66

      Он его, кажется, поначалу боялся. Но это так давно было. Как будто целую вечность назад. Пробуждался и с криком, и наотмашь ударял по тьме кулаком, по тому месту, где только что шептало существо, но никакого препятствия рука, конечно, не встретила, и осталось только, тяжело дыша и обливаясь потом, пытаться заставить себя заснуть, но сон как рукой смахнуло. Почему он сам решает, имеет его тело материальную оболочку или его здесь вовсе нет. Словно бы он поспал, но он уже сто лет не спал. Забыл, что такое спать, подрёмывает иногда урывками. Не прошедший ещё ужас колотит в висках с такой силой, что в желудке мутится. И хотя спустя час сон всё-таки накатил и даже стали слипаться веки, не отпускал страх снова увидеть это, снова услышать, что оно говорит. Как ему на ухо шепчет что-то, о чём он даже думать не хочет. Недавно рассказывал о том, как забить нужно дозу — странное, он даже проверять не стал, правда ли это, потому что... А зачем ему знать?       Страх стал его телом и мыслями, страх в ночном дожде морзянкой выстукивал проклятья, страх с первыми бледными лучами погнал его в церковь. И только когда оказался на священной земле, понял, что не понимает, от чего конкретно сбежал. Не от самого ли себя, что выдумал себе ночной кошмар? Ругающий и кусающий. Пустыми и красными от недосыпа глазами тупо пялится на какую-то икону, кого уже неважно, просто кажется, само ощущение, запах и звуки рядом, покачивание пламени сотен маленьких свеч его защищает от чего-то неведомым образом. Неважно, с кем здесь говорить, адресат в любом случае услышит, и он говорит молча и не размыкая глаз. С ней говорит. Говорит с родителями и, возможно, даже с богами. С высшими силами и всем, что может услышать, просто-напросто засоряет эфир собственного сознания и снова и снова рассказывает ей, как стало без неё пусто и как превратилась в страшное эта пустота, стоило ему закрыть глаза. Само это гудение собственного голоса в голове, душа этого места теплом и сладким ароматом закрепляются где-то внутри, и становится легче. Даже уходя отсюда, он всегда будет под присмотром. Даже не будучи сильным, чтоб отомстить, он силён внутренне и будет таким всегда, куда бы ни пошёл, пока знает, что, что бы ни случилось, однажды он попадёт в хорошее место. Может он однажды он встретится там со всеми, с кем сегодня говорил, однажды он её снова обнимет, и она уже не потеряется, и это осознание тепло горит в груди и ощущается исходящим от собственной души светом.       Удалось без содрогания зайти снова в ванную комнату, удалось посмотреть на себя в зеркало, без опаски сомкнуть веки. Это внутреннее свечение освещает мрак настолько, что тьме до него не дотянуться. Будь что будет, тьме никогда его не напугать. Но тьма опускается рядом, как туман. Только подумал, что отпустило. Ночью снова начинается дождь, и, выстукивая по крыше одному ему ведомые сигналы, звучит в сердцебиение самой темноты. В звуках мерного дыханья соседей, звуках шелестящих в голых ветках капель, в звуках попрятавшихся на чердак крыс и голубей, в гудении воды в канализации и звуке собственного пульса в ушах оно собирается, и с донёсшимся из форточки сквозняком его касается странный запах. Что-то сладкое и холодное, будто жвачка или сироп от кашля. А потом появляется Оно. Почему он пахнет мятой? Мерзкое ощущение присутствия чего-то рядом. Как тяжестью наливаются пружины матраса рядом, как вдавливается в простынь собственное тело, и как нечто отчётливо касается плеча. Будто ладонью. А тёплое божественное свечение перед ужасом, льющимся по коже мурашками, оказывается слишком мало и ничтожно. — Ну как сходил, котик? — Оно спрашивает, хотя и прекрасно знает, что юноша не ответит. Оно, напротив, лишь больше наслаждается тем, что он не ответит. Оно может глумиться и издеваться, и сопротивления не встретит, и ему это нравится. — В ваших церквушках так мило, бабушки в платочках ходят. Сначала котят в деревне топят, вот прямо таких, как ты, топят пачками, а потом ручки эти складывают вот так... — Слишком поздно Лёша понимает, что его руки не под одеялом, потому что он протягивает ладонь и складывает вместе его руки, будто в молитве. — Покажи мне, как ты это делаешь? Прочитай мне молитву, вдруг я исчезну?       