Терпеть

      Ветер треплет волосы, к чертям убивая его прическу, укладываемую хер знает сколько времени. Раздражает до жути, потраченное время не вернуть, однако сейчас… сейчас так плевать. Данил бы описал своё состояние, как «хочу убиться», словно подросток в пик пубертата. Какое дерьмо, а ему ведь уже под тридцатник.       Резкий вдох заставляет поморщить нос. Кажется, кровь впиталась не только в его одежду и землю, полностью покрытую этой красной жидкостью. Кажется, она просочилась сквозь неё: каждая частичка тела полна ею, такой живой, липкой, горькой. Как сигаретный дым, который он терпеть не может.       Ага.       Данил усмехается с себя же — не может. Как раз терпеть это то, что он может. Легкие не согласны с его мнением, они противятся, выдавливая противный яд наружу. Данил закашливается каждый раз, однако терпит.       Насколько горьким не был дым, слишком сладок его хозяин.       Антон кривит губы в усмешке, подобной его собственной. Старается сделать ту как можно более ядовитой — сигарету к зубам ближе подносит, затягивается, наполняя полные легкие, — Данил сглатывает, видя как поднимается чужая грудь, — и выдыхает встречному ветру. И волосам Данила. Уже, наверняка, полностью поглотившим этот отвратительный запах. Гаврилов всегда приставляет нож в глоткам тех, кто осмеливается дразнить его. Чтобы кровь хлестала, как дым, оседающий вокруг.       Как, блять, жаль, что к Черемисину он может приставить только стоящий член. И, возможно, нож — если позволят.       Антон подходит ближе, не выпуская из рук отраву. Непонятно чью: его или Данила. Хотя, скорее, обоих. Антон губит их органы на пару — Данил разрешает. Буквально сжигает легкие в постоянных вдохах никотина и выдохах со стонами. Даже их секс пропитан этим дерьмом — это ужасно.       Жаль, что сигареты сжигают всё, кроме этих бабочек в животе, никак не сдыхающих. Чувствами ещё зовутся. Такое красивое слово, описываемое в литературе великолепными эпитетами, а на деле… яд.       Нет. Ещё хуже. Зависимость. Их зависимость.       Как сигареты, плотно сжимаемыми губами Антона.       — Ещё час назад они были заняты моим членом, — как-то безразлично говорит Данил, — как варварски.       — Ещё час назад мы не дрались так, словно хотим убить, — Антон затягивается, однако Данил слышит, как дрогнул его голос.       Данил хмыкает, отворачиваясь от курящего, и думает о том, что Антон плохой актёр. Вернув глаза цвета ртути к парню рядом, Гаврилов, кажется, понимает, почему все ещё тут сидит.       А ещё понимает, что они оба терпят.       Антон вздрагивает всем телом чуть ли не каждую секунду, и отнюдь не от бушующего ветра. Губы тот сдирает в мясо, оставляя кровоточащие ранки. Хочется зализать их, вместе с нервозностью и привкусом сигарет. Антон весь дрожит, потому что больше не может. Левая рука сжата в кулак до треска ткани перчаток, и Данил знает — не для того, чтобы врезать ему, как было бы год назад.       Антон не справляется. Ни с «бабочками», ни с нервозностью. До Данила запоздало доходит, что сигарета в его руке — привычный атрибут. Просто выводящий из себя Гаврилова, и всё. Не приносящий желанного спокойствия, не доставляющий удовольствия, не дарящий радости. Больше нет.       Просто зависимость.       Просто способ скрыть рвущиеся наружу чувства.       Некая безопасная территория.       Для Антона. Но не для Данила.       Они оба это знают. Антон специально курит, удерживая сигарету в дрожащих пальцах из последних сил, чтобы Данил перестал терпеть. Чтобы, наконец, заставил и Антона перестать.       