Атомное недоразумение

      На момент 1941 года никто ещё не мог представить, во что может превратиться жизнь людей в ближайшее время.       В то время Галине Поповой был 21 год. Она жила со своей семьёй у подножья Уральских гор, куда эвакуировали заводы и куда ещё не успели дойти слухи, что происходит на западе. Отец работал на новом предприятии. О нём вслух старались не говорить. Галя, что порой могла подслушать шёпот, и понимала, там что-то происходит очень важное. Что-то, что должно спасти страну.       Мать пекла хлеб в пекарне на углу. Каждое утро она уходила затемно на работу, а домой всегда возвращалась с запахом дрожжей, муки и приятным ароматом выпечки. Галя работала рядом с ней после учёбы — месила тесто, доставала противни, считала буханки, периодически поправляя очки. В двадцать один она уже знала цену труду. И знала цену человеческой жизни. Такая хрупкая, словно хрусталь. Неверное движение — будет больно, или вообще… Не увидишь свет.       Весна тогда была ранней. Снег сошёл ещё в марте, и в апреле, когда до них донеслось известие о том, что немцы применили какое-то новое оружие, Галя сидела на подоконнике и смотрела, как набухают почки на тополях. Слушая радио и слухи, она медленно понимала, что там происходит. Понимала, почему мама плачет, читая газету. Почему отец возвращается с работы с белым, как мел, лицо, запирается в комнате, не говоря ни слова.       Но знать это не значит быть готовой. А Галя как раз готовой и не была.

***

      Коричневые пятна появились сначала у соседей.       Галя помнила, как баба Клава из квартиры напротив упала прямо на лестничной клетке, неся в руках авоську с хлебом. Просто: упала — и не встала. Всё произошло буквально на глазах за несколько секунд. Сначала остановилась, после схватилась за стену, потом осела, как подкошенная. А когда Галя выглянула в коридор, она уже видела на её лице тёмные, бурые пятна. Поначалу казалось, что она чем-то заболела…       — Не смотри, — сказала мать, закрывая поспешно дверь. — Не смотри, дочка…       Но Галя продолжала смотреть. Она смотрела, как санитары в тяжёлых резиновых костюмах выносят тело старушки, как поспешно опечатывают её квартиру, осматривают всё внутри, бродят. Как соседи, что ещё пока здоровы, расходятся по комнатам и не выходят. Она смотрела, как на руках матери так же появлялись пятна.       Это случилось в мае. Или в июне… Галя сбилась со счёта в те дни, когда время перестало что-то значить для неё. Оно уже превратилось в бесконечное «надо» и «нельзя». Надо сидеть дома. Нельзя выходить на улицу без особой на то нужды. Надо мыть руки до скрипа с мылом. Не трогать лицо грязными руками. Надо пить горькую воду из пробирки, которую каждое утро приносил человек в кожаном плаще. Это была вакцина.       — От имени всей партии, — говорил он, протягивая пробирки. — Всё будет хорошо.

***

      Комната, в которой лежала мать, была маленькой, всего четырнадцать шагов от двери до окна на противоположной стороне, и девять шагов от стены до стены. Галя это очень хорошо запомнила, так как в долгие бессонные ночи, когда маме нездоровилось и кашель становился особенно громким, она ходила по комнате, считая шаги, чтобы не слышать, как та кашляет. Коричневые пятна ползли по телу матери медленно, как плесень по хлебу. Поначалу те были совсем маленькими, с копейку. Галя думала, что это синяки. Мать улыбалась своей новой улыбкой, что была тогда чужой, и успокаивала девушку, что всё пройдёт. Но те не проходили. Они росли, расползались по коже, соединялись друг с другом, превращая тело матери в нечто ужасное.       Галя не знала, что тогда этот вирус был создан величайшими умами советских учёных. Не знала, что прототип «полимерного реверсанта» создали и разработали двое друзей, Сеченов и Захаров — те самые, чьи портреты потом будут висеть в коридорах Предприятия 3826. Она знала только то, что мать умирает, а она ничего не сможет сейчас сделать.       Врач в кожаном плаще сказал, что вирус поражает мозг, что жертва через время должна уже слечь навсегда. Коричневые пятна не самое страшное. Самое страшное, что в любой момент родного человека… Не станет.       А мать слышала это. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, а после благодарила врача. Галя тогда не понимала, или просто не хотела понимать.

