Чайник на двоих

Скарамучче кажется, что сейчас его руками объята ледяная скульптура – до того Люмин холодна. Тот порой резво елозил ладонями по её тонкой спине, чтобы преобразовать механическую энергию в тепло, но сейчас это не имеет ни малейшего смысла: сквозь несносную зыбкость в голосе, путешественница просит того прекратить, дабы не тратить понапрасну силы, ибо всё равно стылая, затвердевшая, будто цемент, плоть ничего не чувствует. Положение дел хуже некуда, хоть вешайся – да негде. Ситуация кажется нерешаемой, пропитанной высшей степенью безнадёжности, будто младенца поместили в тару из-под апельсинов и высадили на водную гладь среди безбрежного океана, но, вопреки эфемерному омуту безвыходности, Бывший Предвестник безустанно продолжает обсасывать в мыслях возможные пути обхода этого камня преткновения. И самым плодотворным кажется то, что стоит дождаться, пока силы вернутся к нему. Вот только сколько времени прошло, а элементальной энергии и след простыл! А время – воробей, упустишь и уже не поймаешь. Неизвестно на сколько хватит этого тщедушного, человеческого тела в его руках, но он не может и дальше бить баклуши в ожидании чуда или божественного благословения: думается ему, что они незримы даже для Творца, если таковой существует. — Жива ещё? — ненавязчиво интересуется её состоянием. Если понимание времени не водит Скарамуччу за нос, то озадачивается этим уже четвёртый раз за час. А та лишь крякает что-то невнятное в ответ, но и этого косноязычного подобия "угу" тому хватает с лихвой. Нет, не может он более канителиться, когда на кону жизнь его... И тут мысль осекается, крутится в суматошном вихре, пытаясь отыскать там то слово, каким бы он мог обрисовать её и их отношения в целом. И находится: отчего-то скептичное, неуверенное "приятельница". Такой ли он её видит? А она его? Хлопнуть себя по лицу хочется за эти несвоевременные размышления! — Пуховик расстегнуть сумеешь? — нельзя более задерживаться. — Зачем? — ну хоть что-то сносно произнести у неё получается. Сама же Люмин проявляет интерес машинально: не думая, как по рефлекторному импульсу. В голове – вакуум, такой же, как и это место. Благо, что здесь есть чем дышать. — Идти надо. Вслепую будем выход искать. — Не смогу... Рук не чувствую... — под ложечкой начинает сосать тревога, мучительно, протяжно, издевательски, — Лулипар, — вибрирующим голосом шепчет она, — позови её.... — от столь непривлекательной затеи возникает желание разорвать этот пуховик своими руками, лишь бы не подпускать животное ближе, чем на пушечный выстрел. Лулипар – олицетворение кислого яблока, оставляющего после себя неприятное, до непроизвольного прищура, послевкусие и одновременно чего-то тошнотворно сладкого, то, после чего хочется опорожнять стаканы воды один за другим. Но Странник мгновенно давит в себе эту неохоту ради блага путешественницы, чья жизнь сейчас висит на истончённой нити паутины. — Ну зови же, чего медлишь? — голосок, как переслащенный сироп, доносится где-то подле них. Сказителю кажется, что от этой спеси и преувеличенной важности внутри него погибает с десяток нейронов – до того его вымораживает это крошечное существо, больше походящее на проказливую сколопендру, ползающую в мозгу, нежели на кошку, коей та является. — Помоги. Мне. Расстегнуть. Пуховик, — членораздельно, вкладывая в каждое словцо яркий оттенок неприязни, изрекает просьбу тот. — Ах, какая услада для моих ушей! Тряпье в человеческой оболочке молит меня о помощи. Если произнесёшь то же самое, но в уважительной форме, как лакей к своему господину или нищий плебей к знати, то я поразмыслю над твоей просьбой... — Сука. Осмелела, мерзавка? Да я же... — запинается от того, что чужие губы, донельзя ледяные, прижимаются к его ключицам. Если бы у Странника было сердце – оно бы явно пропустило удар, но так он лишь проглатывает нервный вздох, поднимая ладонь к её макушке и зарываясь ею под волосы лёгкими, бережными поглаживаниями. И даже не видя её напрямую – угасание того света, что она излучает, настолько различимо, что внутри начинает подташнивать от стресса, давящего на мозг, будто гидравлический пресс; дурных, безрадостных мыслей и резко явлённому раздумью о том, что же за сущность такая – человек. Прежде он думал о человеке, как существе слабом физически и, реже, недалёком; для него они были рабами своих непонятных эмоций – это была непреложная истина, зарытая и укоренённая под мантией разума. Он глубоко презирал волокиту, называемую рефлексией, а копаться в чужих душах и вовсе брезгал: вся человеческая непредсказуемость – интуиция, чувства, эмоции – идут из сердца, не разума, где покоится простая для его понимания логика, а сердца. И вот это их "человеческое" всегда было для него чем-то мутным, неясным, в какой-то мере рискованным, будто прыжок в непроглядный омут. Именно, непроглядный. То, где царит неизвестность. И Люмин была для него этим непроглядным омутом, который хотелось изучить, прочесать каждый уголок её души, понять её "человеческое". Таких, как она, люди чаще всего называют особенными, что является понятием личным: особенная лишь для него. И среди выброшенных исполинских китов на мелководье ему жаждалось разглядывать только малька, юлившего у ног под морской поверхностью. Но и малёк, и киты – невероятно сложные душевные конструкции, просто первый вызывает желание влезть за створки их сердца, а других хочется обходить стороной. И впервые за всю свою сознательную жизнь он готов разверзнуть чью-то душу без особых на то причин, идущих, как он понимает, тоже из сердца. Для себя он давно сделал вывод, что всё, что родом из этого места – неизъяснимо, потому и рыться в том, что не подлежит пониманию не стоит. Но с ней... это "неизъяснимо" перекладывается и на него тоже. И даже если она безмолвствует, занимается повседневными вещами, делает всё то, что не сопряжено с этой неизъяснимостью – ему всё равно хочется проникать и рыскать, рыскать и проникать, даже если узренное там разочарует, даже если вход в её "человеческое" для него воспрещён. Он вторгнется в её мирок незваным гостем, но если сейчас этот нестерпимый холод разделается с ней – вторгаться будет просто некуда. И вот, он уже предпринимает попытку вытиснуться сквозь пуховик самостоятельно, как слышит прерывистое, неритмичное, но долгожданное звучание расстёгивания молнии. Да неужели! Лулипар, зацепившись зубами за металлическую застёжку, усердно тянет ту вниз. Где-то на середине пути слышится плавный, секундный звук, означающий, что застёжка достигла точки назначения. Странник выбирается из-под кофты, а за ней и из-под пуховика. Встаёт на корточки, ретиво укрывая мёрзлую Люмин, параллельно брюзжа под нос какие-то нелестные, злостные высказывания про животную морду: её подковырки были невероятно несвоевременные, отчего тот готов был её убить на месте, но благо эта пиявка в кошачьем обличие вовремя одумалась. Волглый страх пришпоривает Скарамуччу к более энергичным действиям. Где-то нарастает паника, которой тот отродясь не предавался (ну, быть может, где-то в отрочестве). Подхватывает свою дражайшую – слово поневоле выскальзывает из головы! – на руки, хоть и с небольшими затруднениями в виде неудобного, пышного пуховика и отсутствия какого-либо источника света, после чего направляется в неизвестном направлении. Лулипар сама сориентируется: меньше ёрничать и выделываться стоило. Впрочем, Скарамучча и не особо сомневается в кошачьих инстинктах, потому и излишних беспокойств на данный счёт не имеет. Хоть тот и знает, что разумным было бы не покидать место над которым, с большей