Атомное недоразумение

12 июня 1955 года — за день до сбоя.

      Учёный Галя Попова проснулась за десять минут до будильника. Это было её давней привычкой — просыпаться до будильника, когда сон становился неглубоким. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в тишину. Коммуналка на территории Предприятия была старой, с толстыми стенами, а соседей почти не было слышно. Где-то далеко гудела вентиляция. И ещё был едва уловимый слухом гул, что шёл откуда-то из-под земли, с глубин комплекса, где никогда не замолкали центрифуги и климатические камеры. Этот фон был частью её жизни последние несколько лет.       Здесь, на Предприятии 3826, всё содержалось в идеальном порядке. Даже жилые помещения для сотрудников были таковыми. Порой Галя думала, что это напоминает больницу, либо лабораторию, где всё чертовски стерильно. Или же то и другое вместе…       Стены выкрашены в кремовый цвет, на окнах плотные шторы, что не пропускали света. В этом подземном городе не было дня и ночи в привычном понимании. Только расписание и лампы дневного света, что заменяли обычный, привычный свет.       Она села на кровати, потянулась, начиная разминать затёкшую шею. На тумбочке рядом лежала аккуратно сложенная комната работника — белый халат, тёмные брюки, а рядом удобные туфли. Рядом лежал аккуратно сложенный зелёный свитер, что покрывал горло. Считай, связанная водолазка-свитер. Всё отглажено, на своих местах.       Она не была педантом по натуре. Просто за годы работы в научных комплексах привыкла к порядку. В их деле случайностей быть не должно, а одна ошибка в расчётах — работа насмарку. И так же непроверенный образец — и под угрозой эксперимент.       На стене висела единственная фотография — в тонкой рамке. Небольшая такая фотография, незаметная на первый взгляд, теряющаяся в обставленном доме. Галя редко смотрела на неё по утрам, но сегодня почему-то задержала на ней взгляд.       Мама.       Молодая, смеющаяся, держит на руках маленькую Галю. Снимок был сделан задолго до той осени, до болезни мамы, до этой чёртовой недели, до хлопнувшей двери. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «Моей Галочке. 1925 год». Галя не помнила, кто сделал эту надпись — мама или кто-то из родственников. Но каждый раз, когда она переворачивала фотографию, она чувствовала укол в груди.       Она отвела взгляд.       Завтракать особо не хотелось, и Галя кое-как съела два бутерброда с колбасой и немного чаю. Быстро умылась, оделась, проверила, что взяла с собой самое необходимое. В кармане халата лежала пропуск с её фотографией — Галина Попова, отдел селекции, допуск третьего уровня. Маленький блокнот для записей в кожаном переплёте — подарок Димы на прошлый Новый год. И…       Стоило сунуть руку глубже, она нащупала бумажный прямоугольник. Достала. Билет в Театр имени Майи Плисецкой. На «Лебединое Озеро». Это был не её билет, а Димин. Он отдал ей его на хранение, и, посмеиваясь, сказал: «Пусть у тебя побудут, вдруг потеряю». Но надо было их отдать. Второй лежал в папке с диссертацией, в лаборатории. Она носила уже этот билет с собой три дня, с того самого вечера, когда Дима протянул ей его, смущённо улыбаясь. Иногда она просто доставала его, чтобы посмотреть на дату. Воскресенье. И они пойдут туда вместе. Впервые не на служебное мероприятие, не в столовую на перекус, а в настоящий театр, на прекрасный балет, куда девушка мечтала попасть в детства.       Галя улыбнулась уголкам губ, спрятала билет обратно и вышла в коридор.       Коридоры комплекса «Вавилов» были пусты в ранний час. Она шла по длинному переходу и каждый шаг отдавался в этих коридорах эхом от бетонных стен. По сторонам тянулись двери лабораторий — тяжёлые, герметичные, и все были с маленькими окошками из армированного стекла. Внутри уже горел свет — автоматика включала его задолго до прихода первых сотрудников. Помощники стояли на своих местах.       Галя иногда представляла себе, как выглядят эти лаборатории ночью, когда в них никого нет: тихо работают холодильные камеры, мерцают индикаторы на приборах, и тысячи пробирок с образцами ждут утра в идеальном для них холоде. Такое зрелище очень успокаивало: порядок, который не зависит напрямую от человека.       На одном из стендов висела свежая сводка: «План по селекции устойчивых злаков выполнен на 112%». Галя пробежала глазами цифры, отметила знакомые фамилии. Её собственные результаты по новой линии пшеницы были выделены красным: там был «особо ценный образец». Эти слова могли означать лишь одно, что её работа попала в отчёт для товарища Сеченова. Она почувствовала гордость за себя, но почти тут же одёрнула себя. Нечего зазнаваться…       Она работала в «Вавилове» уже пять лет. Формально в отделе селекции, где занимались выведением новых сортов растений, что были устойчивы к экстремальным условиям, про которое вслух не говорили толком — но знали хорошо. Растения для других планет. Будущее, которое должно наступить завтра. Или послезавтра. Или, как говорил академик Сеченов, «как только мы решим здешние проблемы».       Галя не была особо уверена, что эти проблемы вообще, ну… Решаемы. Но она продолжала делать свою работу.       — Товарищ Попова! — послышался голос из-за спины.       Девушка обернулась. К ней быстрым шагом приближалась Любовь Соколова — та самая, с которой они вместе работали в одном отделе. Люба была на год младше неё, — ей было тридцать четыре, — но выглядела всё равно моложе своих лет — светлые волосы той были всегда уложены в аккуратную причёску, халат на ней сидит идеально, на губах помада, которую начальство не одобряло, но на это закрывало глаза, потому что Люба была хорошим специалистом. Сегодня помада была ярко-красной, почти вызывающей. Галя отметила это без всякой зависти — просто как факт, как отметила бы нестандартное отклонение в данных.       — Что-то ты сегодня рано. — сказала Люба, поравнявшись с ней. — Я думала, придёшь позже, ведь ты вчера засиделась поздно в «Павлове».       — Было дело, да, — кивнула Галя, при этом пожав плечами. — Делала отчёты там по нейроконнекторам, култыши при этом проверяла. Сеченов просил.       — Ах, да, — сделала округленные глаза Люба, в которых мелькнуло что-то похожее на восхищение или зависть. — Ты же у нас любимица Волшебника. Не то что мы, смертные.       В голосе Любы не было яда, скорее, лёгкая насмешка, к которой Галя давно привыкла. Соколова всегда говорила так, чуть игриво, свысока, словно жизнь была сплошной шуткой. Но сегодня в её тоне слышалось что-то ещё, но Галя толком не могла определить, что именно.       — Просто я делаю свою работу, и люблю её, — ответила спокойно Попова.       — Ну да, ну да, — закатывала Люба глаза, и прядь волос упала ей на лицо. Она поправила её изящным движением, которое выглядело отрепетированным. — Слушай… А Димка сегодня придёт? Он вчера пропал после обеда и больше я его не видела.       Что-то вдруг кольнуло под рёбрами. Галя не ревновала, нет. Просто… Ей не нравилось, как Люба говорит «Димка». Слишком… Фамильярно. И вопрос прозвучал так, будто Люба имела право знать где Дима находится в любой момент.       — Не знаю, Люб. — сказала она, стараясь, чтобы голос оставался ровным. — У него сегодня смена, должен прийти.       — Ладно, — вздохнула Люба с таким видом, будто решала стоит ли идти на работу. — Тогда до встречи. О, и кстати, сегодня будет совещание. Говорят, важное. Может, нас всех премируют.       Она усмехнулась собственной шутке, свернула в боковой коридор и исчезла за поворотом. Галя осталась одна, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи.       Лаборатория, где работала Галя, находилась в восточном крыле комплекса, там где воздух был чуть более влажным, а свет мягче, чтобы не вредить чувствительным образцам. Стоило туда войти, взгляд цеплялся за многое. Здесь стояли десятки стеллажей с пробирками, горшками, колбами, росли молодые побеги в специальных камерах, и всё это напоминало огромный сад, запертый под землёй.       Галя включила свой терминал, проверяя расписание. Сегодня предстояло ей несколько часов работы с новой партией семян. Те были привезены из сибирской экспедиции, с пометкой «особо ценные». Потом совещание у заведующего, потом… Но она не успела подумать, составить план.       — Галя!       Голос раздался от двери, и она узнала его ещё до того, как повернула голову. Сразу замерло сердце.       Дмитрий Воробьёв стоял на пороге, улыбаясь во весь рот. На нём был такой же белый халат, как у всех, но воротник расстёгнут, рукава закатаны, и в целом он выглядел так, будто только что пробежал кросс. Хотя, Галя знала, что он идёт от станции «Маглев», которая соединяла комплексы предприятия. В руках его был термос. Старый, потёртый, со сколотой эмалью, и тот был у него несколько лет.       — Ты чего такая серьёзная? — спросил он, входя и присаживаясь на край её стола. Термос он поставил рядом, и из-под крышки потянуло запахом свежего кофе — редкое удовольствие на Предприятии. — Опять над диссертацией всю ночь сидела?       — Спала, — ответила Галя, и в голосе проступила та самая теплота, которую она редко позволяла себе с другими. — Три часа всего.       — Эти три часа это не сон, Галь. Это перерыв между экспериментами. — он покачал головой. Карие глаза наполнились тревогой. В свои тридцать семь он выглядел моложе — короткая бородка, которую он отрастил в прошлом году, добавляла солидности, но улыбка оставалась мальчишеской. — Смотри, не доведи себя до состояния култышей, когда не будешь в состоянии соображать. Тебя найдут в лаборатории и будешь с теми в одной пробирке лежать.       Она лишь фыркнула с улыбкой на его слова. Это была их внутренняя шутка — про култышей, прототипы роботизированных конечностей, которые она проверяла в «Павлове». Дима называл их «нашими железными братьями» и всегда делал вид, что боится, как бы они не восстали против них.       — А ты что такой тут весёлый? — спросила она, отодвигая клавиатуру и расслабляясь на стуле.       — А у меня тут шикарная новость для тебя, — он сделал таинственное и завлекающее лицо, наклонился ближе, да так, что Галя почувствовала запах его одеколона — простого, советского, «Шипр», что продавался в каждом магазине. — Только никому.       — Ну Дим…       — Ладно-ладно. — он выпрямился, но улыбка никуда не исчезла с его лица. — Короче, слышал я вчера разговор. Нас переводят в «Челомей». На мгновение Галя замерла.       — Это как это… В самый «Челомей»? Который на платформе «Икар»?       — Ага. Говорят, переведут весь отдел. Или не весь… Но нас с тобой уж точно, как лучших специалистов по полимерным интерфейсам.       Несколько секунд она переваривала новость. «Челомей» на платформе «Икар» это был самый верх. Буквально! Это была самая высокая точка Предприятия, штаб-квартира, пентхаус Сеченова, лаборатории, о которых простые сотрудники могли только мечтать. Туда приглашали избранных. Тех, кого Сеченов лично считал достойными. Её. И Диму.       — А… А когда? — Галя старалась поверить словам возлюбленного и лишь нервно усмехнулась.       — Завтра, — Дима щёлкнул пальцами так, что звук гулко разнёсся по ещё пустой лаборатории. — Так что сегодня, считай, последний день в «Вавилове». Прощай, родные пробирки, здравствуй, большое небо. И новые возможности.       Он развёл руки в стороны, изображая полёт, и Галя невольно улыбнулась. Потом оглянулась на свои стеллажи, на пробирки, которые растила месяцами. Всё это останется здесь. Кто-то другой будет продолжать её работу.       — Погоди, а что насчёт Любы? — спросила она Воробьёва. Да только Дима пожал плечами, и его лицо стало чуть более серьёзным.       — Люба остаётся. Её проект с пшеницей не закрыт, говорят. Но она, наверное, тоже потом переведётся. Это же только начало. Ну, там уже Волшебник и решит, что делать.       Галя кивнула. Она чувствовала, как внутри поднимается какое-то странное волнение, смесь страха с предвкушением. Новое место, возможности, новые задачи… И так же рядышком будет Дима.       — Но подожди… Что нам тогда делать с билетам? — вдруг спросила она, прикасаясь к руке того. — Мы же в воскресенье в театр…       — Пойдём, — сказал он твёрдо. Взгляд стал очень серьёзным, каким она видела его только в редкие моменты. — Успеем. Даже если нас на «Икар» отправят, вечером мы будем всё равно свободны. Я тебе обещаю.       Он посмотрел на неё так, что Галя отвела глаза. Её билет был в папке, в «Павлове». И два человека, которые пойдут туда совсем скоро.       — Ладно. — сказала она, пряча улыбку и делая вид, что смотрит на экран терминала. — Иди уже, работай. Увидимся на совещании.       — Ну хорошо, тогда я пошёл. — Дима спрыгнул со стола, но в дверях обернулся. Солнечный свет из коридора падал на его лицо, при этом делая карие глаза почти золотыми. — Галь?       — Что такое?       — Ты сегодня… Очень красивая. Когда не спишь три часа, тебе идёт.       Он вышел, оставляя Галю одну.       В его памяти ярко запечатлелся взволнованный взгляд Гали, когда она узнала о предстоящем переводе на платформу. Её зелёные глаза — он мог смотреть на них вечно — выражали страх и неуверенность. Она не знала, что делать дальше.       Да и он сам не мог понять, как реагировать на эту новость. Расставаться с тем, что было так дорого, не хотелось. Это вызывало у него грусть, тихую такую, тягучую.       Но его согревала другая мысль: они с Галей пойдут в театр. Проведут свободное время вместе. Только они вдвоём, и больше никто. Никто и ничто не должно помешать им в воскресенье.       Он шёл по коридору, чуть не ударившись об угол стены — мысли были далеко, — и вспоминал. Как поправлял Гале хвостик, вновь собирая его в пучок, а она просила его этого не делать и оставлять всё как есть. Как она трудилась до изнеможения, чтобы завоевать доверие Волшебника. Как просила его помочь. Как мило улыбалась и смущалась, когда он был рядом. Как он помогал ей, говорил комплименты. Даже ругал по-доброму, когда шептал ей что-то на ухо не в то время.       Вспоминая всё это, Воробьёв улыбался и издавал смешок.       — Эх, Галя, Галя, — прошептал он одними губами.       Она оставалась сидеть, глядя на пустой дверной проём и чувствовала, как кровь приливает к щекам. Она взяла со стола его термос, открыла крышку и сделала глоток. Кофе был ещё горячим, крепким, чуть горьковатым. Она пила его медленно, думая о том, что завтра вся жизнь изменится.

СОВЕЩАНИЕ

      Совещание у заведующего началось в десять утра, и к этому времени конференц-зал уже гудел, словно улей.       Это была небольшая комната в западном крыле «Вавилова», с длинным столом из полированного дерева, на котором стояли графины с водой и аккуратные таблички с фамилиями. Стены украшали портреты учёных: Вавилова, Мичурина, Циолковского и других. Между ними висела большая карта Предприятия 3826 с подсветкой: подземные комплексы, линии «Маглева», аэроплатформе, ВДНХ на поверхности. Лампочки горели ровным белым светом, обозначая действующие объекты. «Вавилов» был одним из самых ярких, «Павлов» следующий по яркости.       В зал пришло много сотрудников отдела селекции — человек пятнадцать, включая лаборантов и младших учёных. Галя сидела в третьем ряду, рядом с Димой, который успел налить себе ещё кофе и теперь держал термос под столом, успевая делать тайные глотки, пока никто не видел. Люба заняла своё место у окна, поправляя волосы и поглядывая на дверь, словно ждала кого-то важного.       Галя оглядела зал. Вот сидит недалеко Мария Павловна, старший сотрудник, женщина лет сорока пяти с острым взглядом и вечно недовольным лицом. Она сидела в первом ряду, держа перед собой блокнот, делая вид, что что-то записывает и перечитывает. Рядом с ней сидит Андрей Козлов молодой перспективный учёный, которого все просто звали Андреем. Он постоянно крутил в руках карандаш. Это была его нервная привычка — и Андрей всегда рисовал на полях блокнота маленькие цветочки, Когда скучал. В углу, у самого выхода, стояли двое лаборантов, которых Галя знала только в лицо, и они всегда были вместе, перешёптывались.       Заведующий, профессор Михаил Борисович Грачёв, сидел во главе стола. Рядом стоял проектор, показывающий академика Сеченова.       Михаил Грачёв был пожилым человеком с тяжёлыми веками и спокойным, немного усталым голосом. Он руководил отделом уже пятнадцать лет и знал каждую пробирку, каждый образец, каждого сотрудника. Говорили, что он мог определить сорт пшеницы на вкус и однажды доказал аспиранту, что тот перепутал образцы, просто понюхав их. Галя уважала его так же, как Лебедева, хотя они были совсем разными.       Сеченов поднял руку, призывая к тишине.       — Благодарю. К сожалению, я не могу быть с вами сегодня лично, товарищи, поэтому предоставлю слово нашему всеми уважаемому Михаилу Борисовичу. — он посмотрел в сторону мужчины, кивнув. — Товарищ Грачёв, вам слово. Мне пока надо удалиться. Введите в курс дела наших учёных.       После этого экран перестал показывать Волшебника, а сам же Михаил Борисович встал, оглядывая людей, собравшихся здесь.       — Товарищи, — начал Грачёв, когда шум немного утих. — Позвольте мне начать.       Он говорил долго и монотонно, впрочем, как и всегда. О планах на третий квартал, о новых образцах из Сибири, о важности своевременной сдачи отчётов. Галя слушала его вполуха, кивая в нужных местах. Мария Соколова как всегда записывала всё за мужчиной, что слегка раздражало. Но в общей сложности мысли Гали были заняты предстоящим переводом.       — …показатели по устойчивым злакам превысили плановые, — продолжал Грачёв, водя по указанной диаграмме. — Особо хочу отметить работу товарища Поповой. Новая линия пшеницы, предоставленная ею, показала высокую степень адаптации к имитированным марсианским условиям. Это значительный вклад в космическую программу.       Несколько человек повернули головы в её сторону. Галя почувствовала, что начинает краснеть, и слегка ссутулилась. Дима под столом легонько толкнул её локтем и прошептал: «Молодец». Она ответила ему лёгким ударом в ответ, но улыбнуться не успела — её взгляд встретился с глазами Любы.       