Зажмуриваясь и стараясь абстрагироваться от ощущений собственного тела, он старается нащупать внутри это ощущение Света. Вспомнить, какое оно нежное и тёплое, но рядом со страхом слишком мало и уязвимо, а потому он поджимает губы крепче и, надеясь, что оно не завладело пока его мыслями, про себя вспоминает молитву. Забывает слова, запинается, путается, но снова вспоминает и молится, и, кажется, отступает холод и тяжесть, легче становится, и сладкий аромат почти не ощущается, но снова ухо ранит усмешка: — Всё правильно, милый. Как там было? «И оставь нам долги наши, как мы оставляли должникам нашим», правильно? Очень хорошо, очень красиво. Хотя и не помогает нихуя, конечно, но ты молодец, расскажи мне ещё. — Оно наклоняется, и Лёша готов поклясться, что почти тепло и влажно обводит кончиком языка мочку его уха. От мурашек, кажется, каждый мелкий волосок встал дыбом, и тело сковало холодом. — Чем ты помог этому миру, маленький герой? Помолился, помогло это что-то изменить? Ты не можешь спасти даже самого себя, думаешь, всё будет иначе, если ты станешь работать в полиции? Лёша от холода вздрагивает и замирает, напуганный ещё сильнее. Ощущение холода и влажности на самом кончике уха нарывает маленьким гнойником (вымышленным, конечно), а голос продолжает прохладно затекать в ухо и заполнять собой тело изнутри. — А вот этот псих со взрывчаткой уже стольких спас. Вернул деньги вкладчикам, сколько мог, утолил их жажду крови. Чувствуешь её, сладкий? Я знаю, что да. Ты любовался моей смертью из первых рядов, но тебе не хватило, ты захотел бы ещё, да? Хотел своими вот этими ручками глаза мне из черепа выдавить. — Он мягко скользит ладонью по костяшкам пальцев и ощущается на коже бархатом. — Чувствуешь вот эту раскрытую пасть внутри себя, которая жрёт тебя изнутри и ежедневно, ежесекундно говорит, как ненавидит всё вокруг. Расскажи, как мечтал поубивать каждого, кто рассказал тебе, как сочувствует? Блять, как тебе не стыдно, маленький ты жестокий ублюдок? Все эти сочувствующие взгляды. Поддержка, их тепло, объятья. Они тебя сдавливают, как маленький асфальтоукладчик. Ты ненавидишь их за то, как лишают тебя права быть жестоким? Расскажи мне, как ты ненавидишь. Расскажи, кого ненавидишь больше всех, хотя он умер на твоих глазах. — Что ты, блять, от меня хочешь? — Прерывает он поток сознания, мало ли он ещё до чего-то додумался. Странно, но ребята от его возгласа не проснулись. — Чтобы что-нибудь сделал. Прекратил сам себя загонять. — Тебе есть дело до меня? — Послушай, мне ни до кого дела нет, но не могу я оставить тебя возбуждённого. — Чего? — Если ты заявишь о себе, ничего по сути не изменится, но ты-то будешь знать, что ты не такой как все. — Что значит заявлю о себе? В интернете что-то напишу? — Нет, это почти ничего не изменит. Тебе нужен физический памятник. Чтобы ты понял, как жить в этой стране, и тебя в этом что-то не устраивает. Мысль о том, что чел может сбить твою сестру и ничего ты не сможешь сделать, выводит тебя из себя. Это по сути ничего не изменит — ты просто заявишь о себе как о том, кого текущее положение дел не устраивает. — Тебе-то это зачем? Чумной Доктор же убил тебя. — Будем считать, что я переродился. Смерть здорово меняет ценности. Я почти новый человек… — Он проведет по его уху дорожку, как будто его лижет, и это морозно, потому что он вроде говорит о действительно важных вещах, а весь его мир превратился в его, Лёши, ухо. Жутко. — После смерти матери папа́ хотел меня сдать в детский дом… Он невольно представляет себе его участником обычных будней. Они, наверное, не дали бы ему выжить. Или он завёл бы себе дружков, и они держали бы всех вокруг в страхе. — Ты бы до меня домогался? По ощущениям, уже много лет он вместо того, чтоб спать, просто смотрел в свою стену. Он эту стену, кажется, наизусть уже выучил, да так, что не понятно, смотрит ли в неё или на внутреннюю сторону собственных век. Это успокаивает, а тут этот появился. — Гугл скоро запускают дроны, чтоб снимать сверху для «карт». Ничего уже не понимает, если он снится, то почему Лёша буквально за собственной спиной слышит, как в наушниках кто-то из братьев что-то слушает, а другие тихо шепчутся. Видимо, так долго не спал, что галлюцинации с реальностью смешались. — Даже если ничего не можешь изменить, ты ведь можешь заявить о том, что происходит. Это ведь весь мир увидит, знаешь?.. — На хуй… — Произносит одними губами, а Оно только веселится. — Да не будь ты душилой, я же знаю, что ты только притворяешься хорошим мальчиком, а сам чудовище пострашнее некоторых. — Отвали. — Точно, только меня уже нет, это Чумной доктор сделал, а ты что сделал? Рыдал? — Если бы у меня была возможность, отомстить, я бы это сделал. — Уверен, что так ты убил бы меня сам, но ты не сделал этого, не успел, а теперь винишь себя в этом, значит время учиться на своих ошибках.

