Мужская потребность

Он не походил вовсе на сильнейшего на свете альфа-самца, не был никогда красив, наоборот даже: низкорослый, длинноволосый, с большой головой, с пронзительными карими глазами, с тщедушной грудью, такой, что, если одеть его в платье, получится больше похоже на довольно страшненькую девочку-подростка, чем на взрослого мужчину — и он тем пользовался. Он не поправлял налипавшие на высокий лоб темные пряди, одевался едва не во что попало, не беспокоился нисколько о темневших под глазами синяках и о дрожавшем фальцете; но стоило ему растянуть в харизматичной улыбке алые губы, и никто — ни женщины, ни мужчины — не мог отказать ему. Феодосий вскоре после знакомства стал замечать, как тоже попадает под эти странные чары. Гордый и строптивый Щусь все меньше огрызался и скалился, сталкиваясь с чужими темными глазами, засматривался на то, как малиновый язык скользит по пересохшим губам, как крепкие пальцы барабанят по столу. Махно не был спокойным, скорее наоборот: нервозность, торопливость, истеричность не переставали бурлить внутри него ни на минуту, только ловко и умело скрывались за напускной деловитостью. Щусь засматривался — и ломался под натиском чужого обаяния. Он не слушал вовсе, о чем Нестор там яростно спорил с Никифоровой, не расслышал даже, когда Белаш вскочил и позвал его, прося разнять едва не дерущихся Махно и Марусю; крутя на пальце кольцо, он любовался даже тогда, когда Нестор, угрожая кулаком, кричал что-то — любовался тем, как трясутся его волосы. — Да встань наконец-то и держи этого бешеного! Феодосий терпел, тихо матерясь, когда Нестор кусал ему руки, пихался ногами в воздух и сквернословил во весь голос. Всегда сдерживаемое неистовство бурлящим вулканом извергалось из его уст, обретая самую неприглядную форму. Даже громадная Никифорова, привыкшая одним прикосновением ломать неугодным мужчинам кости, глядя на гнев этого маленького человека, в ужасе прижалась к стене. — Выведите ее, — верещал он бессильно, дергаясь еще для приличия в цепкой хватке Щуся, но бросивший уже попытки, словно ящерица, вывернуться из чужих рук, — выведите бабу, она ничего не слышит! Марусю не пришлось выводить, она выбежала сама, поддавшись женской чувствительности — кажется, даже плакала от какой-то странной жгучей обиды. После просьбы Щуся оставить мужчин наедине удалились и Белаш, и остальные. Феодосий накрыл рот и подбородок Нестора широкой ладонью, игнорируя пену у краешка чужой губы. — Ну-ну, чего ж ты, батенька, не кипятись, натворишь еще делов, — бормоча, приговаривал он другому на ухо, пока тот продолжал кусать его пальцы. — Ай ты, блять, ну собака бешеная, ей-богу, угомонись… Смысл в его словах постепенно терялся по мере того, как Феодосий медленно заражался несторовой бессильной злобой. Будто впитывая ее в себя, Щусь продолжал удерживать взбеленившегося атамана в кольце рук, пока он, наконец, не успокоился. — Пусти уже, Федос, — закряхтел он сквозь чужую ладонь почти сорванным голосом. Махно чуть не шлепнулся на пол, когда сильные руки разжались и выпустили его. Придя в себя как можно скорее, он отряхнулся и стремительно вышел из комнаты уверенным шагом, гордо задрав голову и хлопнув дверью. И позабыв свою шапку.