вероятностью, находится деревце под которое они провалились, но иного выбора просто не остаётся. Можно было бы оставить и Лулипар стеречь зону их появления здесь, но он не был уверен в том, что та будет согласна на такую задачу, в чём опосля убеждается, озадачиваясь этим до того, как те уходят достаточно далеко. Что-то тихо спрашивает у путешественницы, не слыша ответа. Неужели... нет, просто заснула, наверняка оно так. Гнилые мысли притягивают гнилые ситуации, а ему это ни к чему. Невзирая на квёлый вид – он был крепким, а по физической силе редко уступает здоровенным, накаченным мужикам, хотя это лишь предположение, ведь рукопашные столкновения происходили довольно-таки редко, и бугаи в человеческом обличье уже много лет не встречались ему: всех их приходилось сражать с помощью глаза порчи. В любом случае, он был уверен, что не уронит путешественницу, прибавившую пару добрых килограмм благодаря пуховику, хоть и конечности беспощадно немеют, а кости до сих пор ломит после падения во всех возможных частях тела. Стоило налепить на себя пуховик Люмин, да только поздновато уже. Каждый шаг отдаётся неприятной пульсацией в коленях, заставляя правое, нижнее веко Скарамуччи каждый раз с какой-то нервозностью подрагивать. Однако он сводит это к присутствию Лулипар, которая, на удивление, ещё не произнесла ни единого звука за примерные десять-пятнадцать минут. — Ты здесь? — Ты ко мне обращаешься? — моментально откликается кошечка, после чего Странник нарочито-громко цокает, удивляясь глупизне вопроса. — Нет, я просто Люмин обронил, пока шёл, вот и решил поинтересоваться пошла ли она за нами, — саркастично-презрительно разглагольствует тот, — Что ты устроила, когда я, кажется, по совести попросил помочь? Соображаешь в какой мы патовой ситуации? Она из-за твоих выебонов могла умереть, но тебе же, низменной падали, не ясно сколько стоит человеческая жизнь, раз уж ты готова её променять на мелкую склоку, которая бы временно потешила твоё самолюбие. Даже в таких условиях находишь время злорадствовать, хотя являешься такой же жертвой. Да ты посмешище, тебе ясно? — Падшая кукла говорит мне о морали. Кто из нас посмешище? — он не мог с нею поспорить в том, что, вероятно, в благодетели тот ей уступает, хотя более чем уверен, что за всю сознательную жизнь та ни разу не совершала что-то из альтруистических порывов: просто он понимает, что в массивной россыпи грехов ему нет равных. Но если Странник и дальше и продолжит держаться за шипастый канат прошлого, без остановки оплакивая свои гнусные деяния, а также из некоего чувства понимания оправдывая таких же пропащих подлецов, подобных ему, то окончательно очерствеет душой и сердцем, поскольку эта душевная косность; безволие; мнимые попытки выкарабкаться из порождённых самим собой пороков – и есть духовная апатия, истинное нежелание прибегать к искреннему раскаянию и самосовершенствованию. Чем ближе он к прошлому, тем дальше от настоящего, а чем дальше настоящее, тем беспросветнее будущее, которое, в каком-то смысле, у него отнято, однако тот понимает, что даже без будущего на воле – он не может взять и забыть о том, что такое быть хорошей личностью. Нет, ему никогда не стать хорошим, не с той ношей, что водружена на его плечах, однако отсечь притязания к свету внутри себя – означает смириться с тем, что ты циничное и бесчестное существо, а у Скарамуччи впервые за столько лет появляется желание побороть это рабское смирение, впервые появляется желание отречься от этих оков – сожалений, что столько лет инспирировали ему то, что после всего ему не сдвинуться ни дюйм к стезе добра. Хватит с него этот клеточной обсессии, не дающей ему права на искупление. Если бы сами Немезиды вынесли вердикт о том, что тот не достоин искупления, то с ним давно бы расправилась Божественная кара, а пока его лёгкие дышат, то Скарамучча, Сказитель, Странник, Кабукимоно, Куникудзуси, кем бы тот не был, сколько бы имён не носил, будет жить согласно зародившимся внутри моральным убеждениям. Он никогда не откажется от этого шанса – дара – стать человечнее. — Не мне. Нет, не мне судить, но и сама понимай то, что все твои действия и слова в той или иной мере будут иметь последствия. Потехе отведено своё время и сейчас оно явно не для неё. Тебе стоит поблагодарить эту дуру петую, когда она очнётся, за то, что я тебе брюхо не вспорол, — в этот раз, пускай и с угрожающим содержанием, он проговаривает это без всякой ненависти. Быть может он что-то понял в себе, а быть может просто стих гнев, ибо нет ни зла, которое длилось бы сто лет, ни тела, которое выдержало бы его. Измотался он нервничать бесперечь, пускай и в сиюминутной ситуации не беспричинно. Всё, на что он сейчас готов истрачивать свои нервы – это на надежду, неяркую, едва заметную, проходящую слабым лучиком через мутное стёклышко сомнений, на то, что Люмин ещё жива. Каждый шаг – это одна игла тревоги, всаженная в мозг. Чувство координации дробится, ноги начинают заплетаться, а холод то и дело жжётся в каждой поре на кукольном теле. Ему страшно представлять, что было бы, будь он человеком. И в воздухе витает какое-то чувство упущения, какая-то неведомая странность, которая зарыта под пластом мышления, но всё никак не высветится. От Скарамуччи никак не отлипает это неизъяснимо будоражащее ощущение, что что-то проскользнуло мимо него... как пробежавшая, но резко сбитая чем-то мысль... Что же он так и не успел додумать? Сокращает поиск до трёх объектов в пространстве – себя, Люмин и Лулипар. Вторую он провертел в своей голове десятки, если не целую сотню, раз, вряд ли это что-то связанное с ней, а вот как только третье имя звучит в сознании, то Странник сразу же ловит ту отсеченную цепь незаконченной мысли: почему она не подаёт никаких признаков того, что ей холодно? Ни дрожи в голосе, ни шаткости в движениях, что ему стало ясно, когда та без особых усердий расправилась с застёжкой, хотя по-хорошему у неё должны были онеметь конечности, если вообще не случиться прямая встреча со смертью. Любая нормальная кошка, в особенности мелкая, домашняя, уже отбросила бы коньки, так что же с этой не так? — Слушай, Лулипар, поче... — голос обрывается на полуслове, когда резко возникающий яркий свет, подобный взрыву сверхновой, ослепляет взгляд до того, что в глазах начинает печь. Секунда – и земля уходит из-под ног, заставляя Скарамуччу провалиться вместе с путешественницей прямиком в воду. Глотает и давится горькой жидкостью. Кажется, что в этот миг внутри него разрывается всякое здравомыслие, уступая всё пространство в черепе однородной панике. Придерживая Люмин за подмышку, укрытую плотной тканью пуховика, он всплывает на поверхность, откашливаясь и с небывалым ошеломлением озираясь по сторонам широко распахнутыми глазами, а после обращая взор к полураскрытым девичьим устам, с которых стекает влага. Под рёбрами происходит сумасшедшая катавасия, заставляющая кровь барабанить изнутри. Ноги сводит судорогой от невыносимого холода, а кожа становится гусиной. На макушку Сказителя низвергает белое нечто – в вихре шока он даже не признаёт в этой белой шерсти ощетиненную Лулипар, что-то невнятно и громко кричащую, но сталкивать несчастное животное не думает. Заснеженный берег там... вдалеке. Настолько далеко, что эта безумная, тревожная мысль просто не умещается в голову, орошая мозг отчаянием, сокрушая всякую надежду. И это отчаяние погребает под себя остатки рассудка. Ноги не могут двигаться: он просто их не чувствует. Что-то начинает усиленно тянуть вниз, прямиком под воду, в пучину к самой погибели.

Что происходит?

