то я умею." Менеджер тяжело вздыхает, собираясь с духом. Его руки помнят ритуальный клинок жрецов и гаруспиков Перекрёстков. Несмотря на то, сколько боли оно принесло ему в прошлом, он столетиями хранил и оттачивал искусство оперировать тело и разум, сердце и душу, сны и реальность. "Должно получиться."