***

      В участке ненадолго приподнялось настроение. Только немного страшно было, боялся, что узнали про «ЧУМУ», но разве можно это назвать преступлением? Но оказалось всё куда проще, его подозревали в убийстве Гречкина, а Лёше на этой пародии на допрос смеяться хотелось — раз допрашивают его, значит, настоящего преступника они не нашли и, скорее всего, не найдут — устроить такое шоу возле дома с камерами и выйти сухим означает всю полицию, как котят, натыкать носом в ссаньё. Сложно было не смеяться и вслух не сказать, как он рад находиться здесь. Это случилось возле дома, напичканного камерами, а они Чумного доктора так и не нашли, по таким горячим следам, вот это маркер качества работы полиции, а значит, эта полиция его точно не поймает и вот за эту чушь. Вот этому так называемому Грому аж распирало, как хотелось сказать об этом. Даже смешно стало от того, как сопротивлялся, боясь преступить закон, написав коротенькое слово на одной из крыш, а оказалось, они дела даже более серьёзные дела раскрыть не способны. — Погоди, — задерживает его этот полицейский, когда он уже собирается свалить, а Лёша уже чувствует, что вот этим вот касанием плеча чувак в нём что-то таки надломил. Сейчас он ему всё расскажет. — Знаете, почему всем нравится «Чумной доктор»? — Юношеский максимализм. Кровь бурлит. — Легко вам всё неудобное списывать на возраст и гормоны, но вы же сами понимаете, что обделались, и теперь и доктор над вами как над детьми глумится. — Ты в полиции, не наговори себе ещё на статью... — одёргивает Игорь и нервно глядит на кого-то из коллег, кто на эту сцену уже с интересом уставился, так что он заводит Лёшу за угол и прикрывает за ним дверь, а тот снова ухмыляется. — Боитесь, что увидят? — Как бы хотелось заехать ему по физии. — Вот именно, тебе шестнадцать, если сядешь, можешь с жизнью вообще попрощаться. — Семнадцать, и я уже попрощался, знаете почему?.. — Поделись-ка соображениями… — Поглядите, как он выглядит, как будто заинтересован, но это такая клоунада, что тошнит. Он специально паясничает? — Как вам по ночам спится-то? — От недосыпа ли, от нервов ли или от ночных бдений, но его носа ободряюще коснулся запах краски с баллончика, оставшийся на рукаве. — Вы же понимаете, что вы его отпустили… — Я действую согласно букве закона. Ну, более или менее… — Клюкве закона, — передразнивает он и любуется, как скривилось лицо у этого полицейского, потому что только в интонации услышал, как будто он сказал на самом деле вовсе не это. Он бы сказал пожёстче, но он находится в участке. — Вы посадили его в камеру, а потом сами же оттуда отпустили, и как вам? — Ты сам всё слышал, алкоголя не было... — Какой к чёрту алкоголь. Вы не позволили мне его избить, помните? В день суда вы меня остановили, а что случилось бы, если бы не?.. — Ты бы к нему даже приблизиться не смог, а если и смог бы, сам бы сел, а он что? Максимум попал в больницу. Лёша про себя мрачно ухмыляется — помнит, какой хрупкой и дёрганой тварью тот был, будто одного удара хватило бы, чтобы он вышел победителем, и, похоже, полицай того же мнения. Как ваза от Lalique — бессмысленная красивая стекляшка с переплатой за пафос, которую даже порывом ветра может разбить. — В больницу! — Он кивает с каким-то злорадным торжеством. — Но больше не сможет. А всё потому, что вы, дядь-Игорь, отпустили его. — Лицо Игоря в этом освещении, кажется, даже чернеет, но Лёша ему расслабиться не даёт, потому что от недосыпа тормозов в мозгах как будто совсем не осталось. — Если бы вы посадили его или позволили мне отправить его в больницу, Чумной доктор не прикончил бы его. Можете считать, что причастны к смерти Гречкина. — Парниша, я понимаю, тебе обидно, но это-то ты как сюда привязал? — Ну скажите мне, что я не прав!.. — Я тебе вот что скажу. Если все будут друг друга убивать по своим собственным морально-этическим соображениям, мы тут перемрём все. Не будет уже никакого смысла ни в церкви твоей, — он показывает пальцем на его грудь, где под майкой висит крестик, но его он не афишировал. Догадался, что ли? — Вот поэтому за вас Чумной доктор решил стать грешником. — Не надо... — перебивает он. — С ума не сходи. Разве Чумной доктор не обычный шизофреник? Кто сказал, что он лучше знает, кому стоит умереть? — Разве вы сами не знаете? Разве вы сами не прикончили бы Гречкина и ему подобных? Или это вас лишит работы? — Вот это и называется юношеским максимализмом. Ты видишь только тварь, которая убила твою сестру, но эта тварь тоже была человеком. Как ты. Вот такую же группу мог слушать, комиксы читать, мог жертвовать деньги в фонд благотворительности. Человек не только одна его сторона. По странному стечению обстоятельств этот разговор ему не нравится, потому что что-то внутри него что-то его мучит, и не совсем понятна его природа. — Значит и Чикатило не одна сторона? — И он тоже. — Вы сами себе не верите. Застывает Игорь и внимательно глядит ему в глаза. Тот поджимает губы, хочется и, кажется, нужно что-то сказать, но, видимо, ему хватает совести себя сдержать, либо ему сказать попросту нечего, так что юноша великодушно оставляет его с этим бременем на плечах и летит оттуда домой, лёгкий, будто сбросил с себя какой-то груз. Только радость быстро отпускает. Будто прохладный воздух отрезвляет или потому что снова смеркается. Или потому что ничего так и не изменилось. Как был день привычно промозглый, так и остался. Как будто только теперь стало доходить до самого Лёши, чего он там наговорил, будто он не уверен, что Гречкину стоило умирать... Тяжёлая мысль. А если бы он не умер, что бы случилось?.. Он бы откинулся с зоны и жизни ему не дал и нашёл бы его в любой точке мира. Точно бы нашёл сам или отправил своих братков искать Лёшу.