Никогда прежде он не ощущал столь явной беспомощности. Он захлебается ею, но не предпринимает попыток всплыть, понимая, что всякие усилия напрасны. Смирение, от которого он отказался с такой неимоверной потугой, нагрянуло всепожирающим, всеохватывающим монстром. Тело становится ватным, неощутимым. Разум начинает рассасываться, темнеть. Мысли разбредаются, оставляя пустошь внутри – он просто не знает о чём думать, не сводя взгляда с Люмин, которую он всё время слышал, но так и не мог увидеть; которую не отпускает до самого конца, крепко сжимая под мышкой ткань пуховика. Такая невероятно красивая и, кажется, мертвая.

Он снова о чём-то думает, но резко забывает о чём. Что же это за последняя дума была, чьи корни выцвели из памяти за одно мгновение?

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— У меня мурашки по коже от этой девчонки... — прикрывая толстогубый рот, обрамлённый ржавого цвета трёхдневной щетиной, лепечет рослый сотрудник правоохранительный органов, глядя на совершенно деревянное, маленькое лицо с пустым взором. На него сразу уставляется пара золотистых глаз, но не девчачьих – мальчишечьих, принадлежащих братцу той, о ком идёт речь. — И не говори. Убившая однажды – убьёт и дважды, считай, что это въелось внутрь неё. Одно дело если бы она заколола мать будучи подростком, а совсем другое, когда ребёнком. У них психика восприимчивая, мозг впитывает всё, словно губка. К ней уже примазалось какое-нибудь расстройство, связанное с головой... Убийство станет чем-то в порядке вещей, попомни мои слова! — и выражается с беззастенчивой громкостью, так, что его слова станут недоступными лишь для лишённого слуха человека. Итэр закипает изнутри, не понимая, как этот рыжий дядька, не присутствовавший там лично, может так говорить о его сестре, которая действовала лишь из благих мотивов: cпасти и себя, и его! Они сидят уже второй час в этом кабинете, дожидаясь не пойми чего, ибо никто не удосужился их обременять "взрослыми" подробностями. Действительно, к чему лишний раз перенагружать детский мозг? Лучше заставлять их сидеть подолгу в неведении, пока те не слетят с катушек от произошедшей четыре часа назад ситуации – убийства их родной матери. Убийства, совершенного руками собственной дочери. Итэр периферическим зрением поглядывает на сестру, напрягаясь горлом и грудной клеткой: это помогает ему сдержать подступающий к глазам плачь, которые уже пекут от присутствия солёной жидкости. «И где же папа?... — задумывается старший близнец, вспоминая, как отец, потрясённый смерчем самых разных эмоций, но больше всего – гнева, ворвался в комнату и позвонил полиции. После он куда-то спешно собрался и ушёл, не говоря ни слова, — уже столько времени прошло, а его всё нет и нет... и Люмин молчит. Даже не смотрит никуда. Мне страшно...» — он ищет хоть малейшее утешение в присутствии сестры, но та не обращает на него совершенно никакого внимания. Её будто и нет рядом – лишь бездушное тело, сидящее на трехместной банкетке и упершееся герметичным взором в пол. Крошечные, детские босоножки не дотягиваются носками до терракотового линолеума – ноги неподвижно висят в воздухе. Ручонки, скрещенные в замок, покоятся на беленьких, дрожащих коленках, но их обладательница не чувствует этой дрожи: она совсем ничего не ощущает за пределами разума, будто напрочь лишённая всех органов чувств. И голоса, звучащие в помещении, растёрты и размыты, словно испорченные рисунки, не оправдавшие ожиданий импульсивного художника. В сердце сквозит прорезь, пропуская сквозь душу холод, исполненный невыносимым чувством вины и раздирающими, словно медвежья пасть, мыслями о том, что этот непростительный грех претворил её в настоящее чудовище. На неё глядят соответствующе, шепчутся о ней сообразно и думают про неё надлежащим образом – только сама Люмин этого не видит, будучи поглощённой в некий вакуум, в котором существует лишь она и её зловещие мысли: опутывающие, сковывающие, давящие, обходящиеся безжалостно и немилосердно с детской психикой. Всё, что сокрыто под девичьим черепом – пережило сокрушительную катастрофу, после которой она, видно, оправится не скоро. Под рёбрами словно разрастается колючий и большущий чертополох, которому, несомненно, тесно в этом незрелом теле: он заполоняет собою всё свободное пространство, препятствуя свободному сердцебиению и дыханию. Воздух пронизан смрадом смерти, он кажется разреженным, недостаточным. Вдохи становятся редкими, а сердце что-то тягостно щемит. Сожаление, что та испытывает – нельзя выразить никакими словами, ибо оно перемешано с болью утраты. Это самое ужаснейшее сочетание, которое только можно придумать, но давать здесь сравнение с пищевой комбинацией будет просто кощунственно. — Ребетня отрапортовала, что мать не выстрелила из-за отсутствия патрон, да вот только после осмотра места происшествия выяснилось, что четыре из шести камор были заряжены. Во дела, да? Похоже, мамаша замешкалась, — эти слова звучат так, будто Люмин вдаривают обухом по темени – единственное, что та услышала среди беззвучной полицейской болтовни, проходящей через её уши. И в голове начинает звенеть от понимания, что ей больше нечем оправдаться, ибо самозащита не может существовать в безвредном пространстве. Мама перестала представлять собою угрозу ровно тогда, когда умилосердилась, наполнившись сомнениями, которые зародились за счёт любви к детям. По крайней мере, Люмин так рассуждала. Но, отчего-то твёрдая несгибаемая, мысль о том, что их родительница испытывала к ним любовь, а не сухую ненависть, не утешает, напротив – выгрызает слой сердца, будто оголодавший каннибал, ведомый не разумом, а инстинктами. Люмин не видит различия в каннибализме и убийстве – они для неё едины. Совершая эти злодеяния, человек совершает акт самоотречения от человеческой стороны внутри себя. И посему ей сейчас кажется, что она сама рвёт зубами себе сердце, будучи недостойной его носительницей: и речь о сердце духовном, не мышечном органе, которое присуще не только людям, но и зверям. Лишаясь духовного сердца, человек нивелирует свои различия с животными.

Она не человек. Люди не убивают людей. Так быть не должно.