***

Было уже за полночь, сквозь щель между шторами пробивался лунный свет, белесой полосой отливавший на полу. Нестор сидел на кровати в слабом желтоватом свету керосиновой лампы, полураздетый, обложившись кипой бумаг и карт, сурово глядел на листы, будто именно они лично были виноваты во всех бедах ободранной крестьянской армии. В последнее время Нестору правда приходилось нелегко — недавние новости от красных, их разэдакий финт ушами и снарядный голод не позволяли ни поспать, ни расслабиться. Он давно не улыбался, даже не прекращал думать об одном только фронте. Нестору не спалось — не спалось и его соратникам, в особенности Марусе и Щусю, сильнее всего волновавшимся за атамана. Махно, отвлекшись от карты, задумался о них двоих; дабы угомонить съедавшую изнутри злобную совесть, вынул из глубокого кармана льняных штанов трубку и стал искать вокруг себя в поисках табакерки, точно помня, что оставил ее где-то недалеко. Его раздраженные поиски прервал Феодосий, постучавший в дверь и, не дождавшись ответа, заглянувший в комнату только наполовину. В темноте чарующе поблескивала вышивка на гусарском мундире. — Можно, батька? — Заходи уже, — раздраженно фыркнул Нестор, скрестив руки на груди, насупившись. Так и не найдя табак, он закусил в бессильном бешенстве мундштук с такой силой, что казалось, будто вот-вот треснет или трубка, или зубы атамана. — Ты когда с собрания уходил, ты шапку забыл, — неловко, переминаясь с ноги на ногу, проговорил Щусь, протягивая Махно белую папаху. — Это все? — процедил он, выдергивая шапку из красивых длинных пальцев. — Переговорить еще хотел бы, но ты, вижу, занят больно. — Чего тебе? Феодосий сел на пол рядом с кроватью, опустив голову на краешек одеяла. По-собачьи он глядел на атамана темными миндалевидными глазами, заправлял за ухо темно-русые пряди. Махно не отвечал ему никак, продолжал рассматривать карту местности. — Маруська о тебе беспокоится, — негромко проговорил Щусь. — Тоскует. — Маруська пошла к черту, — отрезал Нестор и почесал кончик носа. Щусь двинул головой, оказавшись совсем близко к чужому бедру, скрытому под ярко-красной штаниной. — Не только Маруся беспокоится. — Ну, кто еще, например? — Я, например. Махно наконец удостоил адъютанта суровым взглядом. Темные брови его были грубо нахмурены, красивый рот искривился в гримасе недовольства. — И что ж мне сделать, чтоб ты не волновался, а? — Клянусь, понятия не имею. Феодосий пожал плечами, но в красивых глазах его Нестор запросто читал лукавство. — Ненавижу всей душой, когда ты что-то скрываешь, — оскалился он. — И ты знаешь это. Щусь поднялся, вытянувшись в полный рост. Повернулся спиной к атаману, подошел медленно к окну, выдерживая необходимую паузу. — Знаете ли, Нестор Иванович, — лениво потянулся он, — в последнее время Вы особенно раздражительны, ко всему выглядите плоховато. Будто бы невзначай, совсем без привязки к сказанному, он медленно распутал верхние застежки мундира, высвобождая яркую малиновую рубашку. — К чему ты клонишь? — Мне хочется, чтобы ты расслабился в конце концов. Махно наклонил голову, непонимание явно отражалось в его уставшем, болезненно-зеленого цвета, лице. Феодосий до конца стянул с себя мундир, повесил на спинку стула, и снова уселся на пол перед чужой кроватью, оттягивая в сторону рубашку, обнажая жесткие черные завитки на груди. — Скажи честно, у тебя было что-нибудь с Марусей? — Не твоего ума дело. — Экой ты скрытный чертяка… Ладно, а в целом давненько у тебя было с бабой? — Не до женщин мне сейчас, Федос. Неужто не понимаешь? — Но явно же тебе не хватает ласки. — К чему ты вообще это начал? Щусь усмехнулся недвусмысленно. — Хочешь, я побуду с тобой за женщину? Я все сделаю, только бы ты угомонился. — Не говори чепухи. Казалось, попытка Феодосия успокоить атамана только сильнее его разозлила. Видно было, что Махно держится из последних сил, чтобы не взорваться и не замахнуться на адъютанта. Щусь смотрел вкрадчиво в его глаза, знал давнее правило: хищнику в глаза не