***

Ребята занимаются каждый своими делами, пока Лёша старается скрыть дрожь в пальцах за чтением учебников, хотя и смутно видится, что сегодня он собственному интеллекту не поможет. Почему любое общение с ним, даже самое небольшое, заставляет думать об этом? О смерти Лизы, себя, о смерти в целом. Конечно, люди обычно разносторонние, и не может человек полностью быть гнилым, но сейчас, скорее всего, он это понимает, и он тоже поверит однажды, что тьма не бесконечна, и даже Гречкин может на том свете однажды её искупить… Но, видя эту зубастую улыбку, он уверен, что даже он однажды даже он молился. Когда оставалось совсем чуть-чуть и понял, что закись азота не сработала, он понял для себя, что это ему не поможет. И отдался на растерзание богам. Как в тот самый последний момент перед его смертью. Может, он бы принял его религию и стал лучше... Но сейчас он о том только и может думать, что это зло неогранённое и первозданное. Такое, что всё вокруг отравило собой, потому и он теперь с каждым днём становится всё большим злом, и то, что по ночам проходит, его закономерный продукт. Позволит своей вере дать брешь и сразу же окажется уязвим для «лукавого». Нужно сегодня отоспаться.       Он суёт в уши наушники и наудачу обновляет «Гугл-карты», чтобы проверить. Конечно, для обновлений пока рано, но здорово будет успеть сделать скриншот надписи со спутника, пока её не закрасили. На уголке его телефон оставил кляксу белой краски, немым напоминанием о том, что он сделал, и это радует. Но ещё больше радуют новости. Никогда раньше не интересовался ни политикой, ни жизнью города, а теперь несколько раз на дню проверяет паблики и каналы на предмет сливов информации о Чумном докторе. Их нет — треугольник с пустыми глазницами по-прежнему неуловим и по-прежнему горит внутри маленьким огоньком надежды. Что, если всё теперь поменяется? Что, если такие маленькие, как Лёша, люди всё-таки сумеют разжечь целое пламя? Что же окажется сильнее тогда — они или правительство? — Может, фильмец глянем? — Спрашивает кто-то из братьев, а Лёша немного внутренне завидует тому, что они могут себе позволить «глянуть фильмец» в отличие от него, который почти по всем урокам «просел» и подтянуть теперь нужно почти всё, а материал в голове ни в какую не усваивается, хоть молотком себе в ухо вколачивай. — Я ужастик скачал, со всякими убийствами. — Миш! — укоризненно восклицает кто-то, и Лёша не видит, но готов поклясться, что несколько пар глаз сперва строго вонзились в Мишу, а теперь своим мерзким сочувствием и участием дырявят дырки в его учебнике. Конечно, он был рад и благодарен тому, что все кругом «вошли в его положение», потому что нормально функционировать он бы точно не смог и собственной скорбью сам обратился и существовал как огромная склизкая куча скорби, но это слишком страшно и больно — оказаться буквально живым мертвецом и знать, слышать и чувствовать, как они с ним носятся, как курица с яйцом, при нём разговаривать стараются тише, музыку не слушать, не звать его на прогулки, и даже ругани как будто стало меньше, а ведь раньше они, как нормальные парни, дрались минимум раз в несколько дней просто потому, что вот такая вот у парней модель социального взаимодействия — иногда бить друг друга до кровавых соплей, а через час будто ничего бы не было и рядышком курить. — Заебали вы, — хмурится он и откладывает учебник. — Я что, хрустальный какой-то? — А потому что ты жопа карамельная. — Хотите ужастик — смотрите, я-то что? Не помешаю. — Ничего. — глядит на него Геша обеспокоенно, так что хочется в самом деле пойти и сломать ему что-нибудь, но вместо этого Лёша поднимается со своей кровати. — Знаешь что? — Он садится рядом с Мишей, пихнув того задницей в плечо, чтоб подвинулся, и выжидающе всматривается глазами в его ноут. — Я так-то среди вас всех больший любитель ужасов, так что приземлили свои сраки, и будем смотреть. Удивительном даже грустно, что они его не звали, а ведь за хорошим фильмом можно хорошо отвлечься, даже когда Яша даёт свои ценные комментарии, Миша вставляет ценные ремарки, а Геша раздаёт не менее ценные маты и удары за то, что они отвлекаются, но даже в Яшином бормотании можно почерпнуть что-то ценное. Они смотрят про маленькую девочку, у которой появился вымышленный друг. — Я слышал, что такие «вымышленные друзья» могут навредить человеку. — Это хуйня, не могут. А тут «вымышленный» на самом деле демон, и он может. — Вымышленные друзья — продукт твоего собственного сознания, и общаться с ним всё равно что общаться с самим собой. — Чот душните опять, — говорит Геша, но его почти не слышно. — Смотрите, блять. — Это не так, потому что ты по-разному можешь фильтровать жизненный опыт через свою личность, а вымышленный друг может синтезировать всё совершенно иначе... Чот душно сейчас сказал, согласен. — Это всё равно будет твой собственный порядок который уже прошёл первичную обработку когда ты его получил, мол это хорошо, это плохо, а у другой личности может по другому сложиться — что вот это хорошо, а это нет. То есть всё-таки вы одна личность просто синтезируете по разному. — Всё равно другая точка зрения может позволять посмотреть на вещи иначе, даже если они совершенно идиотские. Это, кстати, помогает людям становиться добрее. — Какая ты булочка. — Замечает Геша. — Но я серьёзно, так ты обсуждаешь или споришь с какими-то видениями, которые отличаются от твоих, «в споре рождается истина». Раньше Лёшу было не оттащить от таких разговоров, а сейчас ему почему-то всё равно, и он целиком погрузился в фильм. — Социального тут не больше, чем в общении с чат-ботом. — Чат-бот тоже чьё-то сознание. — С книгой общаться тогда полезнее, чем с этими вымышленными друзьями. — А может они на самом деле... — Книга не даст того социального опыта и… Я ебал в рот таких людей! — Замечает Миша от того, что героиня отправляется проверять, с кем там ночью разговаривает её дочка. — ...