Несмотря на то, что младшая сестрица знает, что жизнь безвозвратна – всё равно продолжает молиться, чтобы ей вернули маму. Неважно кто и неважно как, главное, чтобы вернули. Она не готова проститься с ней вот так, не готова принять, что мама не проживёт обещанную их семейству вечность. Ей не было и тридцати. Это не должно было закончиться таким образом. Она не должна была погибнуть из-за соплячки, струсившей потратить хотя бы одну минуту на разговор, ведь считала, что каждая секунда, пока их мама дышит, может стоить жизни её детям. Это всё ошибочно, неправильно, несправедливо... — А вот и мои сорванцы, — хрипловатый и низкий голос, ранее незнакомый, но явно не принадлежащий кому-то из сотрудников, заставляет Люмин впервые повернуться и отреагировать хотя бы на что-то, спустя столько времени. Итэр тоже поворачивается, разглядывая невысокого мужчину, входящего в помещение и облачённого в чёрное пальто, того же цвета сапоги, брюки и водолазку. Весь в чёрном, да и к тому же короткостриженый брюнет. Очень по-траурному, однако его вид совсем не источает ничего схожего со скорбью, подавленностью и тоской. — Вы нам? — негромко задаёт тому вопрос Итэр. — Вам, вам! Я ваш дядя, брат вашей матери, — он подходит ближе, усаживаясь на корточки перед сидящими на банкетке близнецами, — Пойдёмте-ка, чаем вас напою, — он добродушно подмигивает недоумевающим детям. Младшая глядит туманно, будто сквозь мужское лицо, что вплетается в разум человека, назвавшего себя их дядей, тревожными нитями, а старший – печально, в какой-то степени робко, словно загнанный собакой в угол котёнок, которому едва исполнилось два месяца. Мужчина знает, насколько невыносимо сейчас их бремя, но у него свои методы поведения с детьми в такой ситуации: у него просто нет права подливать мазуту в их неокрепшие головы, выражая соболезнования и убогие слова поддержки, тем самым нагнетая и подавляя их состояние ещё больше. Стоит показать, что всё в порядке, но не обезобразиться ли его облик в их глазах? Он, честно говоря, не уверен, что ведёт себя надлежащим образом, — Я Ханнес, кстати говоря, — и вновь натягивает на себя эту нелепую улыбочку. Знал, что сестрица рано или поздно не выдержит и отчебучит нечто такое, но чтобы посягнуться на жизнь собственных детей – не ожидал. Со слов следователя, с которым ему довелось пообщаться, мать объегорила своих чад, сказав, что каморы были пустыми, если верить детям на слово, потому и не выстрелила. Не смогла убить: дрогнула и струсила, как ему думается. Похищенная много лет назад Ламия объявилась не так уж и давно, потребовав не вмешиваться более в её жизнь. Но если никто не вмешается, то кто приглядит за этими крошечными ребятишками? Их непутёвый батенька удрал, сверкая пятками. И Бог его знает, где он околачивается теперь. Не в детский дом же их ссылать, оставляя на попечительство злющих воспитательниц: знал о угрюмом нраве этих тётенек не понаслышке, поскольку сам пару лет был в рядах благородных волонтёров, осуществляющих благотворительную деятельность. Пожертвование детским домам были обычным делом, но это также влекло за собой вынужденную беседу с этими воспитательницами, на чьих лицах неизменно оседало недовольство. Для Ханнеса нет ничего хуже, чем мрачные лица! Они кипятят в нём зудящее раздражение: неужели приличия ради нельзя улыбнуться?! После начались финансовые проблемы и благодетель была оставлена позади, но похоже сейчас он готов вернуться к ней вновь. — Я Итэр, — тихо и вкрадчиво представляется в ответ мальчишка, после чего Ханнес, сияя чистосердечным, непритворным дружелюбием, пожимает тому ручонку. Золотистые глаза мужчины перескакивают с племянника на племянницу, чей взор все ещё выглядит довольно убитым. Зрелище не из лёгких, учитывая что перед ним сейчас сидит маленькая убийца его сестры, но дело было не в этом – он не винил малышку – её вид, её состояние, её взгляд и сама она будто высасывала из него все силы, ввергая ему под кожу чувство угнетённости и хандру. Жуткая, пускай и некрасиво так выражаться о ребёнке, даже мысленно. — Вы, наверное, ненавидите меня? — уж чего-чего, а вместо озвученного имени он не ожидал этого услышать. — Да брось. Ты ведь ребёнок, моя племяшка, которая всего-навсего защищалась. Как я могу испытывать к тебе такие гнойные чувства? — от её слов кажется, будто что-то неведомое покусывает беззубым ртом его сердце с особым усердием. Это не первый его опыт общения, так почему же так тягостно изнутри? — Я убила Вашу сестру. Наверняка, сделала Вам очень больно... — она понуривает свою отягощенную дурными мыслями головушку, на которую в тот же миг ложится мужская, большая ладонь, начинающая нежно почёсывать эти светлые волосики. — Она пыталась лишить жизни таких милейших деток. Как аукнется, так и откликнется, слыхали? Не раскисайте, а то совсем уж пригорюнились. Эй, я у вас заберу этих созданьиц? — последний вопрос звучит для двух болтающих друг с другом сотрудников правоохранительных органов – мерзостная шантрапа, не иначе. Стоит безалаберное и некомпетентное отребье и треплется без умолку, когда произошёл такой ужасающий инцидент. Их коллеги-следователи куда более притягательные в общении люди. — Да-да, удачи. К вам на утро заглянут ещё, — утром Ханнес будет отсутствовать в связи с работой, потому попросил приглядеть за мелюзгой и встретить доблестных защитников городка своего отца, а по совместительству дедушку Люмин и Итэра. Старик (хотя, учитывая их проклятье и вечную молодость, так его называть будет даже оскорбительно) в последнее время совсем из ума совсем выжил. Как бы глупостей каких не ляпнул при детях, ибо слишком уж он непринуждённый и развязный. Такому человеку неведомо, что такое "благовоспитанность". — Ну, шпана, готовы?

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Стало быть, они находились за пределами шелкового павильона? Это не является ни пространством самого Чайника, ни пространством реального Мира. Что-то между, как будто они приоткрыли завесу потустороннего Мира. — Это пограничная сторона этого места: между стенами чайника и самим шёлковым павильоном. Это словно... небытие, порожняя смерть, абсолютная пустота, а также окружение этого места. Представь, что всё это время они оба находились внутри некоего кольца, а после попали за пределы центра, но не самого кольца – на него. Центр кольца – та же Вселенная, что была создана из "ничего" – пределов центра, а у Вселенной, в которой мы существуем, нет определённой границы, за пределами которой наше существование стирается. Если вторгнуться за, так понимаемые нами, края, то мы окажемся в пустоте, в которой эта Вселенная коренится и из которой она была создана. Из этого "ничего" можно попасть обратно, а можно беспрепятственно путешествовать по нему, если по случайности не попадёшь туда, откуда пришёл, как сделали они оба. Всё-таки ориентироваться в чём-то непроглядном и порожнем непросто, — уголки губ едва-едва содрогаются и притягиваются кверху, создавая на лице лёгкую улыбочку, — Проще говоря, ничего не может существовать без так называемого пространства, а в случае павильона – этим пространством является то место, где они пробыли чуть больше суток. Должен сказать, Люмин заставила меня нехило так понервничать. Странно вот что: я не чувствовал и не чувствую этого пограничья, при этом являясь непосредственным хозяином всего Чайника. Это... ненормально. Заставляет меня думать о том, что они побывали не в пограничье, а просто напрочь исчезли из этого места, после чего вернулись как ни в чём не бывало. Неужели тому причина частица сознания Дайнслейфа, интегрированная внутрь Чайника? Звучит донельзя глупо, ибо мощи этого истерзанного сознания не хватит даже для того, чтобы я потерял связь хотя бы с одной морской галькой, зарытой в песке... — лоб его