Та сидела у окна, скрестив руки на груди. Лицо её было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло такое… Но Галя не успела толком распознать, потому что Люба отвернулась к окну, за которым была только бетонная стена подземного комплекса.       — … так, и последнее. — Грачёв откашлялся, а в его голосе появилась новая нотка, такая непривычная… — У меня есть важное объявление.       Дверь в зал открылась, внутрь вошёл представитель из КБ «Челомей». Это был высокий мужчина в тёмном костюме — на предприятии так одевались только высшие чины. Лицо гладко выбрито, волосы зачёсаны назад, и он выглядел так, будто сошёл с плаката. Он подошёл к кафедре, обменялся парой тихих фраз с Грачёвым и взял микрофон.       Галя подметила, как Андрей перестал крутить ручку. Как Мария Павловна выпрямилась в кресле. Как лаборанты у двери замерли, переставая разговаривать и улыбаться. В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит вентиляция.       — Уважаемые товарищи сотрудники, учёные. — начал представитель голосом, что не терпел любого возражения. — В связи с расширением программы «Коллектив 2.0» и подготовкой к всесоюзной полимеризации населения, наш товарищ, академик Сеченов принял решение о переводе ряда специалистов в КБ «Челомей» на аэроплатформе «Икар».       По залу прошёл гул и шёпот. Галя чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Дима сидел неподвижно, глядя прямо перед собой.       — В списке переведённых… — представитель развернул лист бумаги и этот шорох показался слишком оглушительным. — Попова Галина Викторовна. В тишине это прозвучало, словно выстрел. Она почувствовала, как Дима под столом сжал её руку, как кровь приливает к лицу. Она посмотрела на Диму, слегка улыбнулась. А Дима наблюдал, что у Гали были розовыми лишь щёки, а остальное лицо было бледным.       — Воробьёв Дмитрий Алексеевич. Соколова Мария Павловна. Козлов Андрей Сергеевич.       Он назвал ещё несколько фамилий. Восемь человек. Восемь из пятнадцати. Любы в списке не было. Галя бросила взгляд в её сторону. Соколова сидела с непроницаемым лицом, но пальцы её сжимали край стола так, что костяшки белели и сами пальцы. Её яркая помада казалась не вызывающей, а почти болезненной — единственным цветным пятном на её бледном лице.       — Перевод вступает в силу завтра, 13 июня. — закончил представитель, — Прошу переведённых сотрудников подготовить документы и явиться на «Икар» к девяти утра. С вами свяжутся для уточнения деталей.       После же он сложил лист, кивнул Михаилу Гончарову и вышел так же быстро, как и появилась. За ним закрылась с глухим стуком. В зале с секунду стояла тишина. А потом всё разом взорвалось.       — Поздравляю! — закричал кто-то с заднего ряда.       — Это же на «Икар»! — вторил другой.       — Галя, ты слышала? Ты в списке!       К ней потянулись руки, кто-то хлопал по плечу, кто-то жал руку. Дима уже обменивался рукопожатиями с Андреем Козловым, который сиял, как начищенный самовар. Мария Павловна, обычно такая суровая, растянула губы в редкой, непривычной улыбке.       — Это большая честь. — сказала она, пожимая руку Гале. — И к тому же большая ответственность. Вы готовы?       — Да. — ответила Галя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Она улыбнулась. — Надеюсь.       — Надеяться мало. — Мария Павловна посмотрела на неё с той жестокостью, которая делал её незаменимым специалистом. — Надо знать. Но вы справитесь, вы умная девушка.       Она отошла, и Галя осталась стоять посреди зала, чувствуя, как её поздравляют, обнимают, желают удачи, как и другим сотрудникам, которые тоже попали в список на платформу. Всё это казалось нереальным, словно сон, и она вот-вот должна проснуться.       К Гале медленно подошла Люба. Её движения были полны грации, как и всегда, но сейчас в них ощущалось напряжение. Люба остановилась напротив Гали, и на мгновение они просто смотрели друг на друга.       — Поздравляю, — произнесла Соколова ровным голосом. В её глазах промелькнуло что-то похожее на зависть, обиду или, возможно, облегчение. — Теперь вы будете в высшем обществе.       — Ты тоже переведёшься, — вмешался Дима, подходя к девушкам. Он невинно улыбнулся, глядя на подругу. — Это только первый список.       — Конечно, — Люба улыбнулась своей лёгкой улыбкой, которая ничего не значила. — Я не переживаю. У меня тут тоже полно работы. Пшеница, знаете ли, сама себя не вырастит.       Она посмотрела на Галю. Её взгляд задержался на долю секунды дольше, чем нужно, и Попова вдруг поняла, что Люба знает. Знает про билеты в театр, знает, как он отдал эти билеты девушке на хранение. Знает, как Дима относится к Гале, про вечерние прогулки, кофе в термос, заботу и всё, что между ними было. Этот взгляд был полон зависти. Но в нём также читалось нечто худшее — сожаление.       — Ты сегодня какая-то… Светлая, — сказала Люба. — Счастливая?       — Просто работа, — ответила Галя, и её слова прозвучали фальшиво даже для неё самой.       — Просто работа, — повторила Люба, и в её голосе послышалось едва заметая насмешка. — Ну, удачи вам обоим. Вам на «Икаре» точно понадобится.       Соколова развернулась и ушла, не оглядываясь. Её белый халат мелькнул в дверях среди других халатов и исчез. Дима проводил её взглядом, потом посмотрел на Галю.       — Она странная сегодня, — сказал он тихо.       — Она всегда странная, — ответила Галя, и сама удивилась своим словам.       Она посмотрела на дверь, за которой скрылась Люба, и почувствовала странную пустоту. Люба была частью их маленького мира, частью «Вавилова», частью той жизни, которая заканчивалась сегодня. Но завтра у них всё будет по-другому.       — Идём, — сказал Дима, беря её за руку. — Надо готовиться к завтрому. Она кивнула и пошла за ним, при этом смущаясь в очередной раз. Она чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь. Тепло, надёжно, так приятно… Как всегда.