они на самом деле привидения? — Произносит кто-то, и ровно в этот момент Оно говорит. Оно приходит снова и мягко шепчет что-то на ухо, да так глубоко, что Лёша выстреливает пулей и мчит по коридору в ванную, лишь бы куда-то спрятаться, хотя и понимает, как это бессмысленно. Здесь даже атмосфера угнетающая, стены что-то гудят, а лампочка неисправная. В это время суток свет в корпусе приглушают почти полностью, оставляя только полумрак, а в этом туалете она давно сломана и постоянно мигает. Он утыкается лицом в ледяную воду и старается убедить, что слышит только шум воды, а не то, как эта тварь снова с ним разговаривает. — «Чума»? Милый, как это банально. Но в целом неплохо. Коротко и ёмко. Или тебе больше краски не хватило? — Чего ты хочешь от меня? Что не так? Это же ты сказал, чтобы я сделал. — И ты всё сделал правильно. Ты теперь можешь туда приходить, если настроение испортится. — Правильно по твоим правилам? — По твоим. Теперь даже в Африке люди будут знать, чем болеет этот город. А меня здесь даже нет. Или это отсылка на «Игру престолов»? — Почему ты здесь? Я знаю, ты сраная галлюцинация, что сделать, чтобы тебя здесь не было? — Не совсем так, но в целом очень близко... — Ты пустое место, вот что ты, а я пока ещё нет. Это я тебя здесь создал, ты исчезнешь если я прекращу думать. — Я могу исчезнуть, а могу даже выглядеть так, как тебе захочется, как раз таки потому что ты воображаешь меня. Могу хоть как Махатма Ганди выглядеть, если ты захочешь. — Он скалится, и от этой улыбки кружится голова, а Лёша придерживается за раковину, чтобы земля из-под ног не выскальзывала. Может всё, что хочет вообразить, но всё, на что ему хватает фантазии, это вообразить Чумного доктора.       Здесь эту тёмную огнедышащую фигуру с пустыми глазами. Он воссоздаёт внутри себя образ. Он в него влетел тогда, чтобы удержать от убийства Гречкина, но не успел. Он был на ощупь как каменный. Что-то странное, он, наверное, даже почти не помнит, что там на самом деле было. Фигура, которая от толчка даже не пошевельнулась. Фигура в чёрном. Она плевалась огнём, едва всё вместе Гречкину не спалила. Тёмная маска, почти непроницаемая. Маска с рыжими?.. Стойте… У него выглядывали волосы? Пустые глаза, чёрная кожа и рыжие волосы. Он представляет, как он выглядел, и медленно поднимает взгляд, будто на Него. Наверно, он сам себя обосрёт, если он будет в самом деле будет выглядеть как Доктор. — Почему ты всё ещё выглядишь как обычно? Выглядит как пустота — фигура в чёрном без глаз. Точнее, что-то вроде глаз есть, будто чёрные склеральные линзы. — Потому что ты только обо мне всё время думаешь. — Ядовито хихикает Оно. — Хотел бы не думать. — Тогда расскажи, о чём думаешь. — Оно подходит ближе и заглядывает в глаза. — Расскажи, кого ты видишь. Странно видеть, что он правда пытается посмотреть. Будто заживо тебе своей пустотой изжигает. Словно приглядываешься к пустоте. У Доктора материальные глаза, жестокие и вероломные, но тут пустота мертвенная, безликая, жуткая пустота. Они будто изучают, посему ты однажды умрешь. В этой атмосфере гудения труб и мигающей лампочки, кажется, становится как-то опасно, так что он вжимает голову в плечи почти неосознанно и смотрит в блестящие чернёные глазницы. Что, если сейчас он на самом деле уснул, а Это прикончит его здесь, а он уже не проснётся. Где-то трубы гудят, как раненное животное, пульсирует проводка над головой и исторгается вспышкой ярого света в больной лампочке, освещая его лицо. — Скажи, как меня зовут? Он не уверен почему, но чувствует, что не должен произносить его имя. Странное такое чувство — будто что-то произойдёт. Лампочка как будто другим светом сияет. Даже находиться с ним рядом жутко. — Что ты такое? — Ты прекрасно знаешь, что я… Только вслух назови.       Возвращается он в комнату, где все ещё не спят, поэтому, кажется, сам стал какой-то темнотой, и не хочется ни с кем разговаривать. Жаль только, не удаётся полностью очистить голову, потому что это снова шёпот снова заползет в сознание. — Ты ведь знаешь, это всегда будешь чувствовать себя так, всю жизнь проживёшь с этой болью, если всегда будешь отказывать себе…       Он не отвечает на этот комментарий, потому что не вполне понял, что значит «отказывать». В чём отказывать?..       Никто даже не спросил его, почему он не стал продолжать смотреть фильм, а когда он на секунду отворачивается от глядения в стену и смотрит по сторонам, они, оказывается, уже спят. А он даже не заметил.