покрывается вдумчивыми морщинами, а губы прилипают к костяшкам пальцев, сжатых в кулак: он глубоко задумывается об этом, надеясь, что мысли приведут его к истине, но вскоре получает подзатыльник от своего доверенного лица – Кассандры, которой в высшей степени осточертело эта его невыносимая озабоченность Чайником и сестрой, когда за его спиной томится в ожидании своего короля целая страна. — Ваше Величество, нам пора, — ещё минут десять назад она говорила с ним без всякой формальности, не скупясь на панибратство. Её тон в обращении меняется по мере прихоти иль же обстановки – на каких-то важных заседаниях она, скорее, язык себе отрежет, чем назовёт его привычным "Итэр" и обратится на "ты", — Вы обещали... — да, обещал. Ещё час назад он согласился со своей вздорностью и безответственностью, строго решив для себя, что пора менять фокус своего контроля с Люмин на страну. Сестрица никогда не была слабой, он самолично лицезрел каждое её убийство – она сильнее, чем кто-либо, а ему просто был нужен повод отлынивать от своих обязанностей. Рассудок с каждым днём предаётся тлену всё больше, ещё немного и безумство поглотит его, но принимать это во внимание ему не хочется. До сих пор он уверен, что проклятье – дар, а не спуд истязания. — Не беспокойся. Как покинем Чайник – я отключу часть своего сознания, интегрированного в него. Оно взаправду отвлекает меня... от всего, — да, никаких волнений, Люмин сильная. И что, что едва не погибла? Это самая обыкновенная случайность, к тому же вечерами, перед сном, он вновь будет подключаться к Чайнику на какие-то пять минуточек, дабы убедиться в том, что с ней всё в порядке. Пять минут не помешают его жизни, как главы государства, но укротят всякие беспокойства. Да и в этот раз Итэр позаботился о её благополучии более внимательно: представил ей телохранителя, именуемого, как Жан-Жак. После пробуждения проклятья ему стало под силу создавать жизнь, пускай и ненадолго. Сейчас его силы утратили первозданный свет, потому и некоторые возможности, что ранее были ему доступны, угасли, однако Жан-Жак был создан до того, как это случилось. Он – виртуоз всех дел. В него заложены невероятные знания, отчего он становится подобием всеведущего робота, что, отчасти, является правдой, поскольку если задать ему определенную программу поведения, то он будет ей следовать, прямо как самый настоящий робот. И всё же – Жан-Жак человек, пускай и рождённый несколько нестандартным образом. Филигранный повар, искусный боец, необычайный интеллектуал и это – лишь малая часть его умений, ведь Итэр сам ещё не знает, на что тот не способен. До этого Жан-Жак состоял в Высшем Совете, который создал Итэр для помощи в делах государства, потому это будет неприятная утрата, но раньше непутёвый король не принимал участия в общественной жизни, сейчас же всё изменится. Пора уже... ещё немного и стукнет месяц со дня воссоздания Каэнри'ах. И Жан-Жак – не последний сюрприз для Люмин.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— О-ох... — перед глазами на одно мгновение мелькает какой-то золотисто-светлый облик, но неразличимый, чрезвычайно размытый. Скарамучча жмурится, чувствуя, как слезятся его глаза; как крохотные, влажные капельки стекают по вискам. Он моргает два раза, поднося тыльную сторону рук к векам, а после потирая их. Когда взгляд яснеет – смотрит вперёд, замечая пропажу золотого облика, но смахивает это на то, что ему просто-напросто померещилось. — «Это Рай?» — мелькает мысль в его голове, пока тот безотрывно разглядывает кипенно-белый потолок, не поворачивая головы в сторону дотоле, пока рядом не раздаётся мерзостное: — Как спалось? — нет, не Рай – ад, причём во всём своём проявлении, — Ну чего молчишь? — хихикает кошечка, игриво шмякаясь на спину и по-кошачьи ленно потягиваясь. Она делит поверхность столика, на котором так сладко нежится, с горшком, внутри которого находится непонятное комнатное растение, имеющее обычного размера, ничем непримечательные, мясистые листья и самый обыкновенный стебелёк. Зачем украшать такое убогое, всецело белое помещение чем-то настолько безвкусным? Как-то разнообразить эту пенно-белую сырость? Лулипар кажется, что это растение стоит здесь ради одной задачи – дать посмотреть на что-то, помимо белых стен и оборудования и не свихнуться. — Скажи мне, что ты просто призрак, который исчезнет, если его окатить водой, — однажды от сумерского сказителя тот услыхал, что вода – средство изгнания призраков, что их души рассеиваются под воздействием жидкости. Тот старикан-сказитель всё время ютился на Большом Базаре, и когда Странник прогуливался там, то всегда задерживался, чтобы послушать очередные истории, может и выдуманные, но увлекательные, всегда каким-то чудом засасывающие в свой фальшивый мирок, чтобы после этого Скарамучча шёл по дороге домой и с полчаса рассуждал о судьбе героев. И почему он вообще об этом вспоминает? Нахлынула тоска о жизни во внешнем Мире? — О, вижу Вы уже очнулись. Это хорошо, это славненько... — в этот раз Странник удосуживается повести взором в сторону, туда, откуда донёсся этот незнакомый звонкий, бодрый и грассирующий голос, в котором так и растворяется это "р", пускай она и была произнесена всего раз – этого хватило, чтобы Сказитель заметил эту деталь. — Ты кто? — хмурится тот, пока рассматривает заходящего в... больничную палату... мужчину, что был разодет в белоснежный халат. Врач, что ли? Нет, это сейчас последнее, что его беспокоит: где он вообще?! — Я Жан-Жак, Ваш лечащий врач-хирург, врач-невролог, врач-психиатр, врач-стоматолог, врач-уролог, врач-эндокринолог, врач-травматолог, врач-сексолог, акушер-гинеколог, вра... — Слышь, акушер-сексолог, ты мне решил назвать все свои сферы специализации? Ты лучше скажи: где я? Надеюсь, что в Фонтейне, потому что таких роскошных больниц в Сумеру ещё ближайшие лет сто не будет. Да и ты явно не из Сумеру, — Скарамучча прикладывает основание большого пальца к отчего-то гудящему виску, жмуря правый глаз, а левым разглядывая этого Жан-Жака: среднего роста, где-то сто семьдесят-сто семьдесят пять сантиметров; белолицый брюнет с густой, но не длинной бородой и усами хэндлбар; имеет темно-карие глаза и нависшие веки, а средней длины, для мужчины, волосы зачёсаны назад; прямой нос и среднего размера губы. — «Не будь на нём этих страшненьких усиков – привлекательности ему было бы не занимать, но до меня ему всё равно, как семь верст до небес». — едва сдерживается от самодовольной улыбки тот, мысленно хихикая. — Вы, сэр, всё ещё находитесь в Чайнике Безмятежности. У Вас временные и небольшие провалы в памяти, но это совершенно нормально. Очень скоро Вы поправитесь, — "Сэр", "Вы" – надо же какой любезный тон! Давненько тот не слышал не пестрящую бранью речь, да ещё и такую почтительную: воистину ретроспектива в предвестнические времена, когда тот ещё руководил отрядами, позволяя себе обращаться со своими нижестоящими подчинёнными, как со скотом, а в ответ выслушивать заискивающие голоса этих подхалимов. Вот только эти воспоминания – отдаются резью в груди своим напоминанием о том, каким же тот был злобным дьяволом. — Скрой эту свою учтивость, иначе меня стошнит. Лучше расскажи мне вот что: кто ты и как здесь, чёрт возьми, оказался? — Увы, но я лишён всех воспоминаний, сэр, потому не могу Вам этого рассказать, — Скарамучче желается безнадежно взвыть, да только позориться перспектива не прельщает. Это издевательство просто! Второе сознательное существо здесь и у того пробоина в черепе. Но этот хотя бы имя своё помнит, потому что Лулипар, кроме того, что она кошка – не знала и не знает о себе абсолютно ничего. Может их и впрямь за дураков держат, а они тут распинаются перед этими якобы амнестиками. Они, их... Почему он говорит о себе во множественном числе? — Жан-Жак, кто