***

      В тот день было солнечно. Галя это помнила отчётливо. Но в тот день солнце прорвалось сквозь тучи, и в комнате матери стало светлее, чем было за последние недели.       — Мам. — окликнула её Галя, стоя в дверях. — Я пойду гулять.       Но она гулять совсем не собиралась. Она просто хотела выйти из комнаты, из того запаха болезни, страха, из этого молчания, которое становилось только тяжелее с каждым днём, и к тому же громче.       Мать лежала лицом к стене. Её руки были слабы, лежали поверх одеяла. Пятен не было видно, и за последнее время ничего не было видно, и кажется, что мать шла на поправку.       — Туда ходить не стоит, милая. Останься. — голос был тихим.       — Но ты же не заразна! — Галя не кричала. Она почти шептала, но в её голосе слышалась боль. — Мне сказали… Врач сказал, что всё будет хорошо! Вакцину нам давали!       Она знала, что говорит жестокие, неправильные слова. Но остановится она уже не могла. Мать медленно повернула голову на неё. Уставшая, осунувшаяся от усталости, вечного страха за последние пару недель. Но глаза были ясными, как и тогда. Совершенно ясными. И в них не было ни боли, ни обиды. Только понимание. Понимание того, что её дочь не выдерживает. Что страх делает людей злыми.       — И что тебе это даст, Галя? Ты видишь, что творится на улицах? По радио, слышала, что говорят? — девушка слышала, что голос матери содрогнулся лишь на мгновение. Но потом та выдохнула, отворачиваясь обратно к стене. — Иди… Если не боишься.       И Галя хлопнула дверью, ушла.

***

      Она не помнит, где была. Может быть сидела во дворе на лавочке… Может, бродила по пустым улицам, и где находили порой тела людей с коричневыми поражениями на них. А может, зашла в магазин, где из продуктов были только сухари, да сладости.       Она помнит только то, когда вернулась, мать уже не дышала. Коричневые пятна покрывали всё её тело: лицо, шею, руки… Рука свесилась с кровати и касалась пола кончиками пальцев. Пальцы были холодными. И в голове промелькнули первые падения людей с множеством пятен на теле.       Она стояла у кровати, сжимая край одеяла так, что побелели пальцы.       — Мам… — тихо позвала она, но не решилась сказать того, что вертелось на языке. Извинения. Прости… Я не хотела этого. Я люблю тебя.       Эти слова застряли в горле, превратились в снежный ком, что давил и не давал выдавить из себя ни звука.       Отец вернулся домой под вечер, и когда зашёл в тихий дом, то сначала удивился. После долго стоял в дверях комнаты жены, глядя на кровать. А потом перевёл взгляд на Галю.       — Ты была дома? — спросил он.       — Я… Нет… Выходила ненадолго.       Объясняя ситуацию, девушка видела, как в глазах мужчины вместо любви, заботы, скорби, появляется что-то такое, что она ещё не видела. Там не было ни боли, ни слёз… Была лишь пустота и отчуждение. Он медленно кивнул, принимая историю Гали, и больше не сказал ни слова. Не слышались обвинения в её сторону, ни криков, ни ударов… Хотя бы шлепков по губе или щеке, которых она могла ожидать. Он винил её молча. А она сама себя. Винила за то, что не осталась рядом, вспылила на слова матери, ушла.       Он просто перестал её видеть. Как будто Гали вообще не существовало. Галя осталась стоять у кровати, глядя на мать в пятнах, и чувствовала, как мир вокруг неё рушится.

***

      Похороны были на следующий день. Людей было мало, лишь несколько соседей. Женщина с пекарни, человек в кожаном плаще, который произнёс короткую речь о том, что страна потеряла добросовестную труженицу, что партия выражает соболезнования.       Галя стояла у могилы и смотрела, как комья земли падают на крышку гроба. Она не плакала, слёзы попросту не шли. Она их выплакала за одну бессонную ночь. Отец стоял рядом и не смотрел на неё. Он смотрел на могилу, и его лицо не выражало никаких эмоций.       Когда всё кончилось, люди разошлись, и только отец задержался у могилы. Галя стояла в стороне, не решаясь подойти и ждала. Может быть, он посмотрит на неё, обернётся… Может, скажет что-нибудь, да что угодно! «Пойдём домой», «ты виновата», или что-то подобное… Но тот стоял на месте и не оборачивался. Он лишь отвернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Галя смотрела на его широкую спину в тёмном пиджаке, который ему был великоват. Она ждала, что тот остановится, опомнится и позовёт её. Но… Не позвал.       И Галя пошла за ним, но на расстоянии.

***

      Она хорошо работала. Может быть, даже слишком хорошо. Её отчёты всегда были точными, выводы — обоснованными, образцы — чистыми. Сеченов — тот самый «Волшебник», которого все боялись и уважали одновременно — замечал её работу. Иногда вызывал к себе, просил разъяснить то или иное исследование. Галя отвечала чётко, по делу, без лишних слов. И старалась не смотреть ему в глаза.       О Захарове она знала немного. Только то, что было в закрытых отчётах, которые она видела по долгу службы. И то, что слышала от коллег, которые говорили шёпотом, оглядываясь. Харитон Захаров — друг Сеченова, гениальный учёный, который однажды пропал. А потом стал чем-то другим. Галя не знала, чем именно. И боялась узнать. При Сеченове она никогда не произносила это имя, понимая, что для него оно значило очень много.       Агента П-3 она видела несколько раз. Он появлялся неожиданно — в коридорах «Челомея», в холлах «Вавилова», иногда — в лифтах, где она оказывалась с ним наедине на несколько секунд. Он не смотрел на неё. Он вообще ни на кого не смотрел. Его глаза были пустыми — не злыми, не усталыми, а именно пустыми. Как у робота. Как у Терешковой, только без улыбки. Галя отводила взгляд и считала про себя до десяти. А когда открывала глаза — его уже не было.