ДЕНЬ

      Остаток дня Галя провела, переделывая дела. Она обошла свои стеллажи, проверила каждую коробку, горшок. Всё, над чем она работала последние месяцы, оставалось здесь, в «Вавилове», который стал для неё домом за все эти года работы. Галя принимала ту неприятную грусть, прощаясь с растениями, что растила она из семян, смотрела на полимеры, вздыхала, оставаясь рядом с большими колбами.       Она взяла в руки один из горшков — молодая пшеница, её гордость, та самая линия, которую отметил товарищ Грачёв, а так же Волшебник. Зелёные ростки тянулись к свету ламп, и Галя вдруг подумала, что эти растения никогда не увидят настоящего солнца. Они рождены в подземелье, выращены под искусственным светом, и их судьба жить на других планетах, где тоже не будет солнца. Или, может, просто будут лежать в банке семян, ожидая своего часа.       — Я к вам вернусь, — пообещала она вслух. — Наверное.       Она поставила горшок на место и записала в журнал последние показатели. Кто-то другой продолжит её работу в скором времени. Кто-то будет записывать цифры, поливать ростки, следить за температурой. Ей оставалось только верить в то, что всё будет идти хорошо, и довериться следующему сотруднику, что будет делать её работу.       В обед она столкнулась с Лебедевым. Профессор шёл по коридору с папкой в руках, и был задумчив, как и всегда. Как только заметил Галю, остановился и улыбнулся той мягкой, отеческой улыбкой. Она очень согревал девушку последние года и она чувствовала себя очень приятно рядом с мужчиной.       — Слышал, ты на «Икар» переводишься. Поздравляю, Галина Витальевна, большая честь.       — Спасибо вам, товарищ Лебедев, — Галя смущённо опустила глаза. — Я… Я волнуюсь немного.       — А, это нормально, естественно для всех. — он положил руку ей на плечо, легонько сжал. — Ты умная девушка, Галя, справишься. А если что — обращайся, я всегда буду на связи.       Она кивнула, как к горлу подступает комок. Лебедев был одним из немногих людей на Предприятии, кто относился к ней не как к винтику в большой машине, а как к человеку. Он знал её историю. Не всю, конечно, но вполне достаточно, чтобы иногда спрашивать у неё: «Как ты, Галя?» И этот вопрос «как ты» значило для неё больше, чем любые похвалы.       — Я буду скучать по этому месту… Так же как и по комплексу «Павлов». — призналась она.       — «Вавилов» никуда не денется, так же как и комплекс «Павлов». — он мягко улыбнулся, беря руки девушки в свои. — А ты возвращайся. У тебя же диссертация, и мы её защитим.       — Обязательно, Алексей Владимирович.       Они разошлись в разные стороны. Галя шла по коридору и чувствовала, как внутри растёт странное, тревожное предчувствие, но она успокаивала себя тем, что это просто волнение перед тем, как перевестись на новое место. Завтра всё начнётся, а сегодня будет простой спокойный день.       Она почти бегом вернулась в коридор, при этом вспоминая, что сказали те двое у дверей, что она подслушала, когда выходила с Димой из комнаты. Петров… Ошибка, исправительные работы… Ох, как же он удивляет… Своя рубашка ближе к телу.       В коридоре было практически пусто. Только в конце, у окна, стояла женщина в белом халате на плечах, смотрела что-то в своём блокноте. Галя сразу же узнала девушку по её выдающимся волосам — Лариса Филатова. Это был один из ведущих учёных Предприятия, гениальный ум. Та, о которой говорили, что она знает о полимере больше, чем кто-либо. Петров этот ей очень восхищается. Про Штокхаузена она мало что знала… Но предполагала, что они могли бы быть хорошенькой парой. Петров был… Простаком для Гали.       Галя видела Ларису раньше только на каких-то совещаниях.Лариса всегда производила впечатление собранной и серьёзной женщины. Её взгляд был острым, а между бровей залегала лёгкая складка, которая появлялась, когда она глубоко задумывалась.       Галя хотела пройти мимо, вежливо кивнув, но Лариса подняла голову и посмотрела прямо на неё.       — Товарищ Попова, — произнесла она, и в её голосе не было вопроса. Точнее, Галя не уловила в этой фразе никакого вопросительного оттенка.       — Да, — остановилась она. — Здравствуйте, товарищ Филатова.       Лариса быстро закрыла блокнот и сунула его под мышку. В её движениях Галя заметила некоторую торопливость, которую раньше в ней не замечала. Филатова казалась всегда такой невозмутимой… Но сейчас в её глазах Попова увидела что-то, что заставило её сжаться, хотя она и не показывала виду. Её тревожило некоторое беспокойство.       — Я слышала, что вы сегодня переводитесь на «Икар» вместе с Воробьёвым, — сказала Лариса.       — Да, вы правы, — кивнула Галя, немного удивлённая тем, что Филатова узнала её имя и её планы. Только она немного поправила её: — Завтра утром.       На её слова Лариса кивнула, и на секунду её взгляд стал каким-то далёким, словно она видела не Галю, а что-то другое перед собой. Вежливая улыбка спала с губ Ларисы, что немного испугало девушку, но она виду не показала.       — Вы занимаетесь разработкой нейроконнекторов. Я ознакомилась с вашими отчётами. И я знаю, что вы были участником создания култышей в «Павлове».       Галя почувствовала, как внутри поднимся гордость, смешанное со смущением и немного со страхом. Ну все же она вот ответила отвратительно на слова Филатовой насчёт её работы.       — Это была моя дополнительная работа.       — Отличная работа, — Лариса посмотрела девушке прямо в глаза, и в её взгляде было что-то такое, что заставило Галю замереть. Она не понимала, чего от неё хочет Лариса и почему она так на неё смотрит. — Вы очень умная девушка, Галя, и к тому же очень внимательная. Такие люди, как вы, просто необходимы в каждом учреждении и на каждом предприятии.       Вскоре Лариса замолчала, как будто собираясь с мыслями. Она внимательно осмотрела Галю с ног до головы, и от этого взгляда ей стало не по себе. Затем Лариса сделала шаг ближе, и Галя почувствовала запах её духов. Это были простые советские духи «Красная Москва». И вдруг она поняла, что Лариса Филатова, которую она всегда считала неприступной, сейчас выглядит немного испуганной.       — Будьте осторожны на платформе «Икар», — произнесла Лариса, её голос был таким тихим, словно она не хотела, чтобы кто-то ещё слышал их разговор. — И помните, всё, что вы там увидите, лишь иллюзия.       — О чём вы говорите? — спросила Галя.       В ответ Лариса огляделась по сторонам, но коридор «Вавилова» был пуст, лишь вдалеке гудела вентиляция. Она снова обратила свой взгляд на Галю.       — Вы знаете о «Коллективе 2.0»? — спросила она.       — Это нейросеть, которая объединяет людей и роботов, позволяет управлять…       — Но она также может подчинить нас, — перебила её Лариса, и в её голосе прозвучала такая горечь, что Галя на мгновение замолчала, слушая её. — Она может лишить нас свободы, превратить нас в винтики и расходный материал.       Девушка была в замешательстве. Слова Ларисы противоречили всему, что она слышала на совещаниях, что говорил сам Волшебник и что писали в газетах. Галя не хотела верить в то, что говорила Филатова, но её слова звучали настолько убедительно, что она начала сомневаться. В голосе Ларисы было что-то, что заставляло её слушать очень внимательно.       — Я не… — начала Галя, медленно поворачивая голову из стороны в сторону.       — Я знаю, — прервала её Лариса, поднимая руку и останавливая её от продолжения мыслей вслух. — Вы не верите. И никто не верит. Но я вижу цифры, вижу, что происходит с теми, кто проходит полимеризацию. Я вижу, как стирается грань между человеком и бесчувственной, безвольной машиной. И я знаю, что Сеченов… — на мгновение она запнулась, словно одумавшись, и покачала головой. — Неважно. Просто будьте осторожны на платформе и смотрите в оба.       Когда она в последний раз взглянула на Галю, в её глазах было что-то такое, от чего у девушки ёкнуло сердце. Она словно просила её прислушаться к её словам.       — Товарищ Филатова… — Галя почувствовала, как пересохло у неё во рту. — Что вы хотите этим сказать? Что вообще происходит? Лариса несколько секунд молчала, глядя на неё, а затем покачала головой и сказала, что ещё не время. Но всё же она отпустила её, пожелав удачи на «Челомее».       — И помните: не всё, что блестит — золото, — произнесла она на прощание.       Лариса быстро пошла по коридору, оставив Галю в полном недоумении. Белый халат мелькнул в конце коридора и исчез за поворотом.       Галя стояла, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле. Слова Филатовой звучали у неё в ушах. Она вспомнила разговоры в столовой о Петрове и «ошибке века», о которой говорили как он сам, так и другие сотрудники. А ещё она вспомнила аномалию в показателях колтышей, которую заметила прошлой ночью.       Она ещё некоторое время стояла в коридоре, глядя в пустоту, а затем развернулась и пошла в лабораторию. Её мысли путались, но она знала точно только одно: завтра она ступит на борт платформы. Она будет стараться быть внимательной, но ничего не обещает.