здесь есть помимо меня, тебя и Лулипар? — Люмин, сэр, — её имя брякает в мыслях трижды, словно падающий с лестницы колокольчик. На пару секунд он выбивается из колеи, впадает в ступор и обливается потом; мурашки обуревают его спину. И взгляд приковывается к коленям, сокрытыми тканью тонкого покрывала, — Не стоит так удивляться. Потеря памяти после пережитого стресса и сотрясения мозга – обычное дело, но вижу, что самое дорогое для себя Вы вспомнили, — Жан-Жак добродушно улыбается, но тотчас ловит на себе негодующий взор. — Ничего она не... — начинает заливаться краской и хмуриться, а от ощущения загорающегося смущения – алеет только гуще, — не самое дорогое. Вовсе нет. Обычная знакомая. Она мне никто, понятно? Просто знакомая! — голос, как объятый морозом, пропускает по себе дрожь. — Вы уже дважды сказали это, сэр, — от стыда Сказитель прикрывает лицо решеткой десяти пальцев рук, пытаясь скрыть свой червлёный, как спелое, сладкое яблоко, лик, желая провалиться сквозь землю и приговаривая в мыслях: «Почему я не умер?» — И ваша дама в полном порядке. — Да не дама она мне! — сжимая руки в кулаки, в смеси гнева и смятения выпаливает тот, но после, кажись, вновь обрабатывая в голове сказанное, более спокойно произносит: — В порядке, да? — Последствия были бы куда хуже, будь вы обычными людьми, но её... мне трудно за незнанием происхождения Люмин объяснить причины её целости и сохранности, однако, возможно, элементальная энергия, хранимая в её теле, смогла ускорить процесс регенерации, а также воспрепятствовать возникновению обморожения. Что до Вас – Вы кукла, потому пояснения излишне. — Ага-а... Так, погоди, откуда тебе известно о её имени? Лулипар сболтнула? — на мгновение он переводит скептично-раздражённый взгляд на задремавшую слева кошечку, для которой весь этот разговор явно не представляет большого интереса. — Нет, сэр, я знал. — Вот же морока... Как ты мог знать? А, впрочем, разберёмся в присутствии Люмин. У меня так раскалывается голова, что выяснять что-либо совершенно нет сил. — Как пожелаете, сэр. Для снятия головной боли у меня есть отличная микстура, так что перед тем, как Вы ляжете спать – позвольте Вас ею напоить. — Отрава небось какая? Ай, начхать, давай сюда свою хренатень, — в висках начинает стучать всё неприятнее и неприятнее, а в районе лба и макушки пульсировать, вот-вот и голова лопнет, так что Скарамучча решается пренебречь своей бдительностью и скептицизмом. К тому же этот человек спас их, иначе бывшему Предвестнику будет тяжко объяснить почему они трое ещё живы, так что не довериться сейчас будет необыкновенным упрямством. После выраженного вслух согласия, Жан-Жак проводит небольшой алгоритм действий по нахождению той самой микстуры, а после – неудачной попытке внедрить это неведомое вещество в рот Сказителю самолично, который брюзгливо выхватывает из врачебных рук чайную ложку и бутылёк с иссиня-белой, непрозрачной субстанцией внутри. Прищуря глаз, тот несколько секунд рассматривает микстуру, после чего всё же откручивает колпачок, — Много её надо? Ну, ложки хватит? — ответом на второй вопрос служит одобрительный кивок, после которого тот заполняет до краёв ложечное черпало этой целебной водицей, и, не мешкая, помещает себе его в рот. Вкус у этой доселе неиспробованной им жидкости просто прескверный, даже не так: отвратительный! Нос непроизвольно морщится ещё секунд десять с момента проглатывания этой гадости, а глаза и вовсе приходится напрягать, чтобы те не заслезились поневоле. — Эффект почти что мгновенный, ну как? — Странник так закривился перед этой мерзкой микстурой, что совсем позабыл зачем её вообще принял. В голове неописуемая лёгкость; каждая мысль, живущая за пределами черепного короба, будто начинает парить в прохладном пространстве, подобно птице. Мигрень как будто испарилась напрочь, отчего в это мгновение ему даже начинает вериться в существование панацеи. Даже впадать в дрёму от прилива бодрости более не хочется. Претерпевая ещё какие-то секунды эти горькие ощущения во рту, спрашивает: — Чудное средство. А откуда ты взял это? — он покручивает бутылёк меж указательным и большим пальцами, не сводя с него зачарованного взгляда: во всём Тейвате такого сокровища не сыщешь! — Я алхимик, сэр. Созидание подобного – моя стихия, дело, которому я очень предан. — Ты уже пробовал это... на людях? — нервно озадачивается он, сжимая склянку подушечками пальцев покрепче, а свободную руку поднося к горлу, обхватывая то пальцами, как будто это способно приостановить течение жидкости внутри него. — Я бы хотел солгать и сказать "разумеется", но я не помню тестировал ли я свои продукты на ком-то, но, скорее всего, да, потому что моё сознание знает наизусть рецепты каждого творения, а подсознание твёрдо уверено, что оно пригодно для употребления. Это тяжело объяснить, но... — Да ты псих что ли?! Какое ещё: «подсознание уверено»?! — c кипучей взволнованностью проговаривает Скарамучча, впиваясь отросшими ногтями в собственную шею, — Клянусь, если я сдохну, то при встрече на Том Свете выпотрошу все твои ангельские органы, а после отдам их на растерзание демонам-некрофилам, которые опорочат твой разрозненный труп, ты, кусок недоу... — Скарамучча? — голос, что заставляет его речь мгновенно застыть, голову повернуться, а взор устремиться туда, где находится его обладательница – к проходу, в котором она стоит. Ретивое злословие, коему он предался, тут же истаивает в разуме, забывается, будто и не было в нём никакого гнева. Отчего-то в груди начинает печь, а мысли и вовсе разбредаются кто куда, сбивая его с толку... Её вид сбивает его с толку, а он и сам не знает почему. Не знает, отчего это необычное и инородное оцепенение, хотя с появлением Люмин в его жизни этот будоражащий ступор словно вошёл в обиход, стал нормой, как эпилепсия для эпилептика или сыпь для аллергика, но в отличие от них – это чувство приятно, хоть Странник себе в этом и вряд ли когда-нибудь признается. Она облачена в белую больничную сорочку, прикрывающей её тело до колен. На её ногах надеты какие-то простецкие серые тапочки. Лик, хоть и несёт на себе удивление неизвестного происхождения, выглядит уставшим и измученным. Вся эта умилительная, как ему кажется, расхристанность, дополняется растрёпанными, почти что кучерявыми, как у фонтейновского барбета или пуделя, волосами. — Выглядишь как подопытный субъект исследований ненормальных учёных. — А точнее? — Как бездомная, — чуть улыбаясь, та изгибает бровь, беззлобно глядя на этого грубияна сквозь полураскрытую расщелину век. Она рада, что он жив. И он тоже... очень и очень рад. Безмерно. И хотя ему сообщили, что та в порядке несколько минут назад – видеть её рядом, дышащей и живой, ощущается совсем иначе. Созерцание этой родной фигуры заполняет в нём сосуды эмоций ярчайшей отрадой, перемешанной с вуальным облегчением, которое тот испытывает уже во второй раз. Люмин отрывается от своего места, направляясь к больничному ложе Сказителя, веки которого едва заметно раскрываются, выражая некое недоумённое удивление или, даже, волнение. Она взгромождается на белую простыню его койки, после чего за один краткий миг закрепляет его в объятия, миг, который растягивается до чего-то большего, нарушая привычный ход времени. Он, как в замедленной съемке, ощущает, как её руки обвивают его шею, словно ветви корилуса, легко и ненавязчиво, вживляя под кожу какое-то гармоничное чувство радости и удовольствия: ему становится невыразимо хорошо. Женский нос утыкается ему в правое плечо. Его шея млеет под теплом её левой локтевой ямки, упирающейся в неё. С каждым мгновением её хватка становится всё твёрже, выражая собою ту безмерную благодарность, что та испытывает: необъятную, как бескрайнее небо. Какую боль тот претерпевал, пока нёс её? Она ярко