***

      Снова он оказывается в знакомой церкви. Это место очищает. Он здесь был столько раз, что всё стало знакомым до того, что почти как дом родной, и сотрудники его в лицо узнают, и некоторые прихожане. Настоящее чудо, что на этих трёх с половиной стариках такая махина держится, хотя, конечно, по сути, не такая уж церквушка и большая, но это как со всеми помещениями — снаружи кажется меньше, чем внутри. — Всё грустишь, Лёшенька. — Спрашивает одна из местных прихожанок и механическим движением крестится, балансируя в руках своей бумажечкой. — Ну так… — Знаю, знаю, но ты бы и о себе подумал бы. Здесь, конечно, хорошо, но здесь всех ответов не найдёшь. Моих соседей дочка на психологиню выучилась, хочешь дам тебе номер? Можете поболтать. Лёша немного улыбается то ли от использования ушлой бабушкой феминитива, то ли от того, как явно его сватают, но вежливо отказывается. Он слышит молитвы из другого конца здания, но будто шёпотом. Очень успокаивает, хотя они не знакомы ему, как под завесой. Звучит расслабляюще. — Странно звучит? — Он оборачивается, но на месте бабушки никого нет. Как будто песня на него наступает, а потом отпускает. Медленно, но звучно, как покрывало обхватывает — что-то тебя убаюкивает. Молитвы вокруг него завихряются, раскачиваются, хотя он даже их не понимает. Звучит как шёпот растений. — Тебе что-то подсказать? — Откуда-то звучит голос, и он ищет источник звука, но почему-то не находит. — Вы где?.. — Рассказать про тот свет? — Он оглядывается, но звука там нет. Над головой, над иконой. Он бегло озирается по сторонам, но ничего не находит. Странное ощущение. — Как к вам обращаться? — Отвечает он. Кажется, это ненормально, когда рядом с тобой кто-то говорит, а никого нет. Тем более когда ты в церкви. Он любит посещать это место, но всё-таки немного побаивается. Вдруг узнают, что он не постился или о других грешках. — Ч-ш-ш... — отвечает он и вдруг видит отдалённую залу на втором этаже. — Иди туда. — Что? Странно идти за голосом в церкви. И не поймешь, то ли тебя в рабство продадут, или просто побеседуют с тобой о жизни. — Сюда… — Отвечает некто, и он ему повинуется, идёт. Он поднимется на второй этаж тихонечко, проверяя, нет ли вокруг служащих. Действительно, звучит это шипение будто ненастоящее, потому что хоров на втором этаже нет, но он звучит и очень успокаивает. Мелодичный голос, как будто в самом деле песни исполняет. Комната больше, чем он мог себе представить, — и звук тут такой особенный, как будто что-то его скрывает, так что звучат эти молитвы отдалённо. Странно, комната хоров пустая, ты что, за звуки снаружи? Сдавливают и медленно наступают. — Где вы? — Почему ты пришел? Тебе это интересно?       Ничего не понимает, слышит, как будто прямо вот рядом с собой этот звук, но подле него ничего нет. Думал, что из комнаты хоров звучит, как будто повсюду и в то же время нигде, но комната пустая. — Не знаю, — коротко ответил он. На самом деле не совсем понял, из-за Лизы он сюда пришёл или потому что собственной смерти боится. — Если ты религиозен, значит, будет не так, как ты бы того хотел. — В смысле не религиозен? — Он подумал, что говорит с кем-то из сотрудников, а звучит он так громко, потому что на втором этаже, но тут его нет. — У меня это не походило на сон, на природе ты просто засыпаешь и ничего. В самом деле ничего. Твоя душа вокруг тебя не парит, и с близкими ты не встречаешься. — Почему вы так рассуждаете? — Он почему-то не догадался спросить у него: «Что значит у вас?» — Я могу рассказать коротко… На самом деле ты видишь сны всех вокруг. Можешь погружаться в мир живых, знать, что их сейчас беспокоит, видеть, что они чувствуют, можешь находиться в нескольких местах одновременно, потому что ты ничто. Но самое крутое, что ты сможешь проявляться перед ними.       