глядят, если не хотят, чтобы он набросился. Он сел на край кровати, выудил из кармана табакерку. — Ты, батенька, все табачка найти не мог, правильно я думаю? На вот, держи. Нестор нехотя принял табакерку и набил себе трубку. — Говоришь, не до бабы тебе. А я знаю даже, почему: они много внимания хотят к себе. А я быстро, можешь даже дальше в свои бумаги смотреть, я ж не помешаю. Махно молча затянулся и пустил клуб дыма. — Атаман без ласки — уже не атаман, это любой дурак в нашей армии знает. Нестор мундштуком почесал себе лоб, но так и не ответил. — Я ж быстренько, глазом моргнуть не успеешь, даже не разденешься, а уже все, и будешь наконец спокойный, и даже в сон клонить перестанет. — Валяй, содомит. Феодосий не без удивления мельком посмотрел атаману в не выражавшие ни раздражения, ни шутливости глаза. Махно будто не обращал на него никакого внимания, целиком поглощенный чтением сжатой в крепких пальцах изрядно измятой бумажки. Он не отвлекся даже, когда прохладные пальцы Щуся коснулись его напрягшегося голого живота и скользнули за ремень, оттянув. Нестор продолжал курить на пол-легкого, не замечая будто настойчивых поцелуев вокруг пупка и сопения, сопровождавшего тщетные попытки дрожавших рук расстегнуть туго затянутый ремень. Махно закатил глаза и рассерженно вздохнул, сунул Щусю в руку трубку и быстро расправился с бляшкой. — Правда, что ты делаешь это, не как баба. Бабы хоть штаны с меня снять могут. Он снова нервно закурил, не задерживая дым в легком и вчитываясь в скомканный документ. Феодосий, задетый колким, до обидного точным замечанием, со всей силы дернул ткань галифе, стягивая их с худых бедер сразу с исподним. Сухими горячими губами он прижимался к бледной коже, провел носом по дорожке темных волос, шедших от пупка до паха, принюхивался. Тело атамана будто бы никак не отзывалось, он не отводил взгляда от крепко сжатой в руке бумаги. Щусь опустил голову, губами прикоснулся к основанию члена, затем поддразнил слегка кончиком языка — Нестор ответил шумным вздохом, который можно было объяснить сильной затяжкой. Феодосий поднял глаза: и правда, атаман пускал клубы густого дыма, и непонятно было, просто так он столь глубоко для чахоточного вдыхает из трубки или пытается сдержаться. Не сводя с Нестора глаз, Щусь провел кончиком языка тонкую мокрую линию по всему стволу; с наслаждением он подметил, как задрожала чужая рука. Феодосий опустил глаза и снова принялся ласково касаться кончиком носа тонкой бледной кожи, пальцами повел по ярко-голубой жилке, видневшейся на худом бедре. Махно едва заметно дернул ногой и тихо заскулил. Прохладные пальцы Щуся охватили основание заинтересованно полувставшего члена, задвигали медленно, сжавшись осторожно плотным колечком. Нога Нестора задрожала напряженно. — Блять, ты можешь разжаться хоть ненадолго? — поднял голову Феодосий. — Захлопнись, — дрогнул голос атамана. Щусь положил голову ему на бедра, повел ладонью по низу живота — он на ощупь был, словно каменный. — Батенька, ежель Вы не перестанете трястись, то взорветесь. Уж поверьте. Нестор злобно фыркнул и схватил адъютанта за затылок, ткнул носом в пах. — Слухаюсь. Он широко лизнул член по всей длине — Нестор взвыл, как подстреленный, но сразу после зашуршал по кровати рукой в поисках нужной бумаги. Он странно затрясся, крепко держа очередной план местности и будто бы вчитываясь в него невидящими глазами, когда Феодосий с ходу вобрал член в рот, давясь им и закашливаясь. Махно шумно сглотнул, на секунду повернув голову в сторону адъютанта, расстегивавшего ремень собственных брюк, и столкнулся с по-песьи преданным взглядом его красивых черных глаз. Взгляд Нестора уцепился за вожделенно охватившие головку члена тонкие губы, и он уже едва не выронил трубку из рук. Отвернувшись, он испустил дрожащий выдох, затянулся едким дымом и уткнулся лицом в особенно мелким почерком исписанную бумажку. Несторовы бешеные глаза бегали вниз-вверх по строчкам, пытаясь собрать их во что-то целостное, но уловить не то что