помнит все те адские ощущения в своём теле после падения, которые рвали её изнутри на куски, оттого и не имеет сомнений, что внутри него творилось нечто похожее. Кукла, находящаяся перед ней, не является неуязвимой, скорее более привилегированной, но даже с этим она понимает, какие мучения были им испытаны. Раньше благополучные исходы её жизни были зависимы лишь от неё самой, но сейчас её лёгкие дышат лишь благодаря чужому желанию, чтобы та осталась в живых. Ещё тогда, в густоте мрака, беспомощность была острее каких-либо иных чувств, она была уверена, что погибнет в луже холода и боли. И первая мысль, когда та очнулась, была: «Где он?» Почему-то умирая, в угасающем сознании мелькали детские, давно погребённые под грузом прожитых лет, мечты. Она вспомнила, что желала не только найти уютное место, которое сможет назвать домом, но и стать танцовщицей. Ещё где-то будучи подростком, Люмин когда-то увидела прекрасную танцовщицу: женщина лет сорока, самая обычная, подверженная старению, немного пухлая, с переплетающимися на лице морщинами и веснушками. Увидев её на улице в неприметных одеяниях, вряд ли кто-то смог бы задержать на ней свой взгляд и подумать о привлекательности, но стоило той появиться на сцене, как ни одному взору, обращенному к ней, было не оторваться – истинная сила искусства, которое довелось познать маленькой Люмин. Плавность и грация захватывали, очаровывали. Визиты Люмин на её танцевальные выступления стали всё чаще, а убеждения стать танцовщицей всё забористее, но именно тогда начался сложный этап в жизни близнецов, после которого ей пришлось отринуть и забыть эти пустые мечты. С тех пор её сердце никогда не посещали столь же яркие желания, лишь лёгкие мечтания, свойственные каждому. Она была мечтательной, но не мечтала всей душой. От этого всегда чувствовала себя пустой, хоть и являлась упорной и трудолюбивой натурой – применяла эти качества в угоду чужим требованиям и желаниям, не своим. Были ли вообще её цели в жизни когда-то "своими"? Была ли эта предсмертная реминисценция знаком к чему-то? И чего ей хочется сейчас? И вдруг откачивается, не расцепляя худеньких ручонок на его крепкой шее, улыбаясь по-свойски ласково, а внутри продолжая размышлять о последнем вопросе, заданном себе, глядя на это кукольное лицо. На щеках Странника красуются два румянца. И он тоже определённо о чём-то думает, так и не обняв ответ, но поистине наслаждаясь этим телесным соприкосновением. От установившегося зрительного контакта создаётся какая-то неловкость, но разрывать он его не спешит – это делает Жан-Жак, который демонстративно кашляет в кулак для напоминания о своём присутствии, перед тем как заговорить (уже в момент нарочитого кашля они оба вздрагивают и ощетиниваются, словно застигнутые врасплох коты, хоть и не имеют для этого шерсти): — Мы ведь с вами ещё не знакомились, леди? — Я его даже не заметила! — ошарашенно восклицает Люмин, резвым движением убирая свои руки с чужой шеи себе за спину, взглядом перебрасываясь на неизвестного, простодушно улыбающегося мужчину. — Это... Жан-Жак, — сквозь зубы цедит явно раздраженный Странник, представляя новообретенного знакомого, — Странно, что тебя больше смутило присутствие какого-то человека здесь, нежели то, что ты находишься в больнице, — хмурясь, скрещивает руки на грудной клетке. — Меня это смутило, просто... — она смущается назвать истинную причину вслух, заключавшуюся в том, что при виде Скарамуччи она позабыла обо всём на свете, впрочем, как и он, — Да что происходит вообще?! — порывисто взмахивает руками та, после упирая их в боки. Аж веки дёргаются от закипающего недоумения. — Я знаю ровно столько же, сколько и все присутствующие – ничего. — Не ври! — громко оппонирует Сказитель, бросая угрюмый взгляд на Жан-Жака, — Ты имя своё помнишь, а ещё знаешь как зовут Люмин, и я не удивлюсь, что до того, как огласили и моё – тоже знал, как зовут меня. Я уже молчу о непонятно откуда взявшейся больнице, когда в этом месте не было ничего, кроме прохудившегося сарая, старой обители, горячих источников и кучи деревьев! — Вот как? Значит вид снаружи вас обоих очень заинтересует. Хочу также оправдаться тем, что мои врачебные, и не только, умения были сохранены, скорее всего, из-за памяти тела. Человек может забыть о том, что он был воином, но не забыть как держать меч, вот и здесь также, — однако последние слова уже никто не слушает: Люмин и Скарамучча спешат подойти к окну, дабы поглазеть на тот самый "вид снаружи". Стоит только их взору сцепиться с картиной, простирающейся за пределами стекла – дух тут же перехватывает, заставляя дыхание притупиться, а сердце замереть: вместо привычных лесов и полян, на земной поверхности возвышаются здания, исполненные в фонтейновском стиле, даже не так – они словно вырваны из самого Фонтейна и посажены, будто цветки, на земли Чайника! И эти улицы... и изумрудного окраса магазины, расположенные вдоль них. Это просто... невероятно. Девичьи пальцы шустро проскальзывает к чужой руке, захватывая её. Сказитель бы и не почувствовал, как чьи-то пальчики обтянули его запястье, если бы те не потянули его вслед за собой – прямиком к выходу из больницы, на улицу. Кажется, будто под рёбрами колышутся кроны деревьев под воздействием яростного урагана; это волнение было пронизывающим, клокочущим. Они оказываются за пределами больницы. В порыве бега Люмин теряет свой серый тапок, не обращая совершенно никакого внимания на резкое оголение своей ступни, поскольку её разум обдувает одна мысль: понять что происходит. Скарамуччу это интересует не меньше, но тепло чужой ладони на его коже несколько отвлекает от мыслей о делах насущных, внедряя под покров щёк пылающее смущение. Отчего-то он даже несвоевременно вспоминает про их неловкий, хмельной поцелуй, а после, кусая губы, мысленно приказывает голове заткнуться, которая без конца рождает смущающие его думы. От этой спешности начинает мутить сознание: неизвестно сколько те не ели, а эта желудочная пустота так и норовит подступить к горлу тошнотворным комом. — Погляди! Это же... — пробежав бесчисленное количество улочек, она замедляется около небольшого уличного кафе: за белокаменной оградой располагаются небольшие, круглые столики на одних ножках, вокруг которых расставлены стулья с небесно-голубыми подушечками на сиденьях и спинках и золотым обрамлением. Над обеденной зоной вздымаются зонты на боковой опоре, создающие прохладную тень под гнётом знойного солнца. От вида кафе голод стал ощущаться ещё острее прежнего, — Мы же здесь были с Паймон. Оно называется... сейчас-сейчас... — Люмин прикладывает подушечки указательных пальцев обеих рук к вискам, начиная массировать их, будучи в раздумьях, как будто это придаст какой-то эффект мыслительному процессу, нацеленному на изъятие из забытья названия этого кафе, — Л... Что-то на "Л"! — Ну как и ожидалось. — Ты о чём? — Альцгеймер. Его появление в твои-то года – был всего лишь вопрос времени. — И как у тебя хватает мозгов шутки шутить в такой момент?! — Ну хочешь поплачу? — он выпячивает нижнюю губу вперёд, делая печальный, как у голодного щеночка, взгляд. — Скарамучча... — насупливая брови, резко придаёт своему звенящему голоску топорности и строгости, — у меня рука тяжёлая, я ведь и вмазать нехило так могу, — для того, чтобы больше подчеркнуть свою серьёзность, она подносит свой невозмутимый кулак с не менее невозмутимым видом прямо к его лицу, отчего тот лишь хмыкает в ответ с глупенькой ухмылочкой. Эта беспечность подпаливает внутри неё фитиль раздражения, от которого у неё начинается пренеприятный зуд в висках. Люмин решается промолчать на эти провоцирующие ухарство и дурачество, возвращаясь к делу, — Здесь всё такое разное, по сравнению со знакомым мне Кур-Де-Фонтейном, и одновременно такое