И потом появляется Гречкин. Что-то вроде Гречкина. Оно. Он проступает как тень — только что была от двери тень, а Оно вдруг появилось. Будто лоскут тьмы отделился, и он понял, что он действительно исполнил. Какие же тёмные у него глаза. — Что, блять?.. — Ругаешься матом в церкви. — С языка сорв… — он не заканчивает фразу и переходит к наиболее интересной для него информации. — Ты не в детском доме, почему ты здесь? — Замолчи… — Он внезапно прижмется к нему, и это чувствуется странно, потусторонне, хотя он и тёплый, что странно. Убить решил? — Что ты, мать твою, делаешь? — Он примажется чуть боком, чтобы не дать ему сбежать, и смотрит своими пустотами в глаза. Он надеется изо всех сил, что никто его возгласов не слышит. — Неужели ты не думал обо мне, когда сюда приходил? — Я думаю только о том, что… — Да врешь ты, ты, рассказать, почему ты сюда приходишь? Он не совсем хотел, но он так прострелял предложения, что кивает. Мистика какая-то. — Ты постоянно сюда приходишь, потому что ты получаешь здесь интимное удовольствие. — Говори тише... Чего? — Неприятно такие слова слушать от него в этом месте. Не на святой земле. — Потому что ты представляешь меня в образе священника и дрочишь... — Он пытается отпихнуться его от себя, но ничего не получается, как будто он сильный. — Не смей эти слова прямо в церкви произносить? — Почему, я же мёртвый. — Что ты от меня хочешь? — Чтобы прекратил загоняться. Ты же сам понимаешь что сейчас не живёшь. Посмотри на себя со стороны — только и делаешь, что загоняешься. — Мою сестру убили. Я не могу это отпустить. Даже разговаривая с тобой, мне всё равно будет казаться, что ты к этому причастен, хотя как? Ты пустота. После её смерти мне казалось, что все вокруг было к этому причастны. Не так грустили, не так сопереживали, а потом я начал тосковать и всех вокруг захотелось на место поубивать, а теперь что? Я не отпущу этого так. Поэтому я всегда буду помнить что со мной случилось. — Придуши меня. Он опешит от такой наглости и даже не сможет ничего сказать. Даже на секунде не представляется, что за этим не стоит какая-нибудь мерзкая похоть. — Хочешь сделать это со мной? Ты убьешь меня собственными руками, и тебе станет легче… — Ты в порядке?! — Он снова смирился, но это его не волнует, как в первый раз, потому что это звучит как бред сивой кобылы. — Тогда я сдохну. — Я здоровый человек и не буду делать это на святой земле. — Значит, попозже сможешь? — Конечно нет, ты… — хотел сказать другое слово, но сдержался, — чокнутый. Он смотрит ему в глаза, чуть наклоняясь. Тем, что должно быть глазами. Страшно выглядит. — Знаешь, я... У меня было много времени за тобой понаблюдать. Я всё видел. Я видел, как ты принимаешь душ. — Зачем?.. — Чел, клянусь, если ты в меня войдешь, клянусь, он меня сразу порвёт. Даже говорить с этим звучит неправильно, как будто это речь с самим собой. Не понимает, за что это ему? Может быть, он уже сошёл с ума? — Знаешь, мне когда-то нравился Морген, а потом я увидел тебя. Я мог погрузиться в его сон, посмотреть его грязные фантазии, но стоило мне один раз только тебя увидеть, я сразу подумал, что этот человек так сильно меня отдерёт, что я неделю не смогу стоять. — Что ты несёшь? — Отвечает он почти меланхолично, но всё-таки под кожей собираются мурашки. — Чел, даже не притворяйся, что натурал, я тебя уже проварил. — Почему ты это сейчас говоришь? — Потому что я вижу, я не слепой, посмотри на себя со стороны… Глазки на меня пялишь, а сам покраснел весь, и даже не думай что не представляю, о чём ты сейчас думаешь. — Хуйню несёшь. — И не стыдно тебе на святой земле о таком думать. А ведь о девочке помолиться пришёл.       И всё вокруг растворяется. Не до церкви становится, ни до чего вокруг. Он даже не помнит, как зовут «ту девочку». Ему на это всё равно. Как будто вся его подавленная мощь сконцентрировалась в руках. Стоит только подумать о том, чтобы сделать это с ним, и больше ни о чем он не может подумать. Он сжимает руки до хруста костей, но чего-то не хватает. Заставить его откинуться, подставиться и сделать то, о чем так мечтал. Сделать его своим. Он поднимает руки и сжимает. Это расслабляет. Как будто он сделал что-то правильное. Переводит большие пальцы на кадык и слегка сдавливает, как будто тестирует, удобно ли ему. Особенно оттого, что он значительно превосходит его в росте, это особенно приятно, только он как-то так встаёт, что он будто под него подстраивается и становится удобнее. Теперь даже руки в таком положении держать приятно. Потому что стоит тебе почувствовать в своих силах такую власть, не до чего уже становится. И дальше ему все равно, что он скажет, потому что руки от давления потеряли самоконтроль и сжались против его воли. Он сжимает руки так крепко, как будто сейчас сейчас что-то случится и помешает им. Смотреть, как он прилагает усилия, чтобы не задохнуться. Даже смешно. — Почему ты ведёшь себя так, как