Им давно нужно прекратить эту бессмысленную войну, появившуюся лишь из-за влияния других людей. Мол, они — враги. И так каждый раз, что с со стороны Данила, что с Антона. И так бы и было, пока один не истек кровью на залитом ею же полу. Только, кто сказал, что зависимым можно быть только от вещей?       Они поставили каждый на свою победу. И вот он! Момент истины — пора повышать ставки, ибо уличных драк не хватит. Пора решаться. Только фишек больше нет, как и ненависти, которую, как иронично, так безжалостно поглотила эта глупая любовь.       Ненавидящие всегда хранят козыри в рукаве, вот только чувства не бьются ничем.       Хотя… всё же они пытались побороть природу. Этими долбанными колкими словами и сигаретами, приведшими к зависимости от яда, выражаемого по-разному.       Данил — усмехается. Антон — выдыхает.       — Болит? — шепчет Данил, ныряя вглубь голубых глаз.       — Болит. — не скрывает Антон, так же утопая в сером небе.       Данил бинтует чужую руку, пока Антон продолжает курить. Гаврилов морщится каждый раз, но всё ещё молчит. Антона потряхивает, однако уже не так, как минуту назад. Он выглядит как оживающий мертвец, получивший необходимую дозу эликсира жизни. Не так, чтобы бегать, счастливо улыбаясь новому дню, а так, чтобы получилось встать, не грохнувшись на половине.       Антон жмурится, дергаясь, когда Данил обрабатывает рану, но упорно молчит, не показывая боли. Не позволяет себе расслабиться. Данил не отвечает, не просит быть честным с ним хотя бы сейчас. Не разрывать бешено колотящийся орган где-то за ребрами срывающимся враньем, чтобы побольнее было.       Они ещё терпят. Зависимые от своих привычек.       Разум не даёт разрушить маски, однако чувства не бьются ничем.       — Трахаться легче, — спустя время выдает Данил, от чего Антон вздрагивает, поджимая воспаленные губы. Черемисин голову опускает ниже, но таки согласно кивает. — Нет обязательств. Нет ответственности.       Данил поворачивается лицом к Антону и смотрит так, словно пытается прожечь в его профиле дыру. Антон, кажется, забывает, как дышать, когда Данил ласково проводит по его пальцам своими, переплетая их. Антон вскидывает голову, недоуменно глядя на родное лицо.       — Зато боль есть… — и его маска с треском ломается. Или это ветки в лесу, по которым бродят зверушки. Данил точно не знает, да и не берётся разбираться.       — И у меня… — Данил просто кивает. Устало так. От чего у Антона сердце болезненно ёкает, будто перенимает чужую боль. — хотя секс с тобой я все же люблю.       Антон фыркает, но сил треснуть по голове Данила нет. Ему так проще — выйти из образа полностью не выйдет, не сейчас. Позволяет им обоим сохранять хотя бы часть той безопасности, которую они выстраивали годами. Разрушать стену — глупо и… страшно.       Антон очень правда страшно, если честно.       Ему не нужно благодарить Данила, тот читает его как открытую книгу, сразу находя нужную главу.       Поэтому Антон поджигает вторую за сегодня сигарету и подносит к губам, тут же начинающим щипать. Ветер разносит дым между ними — Данил морщится, но не отворачивается.       Они смотрят друг другу в глаза так пристально, так завораживающе красиво переливаются звезды в глазах напротив.              Данил целует родные, сухие, потресканные губы смазано, глубоко, чтобы дыхание спирало напрочь. Антон оттягивает его волосы в отместку за всё, буквально вжимает в себя.       Данил больше не ощущает отвратный привкус сигарет. Лишь сладость родных губ оседает на языке, даря организму такую необходимую энергию.       Антон выпускает из рук сигарету, падающую на окровавленную траву.       Они больше не терпят.       Они больше не ощущают никакого яда, жившего в организме много лет.       Чувства не бьются. Они выбираются из-под масок, затаскивая их в новый мир, где, однако, только секс остаётся неизменным.