ВЕЧЕР

      Дима с улыбкой ожидал Галю у выхода. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона, создавая поистине сказочную атмосферу. Высоко в небе, словно тёмная точка, плыла платформа «Икар» — гигантское сооружение, способное нести на себе целый наукоград. В лучах заката контуры платформы подсвечивались оранжевым, напоминая сказочный город в небе, и Галя ощутила, будто попала в сказку и мечтает о такой красоте.       — Проводить тебя? — спросил Дима с улыбкой.       — Конечно, милый.       Они прошли по дорожке между корпусами, мимо монумента «Рабочий и колхозница», который отсвечивал приятным закатом, отбрасывая длинную тень на выложенную плиткой площадь. Миновали закрытые павильоны ВДНХ, которые сейчас пустовали — главная выставка страны готовилась к чему-то новому. Эти павильоны обновляли к предстоящему запуску «Коллектива 2.0». На поверхности было почти пусто — большинство сотрудников уже разошлись, и лишь редкие роботы-уборщики ВОВ-А6 сновали между зданиями, наводя порядок. Эти забавные усатые лаборанты были повсюду — они помогали некоторым людям тащить тяжёлые грузы и выходили из дверей вслед за людьми.       — Странное чувство такое, — начал Воробьёв. — Будто что-то обрывается так внезапно.       — А новое начинается, — Галя тихонько усмехнулась. — Ведь правда?       Он посмотрел на неё и улыбнулся, остановился и поправил её очки, заставив Галю смутиться. В закатном свете глаза Димы казались почти чёрными. Он был выше неё на полголовы, и когда шёл рядом, Гале казалось, что она в безопасности. Глупо, конечно… Какая безопасность может быть на Предприятии, где каждый день работаешь с полимерами и нейросетями, всем, что может нанести вред? Но с ним… Было спокойно.       — Галь, — окликнул он её, останавливаясь.       — Что?       Он помолчал секунду, словно подбирая слова. Потом полез в карман куртки и достал два маленьких бумажных прямоугольника.       — Я хотел отдать тебе сегодня утром, но забыл, вновь, а когда вспомнил… Ты уже бежала куда-то, — он протянул их ей. — Держи.       Галя взяла билеты в театр имени Майи Плисецкой, с роботами. На «Лебединое озеро». На воскресенье, на вечер. Билеты были простыми, без украшений, но такими красивыми, и Галя держала их так, словно это были драгоценности. А потом вдруг рассмеялась.       — Что такое? — Дима нахмурился, не понимая причины смеха девушки.       — Димочка, я тоже билеты купила, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Месяц назад. Боялась, что их разберут.       Он уставился на неё в удивлении. После он заразился так же смехом, раскатистым и заразительным, что Галя не смогла сдержаться тоже. И через пару секунд они оба хохотали.       — Ну и что нам теперь делать с ними? — спросил он, когда они оба более-менее отошли от смеха.       — Пойдём вместе сначала по твоим, а мои пока останутся. Пусть будут на память.       Дима, все еще улыбаясь, кивнул, затем взял руку девушки и вложил в нее оба своих билета.       — Пусть они будут у тебя. Вдруг я их потеряю. А ты нет.       Она сжала билеты в руке, чувствуя, как бумага постепенно нагревается от тепла ее пальцев. Теплый ветер играл с ее волосами, а где-то вдалеке пролетел «Гриф» — один из патрульных роботов, которые следят за порядком на всей территории. Все было как обычно и почти в одно и то же время.       — Ты их не потеряешь.       — Я знаю, — тихо произнес он. — Поэтому и отдал билеты тебе.       Они стояли друг напротив друга, и в это прекрасное мгновение солнце озаряло их сбоку. Они любовались друг другом, наблюдая, как их тени постепенно вытягиваются при закатном солнце. Где-то далеко на платформе «Икара» зажглись первые огни, мерцая в вечернем небе, словно звезды. Это выглядело так необычно, но при этом так приятно. Галя подумала, что запомнит этот момент навсегда: теплый свет, лицо Димы, билеты в руке, запах вечерней прохлады и озона.       — Завтра мы увидим «Челомей» изнутри, всю платформу этого «Икара», — сказал Дима, внезапно нарушив тишину и их молчание. — Представляешь?       — Мне… Немного страшно насчет этого, — призналась Галя.       — А мне интересно, — он снова улыбнулся, и эта приятная улыбка была такой искренней, такой теплой, что Галя почувствовала, как тревога по поводу всего того, что она недавно услышала от Филатовой, начинает улетучиваться. И как же было приятно слышать эти слова от любимого человека…       — Мы справимся со всем вместе, Галя, — сказал Дима.       Она кивнула, пряча билеты в карман халата, где уже лежали пропуск и блокнот. Вместе они направились к выходу из комплекса. У турникета, где робот Рафик проверил их пропуска, Дима остановился.       — Ладно, мне сюда, — сказал он, указывая в сторону общежития, где жили некоторые сотрудники. — До завтра?       — Конечно, до завтра.       Он сделал шаг вперед, но затем обернулся. В последних лучах солнца его лицо казалось теплым, почти золотым. Немного помедлив, он вернулся к турникетам и через них нежно поцеловал девушку в уголок губ, что заставило ее густо покраснеть, после чего пошёл прочь. Но затем, когда девушка начала приходить в себя от шока, он позвал её.       — А… А? Что такое?       — Сладких снов.       Он немного подумал, махнул рукой и наконец-то пошёл прочь. Галя стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Затем она развернулась и пошла к своему корпусу, всё ещё размышляя о том, что сделал этот чёрт.       Однако вместо того чтобы направиться домой, она решила пойти в другую сторону. До дома ещё успеет, а сначала ей нужно было закончить отчёты для Сеченова по нейроконнекторам, которые он просил подготовить к завтрашнему утру. Даже переезд на платформу не отменял текущие задачи, и они не были полностью завершены.       Галя направилась к станции «Маглев», которая соединяла все комплексы Предприятия. Вагон прибыл всего через минуту, и, сидя в нём, она почувствовала, как усталость тяжким грузом ложится на её плечи. За окном мелькали туннели, огни, а где-то глубоко под землёй гудели машины, которые, казалось, никогда не умолкали.       Вскоре она оказалась в «Павлове», где её встретила кромешная тишина. Лаборатория, в которой она работала над тестированием прототипов, была меньше, чем в «Вавилове», и пахла иначе — в основном металлом и озоном. Галя включила терминал, разложила бумаги и наконец погрузилась в работу.