будто тебе всё равно? — пусто спрашивает он, потому что ответа не ждёт, потому что Оно закашлялась, как будто Оно и правда нуждается в дыхании. — Почему ты всё время ведёшь себя так, как будто тебе вокруг на всех всё равно? Я не верю, что в тебе нет ничего святого. И он начинает брыкаться. Как будто пытается отпихнуть его с себя, но это смешно, потому что он сам дал доступ к своей шее. Но Лёша сам становится его дыханием. Его мучительными вдохами, раздирающими его изнутри, и глубокими, судорожными выдохами. Он наваливается на него и продолжает делать то, чего он заслужил. Это даже приятно — делать его таким мягким. Блядь, почему раньше-то не додумался сделать это с ним? Только о том и мечтал на самом деле — уничтожить. Хочется, чтобы ему хватило дыхания, чтобы попросил остановиться, ему так больше понравится, но он слишком увлёкся. Если он сейчас не покончит с ним, что-то тревожнее с ним произойдёт, а почему — он не уверен. Плевать на церковь, на самом деле на всё ему становится наплевать, потому что это тот, кем он должен был родиться в этот мир — человеком, который покончит с Кириллом Гречкиным. На всё теперь плевать — кажется, он делает что-то, для чего был рождён. Ужасно захотелось произнести его имя, чтобы самому себе доказать, что это он. Он бьётся, пытаясь вдохнуть, но его пальцы сильнее, и он очарован своим неожиданным желанием делать людям больно. Жаль, что не может посмотреть ему в глаза и увидеть, что он с ним сделал. Убедиться, что он страдает. Испить с ним это блаженство до конца, до последнего его вздрога, пока он наконец не издохнет. Стать для него началом и концом. Как будто они одни существуют, остального мира больше нет, весь мир для них сократился до друг друга. Кажется, в этом есть доля интимности, которая в момент убийства: становишься одним с человеком и смотришь, как он пытается сделать вдох. Но дыханья даже на кашель становится мало, потому что он сжимает ещё и превращается для него в центр вселенной. Он навис над ним, и тот даже не пытается освободиться, потому что ты уже заявил свои права на его жизнь. А потом Лёша его отпускает. Он судорожно делает вдох, проезжающийся по его внутренностям песней чистого блаженства. Как же жутко приятно делать его ещё более мягким. Заставить ползать перед собой на коленях. Гречкин дышит ожесточённо и, забыв, что вокруг, ему плевать на церковь или всё, что угодно в этом мире, потому что для него один человек — центр его жизни, и ему решать, будет ли он жить. Он снова прижимает его к себе, и только его рука сжимает его до тех пор, пока ему не надоест. И он вцепится в него снова и задушит ещё сильнее, потому что слишком приятно давать надежду на спасение и снова её отбирать. — Сегодня ты сдохнешь.       Становишься для него самым важным человеком, потому что он тебе не забудет, потому что ты в конце концов закончил его.       Как будто он с самого начала только об этом и мечтал. Чтобы удушить его собственными руками, чтобы стать для него альфой и омегой. Чтобы собственными руками прочувствовать, как покидает этого человека жизнь, и, закрыв глаза, мысленно испить её. Посмотреть на его мученья. Просто сейчас Оно не боится погибать, Оно просто следовал зову похоти, а сейчас боится сделать вдох. Зачем тебе дышать? Странно, но он совсем не похож на себя обычного. Он выглядит нелепо. Он был растерян, он даже не думал, что это с ним правда случится, думал, что ЧД его напугает. Ведь не может такой гигантский человек пасть так легко. Но только об этом думали его руки, как Гречкина лишить жизни, и это становится незабываемо, несмотря на то что это происходит не как он ожидал. А сейчас он понимает, что этот чушок сделает всё. Он не постесняется и не будет для этого использовать огонь. Он вложит в убийство собственную силу. Потому что как будто выбесила не смерть сестры, а сильнее всего его разозлило его поведение в зале суда. Он лелеял внутри себя эту мысль, пугался её, опасался, вдруг ещё захочется, но только об этом и думал, как он на самом деле окажется живым, тот человек с большой буквы, и мечтал, как он собственными руками это закончит. Несмотря на те другие обстоятельства. — Посмотри мне в глаза, — произнес он, не особенно надеясь на реакцию, но он так откинул голову, что он видит себя в его глазах. Он настоящее чудовище, но ему всё равно. Как же он себе нравится, обезумевший.