предложения, а отдельные слова и даже буквы становилось невыносимым, непомерным трудом. Тем не менее, Махно продолжал смотреть в плотную стенку текста, только бы не смотреть на то, как Феодосий давился членом, втягивая щеки — слышно было только хлюпанье. В последний раз лизнув щелку на головке, Щусь забрался на кровать, продавливая мягкий матрас; был он в одной только своей малиновой рубашке. Быстро взобравшись на чужие колени, он немедленно избавился от последних кусков ткани на себе, попытался насадиться на чужой член. Он смог наконец протолкнуть его в себя наполовину и слегка задвигаться вверх и вниз. Махно еще старательнее вглядывался в мелкие буквы, не читая уже вовсе, а изучая лишь извилистые загогулины и крючки, анализируя не смысл, а степень витиеватости чужого почерка. Перед глазами у него то и дело маячила красивая мускулистая грудь Щуся, зазывно алели набухшие соски. Феодосий охватил чужую шею сильными руками, осторожно прижал темную голову к груди и, глубоко вдохнув, сел до конца на тонкий член. — Не мешай мне читать, скотина, — огрызнулся Махно, уронив трубку. — У тебя давно перед глазами все поплыло, ты не читаешь. — Щусь, бестолочь ты эдакая... — Ты со мной, как с шлюхой, — жалобно заскулил Феодосий, отпуская голову атамана. — Поцеловал бы. — Ты точно трахаешься, не как баба. Ты гораздо хуже, блять, ты, знаешь ли... — он прервался на секунду, схватил Феодосия за затылок, наматывая шелковые темно-русые кудри на кулак и прижимаясь к его губам своими. Прикусил его нижнюю губу, после чего продолжил: — Ну так вот, ты, знаешь ли, как некоторые гимназистки. Такие, каких еще до совершенства лет ебали, и они теперь без того жить не могут. Феодосий ничего не ответил, только запрокинул голову и громко застонал, задвигавшись туда-сюда, оперся на руки, отставив их назад. Легкий толчок в грудь вынудил его опрокинуться на спину, а длинные ноги закинуть на чужие плечи. — Мало целую тебя, да, дрянь эдакая? — зашипел Нестор, зацеловывая его щеки, шею и плечи. Щусь в ответ взвыл, заметался по постели, хватаясь за чужие локти. Острые зубы вгрызались в трогательно подрагивавшую жилку на шее адъютанта, а в ответ на спине Махно ногти выцарапывали ярко-малиновые полосы. Цепкая рука ухватила Феодосия за мускулистую грудь, подмяла, сжала; отпустив, тыльной стороной ладони повела ровно посередине груди, по проволоке темных завитков. Кровать поскрипывала в такт мерным толчкам, постукивая о стену. Губы жестко, смазано столкнулись в очередном неуклюжем подобии поцелуя. Щусь опустил руку вниз, стал мелко надрачивать себе, пыхтя. Заскулил капризно, когда член вдруг выскользнул. — Верни-и-и... — Повернись. Феодосий послушно перевернулся на живот, подложив под бедра предложенную подушку, и дернул головой, почувствовав плевок между ягодиц. Стиснув зубы, стерпел резкий толчок, ввинтившийся вглубь и с ходу задевший простату. Махно вошел в раж; Щусь, обернувшись, столкнулся с его потемневшими, опасно блестящими глазами. Тот утер с краешка чужих губ потекшую слюну, усмехнулся раскрасневшимся щекам. Феодосий покраснел еще гуще, быстро ткнулся лицом в одеяло, стал мелко дрочить себе — еще мельче, резче и быстрее, чем раньше. Почти в том же темпе задвигался и разгорячившийся Нестор, бывший столь же близко к концу, что и адъютант — очень близко. После пары слишком сильных и точных толчков в самую простату, Феодосий стиснул зубы и вскрикнул, бурно кончая. Он сжался до неприличной узости, доводя уже старшего. Щусь задрожал, тяжело дыша, высунув язык, когда тот вынул и спустил ему на поясницу. Квадратная ладонь погладила русый кудрявый затылок, подминая блестящие длинные волосы. Феодосий обессиленно повалился на кровать, носом уткнулся в одеяло, не стыдясь нисколько ни своей наготы, ни похабной позы, ни залитой семенем спины. Нестор натянул обратно галифе, завязал их кое-как и снова занялся изучением непонятных Щусю бумаг, положив ногу ему на икру. Махно впервые за долгое время не был раздражен, даже чувствовал себя спокойно.