НОЧЬ В «ПАВЛОВЕ»

      Внезапный толчок в плечо вырвал девушку из глубокого сна. Она резко проснулась, резко вскинув голову, и чуть не столкнула локтем чашку с недопитым чаем, которая стояла на краю стола. В первое мгновение Галя не могла понять, что происходит, но постепенно пришла в себя. В глазах ещё стояли мутные пятна, и ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать, где она и который час.       — Крепко спишь, — раздался тихий голос, сопровождаемый легким смешком.       Галя проморгалась и увидела перед собой профессора Лебедева, одного из ведущих учёных предприятия. Он смотрел на неё с мягкой отеческой улыбкой, от которой Гале стало одновременно и стыдно, и спокойно.       — Я… Да… Простите, Алексей Владимирович… — произнесла она, проводя рукой по лицу, чтобы избавиться от остатков сна. — Я засиделась. Диссертация…       — Понимаю, понимаю, — сказал он, махнув рукой. — Главное, береги себя. Наука никуда не убежит от нас.       Галя с трудом поднялась с кресла. Одна нога затекла и не слушалась её. Ей пришлось некоторое время постоять над столом, опираясь на него, пока онемение не прошло. Взглянув на часы, она ужаснулась: она проспала почти три часа! Три часа, которые можно было бы спокойно потратить на работу! Если бы она не уснула, то всё успевала бы.       На столе Галины лежали распечатки, схемы, черновики и её диссертации, испещрённые пометками. Рядом стояли остывший чайник и пустая пачка печенья. Типичная картина для человека, который живёт на границе науки и бессонницы.       Она потянулась к нейроконнектору «Мысль» — небольшому устройству, которое крепилось на виске. Сеченов лично курировал тестирование этих прототипов, и Галя была одной из тех, кто испытывал новые модели. Она осторожно активировала контакты, и в голове раздался знакомый спокойный голос.       — Товарищ Попова?       — Да, товарищ Сеченов, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем она себя чувствовала. — Я вас слушаю.       — Мне нужны отчёты по последним исследованиям нейроконнекторов. Пожалуйста, проанализируйте данные о совместимости новых прототипов с тестовой группой. Также не забудьте приложить к отчётам прогнозы на следующую неделю. Это не срочно, но лучше завершить работу до завтра. Вы справитесь с этой задачей?       — Хорошо, товарищ Сеченов. Я постараюсь всё сделать.       Она прервала связь и глубоко вздохнула. Даже короткие разговоры с этим человеком всегда вдохновляли её на новые свершения. Она подошла к рабочему терминалу, включила экран и вскоре погрузилась в мир цифр. Время пролетело незаметно.       Стрелки часов уже перешагнули полночь, затем прошёл час, потом два…       Вскоре Галя переключилась на проверку култышей, которые проходили тестирование на биосовместимость. Это была дополнительная работа, о которой она упоминала Филатовой. Она взяла её на себя, потому что никто другой не хотел заниматься «сырыми» образцами.       Она внимательно изучила каждый протокол. Всё шло гладко, пока её взгляд не зацепился за странную аномалию в одной из таблиц. Это был небольшой сбой в показателях нейрополимерного интерфейса у третьего прототипа. Цифры не совпадали с предыдущими замерами.       — Что-то здесь не так… — пробормотала она, перезагружая модуль.       Экран моргнул, данные обновились, но аномалия осталась. Галя нахмурилась, записала номер прототипа и сделала пометку, чтобы перепроверить его завтра лично. Возможно, это просто ошибка сканирования. А возможно, и нет.       Она потянулась, хрустнув шеей, и бросила взгляд на вторую стопку бумаг — черновики её диссертации. До защиты оставалось меньше месяца, а она всё ещё не закончила главу о долгосрочных эффектах полимерной адаптации. «Нельзя спать», — приказала она себе, но тело не слушалось. Веки тяжелели, мысли начинали путаться.       Она снова взяла в руки чашку, но та оказалась пустой. Она встала, чтобы налить ещё немного чая, и в этот момент её рука случайно задела папку, лежавшую на краю стола. Папка упала, и из неё выскользнул маленький бумажный прямоугольник. Галя нагнулась, чтобы поднять его.       Это был билет в театр имени Майи Плесецкой, на «Лебединое озеро». Она задумчиво повертела его в руках, разглядывая дату. Затем, заглянув в папку, она обнаружила там ещё один билет.       — Дима… — прошептала она, и на её губах сама собой появилась улыбка. Она вспомнила, как сегодня вечером он протянул ей эти билеты у выхода из «Вавилова», и она взяла их. Теперь они лежали здесь, в папке с диссертацией, среди графиков и формул. Галя сжала билеты в руке, зная, что не потеряет их.       — Галя? — раздался голос Лебедева из коридора. — Ты здесь?       — Да, иду, товарищ Лебедев, — ответила она, быстро сохраняя отчёты по култышам, делая пометку о странной аномалии и отправляя файлы Сеченову. Диссертация подождёт до завтра, а сейчас ей было необходимо хотя бы несколько часов сна.       Она выключила терминал, взяла папку с билетами и направилась к выходу.

Последняя ночь

      В квартире было тихо. Соседи, вероятно, ещё не вернулись домой или уже спали. Галя разулась, повесила халат на крючок и прошла в свою комнату — маленькую, аккуратную, с единственной фотографией на стене.       Она села на кровать и вдруг вспомнила, что так и не достала ту самую фотографию — мать с маленькой Галей на руках. Она сняла её со стены и повернула к себе. На обороте выцветшими чернилами было написано: «Моей Галочке. 1925 год». Галя смотрела на лицо матери — молодое, смеющееся, без единого коричневого пятна. В её глазах не было той самой усталости, которая появилась потом. Не было того самого смирения. Была жизнь, была надежда в этих глазах.       — Мам, — прошептала Галя в пустоту комнаты. — Завтра я лечу на «Икаре», в КБ «Челомей». Ты бы мной сейчас так гордилась...       Но фотография молчала. Галя провела пальцем по стеклу, словно стирая невидимую пыль, и повесила снимок обратно на стену. Потом она легла, укрылась одеялом почти до шеи и выключила свет.       В темноте она слышала ровный гул вентиляции, который сопровождал её каждую ночь. Где-то далеко работали машины, росли растения в климатических камерах, крутились центрифуги. Всё было как всегда.       Она закрыла глаза и провалилась в сон, не зная, что это последняя ночь перед тем, как мир рухнет.