одинаковое... Словно чьё-то далёкое воспоминание о городе выудили из разума. Или действительно дома спёрли и понаставили абы как. — А что конкретно здесь не так? — Странник хотя и бывал в Фонтейне, ещё будучи Предвестником – едва ли что-то помнит, поскольку его интерес всегда был сосредоточен вокруг заданий, которые на него навешивали, оттого и вглядываться в здешнюю архитектуру и прочее не задумывался. Всё-таки он не турист. В его памяти Кур-Де-Фонтейн – бледный, но большущий городишко с симпатичными женщинами. На последних он был и не прочь задержать свой взгляд, ибо в Снежной прекрасный пол редко пестрил столь красивыми одеяниями. Суровый климат не позволял надеть что-то, помимо громоздких пуховиков, а полюбоваться красавицами время от времени хотелось, хотя и растрачивать время на что-то большее он не имел глубокого желания. — Ну знаешь, всё так, но расположение магазинов и домов другое. Да не это даже главное, а то как оно здесь материализовалось? Чудеса какие! — Да уж, и впрямь, — сейчас Сказителю желается сунуть куда-то свои висящие ручонки, вот только в этой проклинаемой им сорочке нет ни одного кармашка. Мелкие напасти, хотя правильнее будет выразиться неудобства, никогда не дадут вздохнуть человечеству спокойно. Приходится перемещаться со скрещенными дланями – так удобнее, — А может в этом тоже замешана чёрная магия, как и в появляющейся самой по себе еде? Давай сразу в петлю башку свою засунем, а то надышимся ещё всяких миазмов, деваться от витающей в пространстве гнильцы некуда, так что прикончим себя сами, у-у-у... — по-ребячески выставляет на уровне своих плеч десять пальцев рук, поджатых в кавычки (в простонародье этот жест ещё нередко называют "лапы кошки"), с театральным выражением лица: сморщенный нос, злодейски-ехидная улыбка и хитрющие, лисьи глазки. Здесь Люмин не выдерживает, вытягивая руку перед собой и тотчас пуская в эту самодовольную, беззаботную морду твёрдую, как кремень, струю воды. За миг до совершенной атаки, она довольствуется этими, широко распахнувшимися в шоке, танзанитовыми глазищами. — Овца! — и стоит ему разинуть рот при произнесении этой ругани, как Люмин, не теряя ни мгновения, направляет поток струи туда, заставляя этого пятисотлетнего, озорного бездельника поперхнуться ею. Он тут же отворачивается, прокашливаясь и слушая развесёлый, звонкий смех за спиной. — От барана слышу, — не переставая смеяться, огрызается та. — Вижу настроение у вас распрекрасное, — раздаётся неподалёку уже знакомый голос, принадлежащий Жан-Жаку, который наблюдает за размякшими и заметно повеселевшими ребятами. Люмин сразу обращает внимание, что вместо халата на теле Жан-Жака надета какая-то классическая униформа, а на правом предплечье, что находится в горизонтальном положении, висит ручник – белое полотенце, которое нередко носят официанты. — Это ещё что за маскарад? — скрещивая руки на груди, рассматривает эту непонятную смену имиджа Люмин. Вот же ж...! Она же совсем позабыла с ним надлежащим образом познакомиться! Что ж, Люмин, это ещё не пик твоей низости. — Действительно, ты же врач. А это... — Моя специальность не ограничивается лишь медицинской деятельностью, я также являюсь работником общепита без усечения границ моих умений в этой сфере: я бармен, официант, повар, бариста, администратор, шеф-повар, в общем, я – и есть общепит, так что если вы чего-то желаете, то милости прошу, присаживайтесь и делайте заказ. — Его что, нянькой к нам послали? — делая два шага вперёд к Скарамучче, шепчет ему путешественница, кривя при этом левую часть лица. — Жан-Жак... ты кто такой? — наклоняя лицо книзу, исподлобья вопрошает Странник, вкладывая в свой тон всю ту скептичность, что беснуется внутри него. — Я высокоспециализированное создание, — он проходит мимо них, направляясь к буфету, за которым, по всей видимости, собирается их обслуживать. — Создание? — переспрашивает Люмин, переставляя босую ногу под тень, созданную зонтом, потому что та стала обжигаться о нагретую солнцем тротуарную, шестиугольную плитку. — Всё так, — заходя за пределы буфета, уверенно отвечает этот врач-официант, которого никто ещё не знает как воспринимать, — Я не был рождён естественным путём, но знаю, что был создан, как рабочая сила. Я не нуждаюсь в отдыхе и всецело заточен под работу, я бы даже сказал – прислуживание, — от услышанного на границе радужки и склеры Скарамуччи вспыхивает трепещущий огонёк заинтересованности, — Я не смогу вам объяснить откуда я это знаю. Я очнулся в этом Мире с этим знанием, как и со всеми другими, оставшимися во мне. Словно кто-то переворошил моё сознание, лишив необходимых ему воспоминаний и оставив нужное. — Ну и чушь собачья. Да на такое ни один дурак не способен, — Скарамучча колесит взглядом по бледно-бордовым плиткам, ища среди них какой-нибудь камешек, чтобы закрыть резко возникшую потребность что-то пнуть, но тщетно. Люмин тоже отчего-то разнервничалась: наверняка устала доверять всем без разбора. И если Лулипар не выглядела лгуньей в её глазах, то этот человек не внушает доверия. — А вот это всё, — он поднимает указательный палец кверху, покручивая им в воздухе, — по-вашему, похоже на что-то посильное? — этот вопрос ставит в тупик обоих, но Люмин чуть меньше, ибо она повидала на своих веках гораздо больше Скарамучченных глаз, потому может сказать: да, способен. Но кто? И тем более в Тейвате. А главное зачем? Последний вопрос они задавали себе множество раз, но так ни к чему и не пришли, будучи насовсем лишёнными всяких зацепок. — Это... звучит чуть более нормально. Сознание это что-то за гранью непостижимого, — пытается возразить Люмин, неуверенно убирая руки за спину, — Ни для кого. — Ох, во Вселенной не существует ничего непостижимого. Быть может, когда-нибудь ты это поймешь, если выберешься отсюда, но пока что тебе остаётся только размышлять над моими словами, а покамест, деточки, берите меню, присаживайтесь за столик и делайте заказ. Я уверен, что вы жутко голодны. — Ты чё опух?! Мы старше тебя! — беззастенчиво направляет свой указательный палец на Жан-Жака Странник, намекая на оскорбительное для него "деточки". — Прошу простить мне моё бескультурье, но я могу поспорить, что моя зрелость значительно выше вашей, — и вновь предаётся этой простодушной улыбке, от которой у Скарамуччи все вены и артерии изнутри переклинивает. — Я ему не верю... — почти что беззвучно произносит он, не срывая глаз с Жан-Жака, — и Лулипар тоже. В какой-то момент я готов был ей довериться, но не сейчас. Вся эта ситуация... невероятно сомнительная. Он даже имя твоё знал каким-то образом! Даже я его не знал, пока нас здесь не заперли и ты не решила пооткровенничать через игру, да никто не знал. Нет, ну как им можно доверять? — А что нам остаётся? — выдыхает Люмин, подходя к столу и ловя на себе недоумённо-негодующий взгляд: он явно не разделяет её доверчивости, хотя ею она, признаться, не блистала – она доверяла за неимением выбора, — Отсюда нет выхода, мы можем тут либо сидеть и ждать, либо... сидеть и ничего не ждать? Просто представь, что в это место отправляют ссыльников за совершенные преступления на пожизненное. Вот и нам с тобой воздалось за грешки, — отодвигая стул и присаживаясь за него, пожимает плечами та. Он не может не согласиться с этими словами: безнадёжность сейчас восседает над всеми остальными чувствами. Им действительно ничего иного не остаётся, кроме как довериться. — Боюсь представить, что Лулипар в таком случае натворила. Насрала в лоток Архонта? — Ты придурок? — её губы начинают поневоле кривиться в надвигающейся улыбке, которую та едва сдерживает. Пока Скарамучча присаживается на соседний стул – Люмин берёт в руки меню. После раскрытия перечня разновидных блюд и напитков, её желудок издаёт велегласное урчание, а в голове застревает тошнотворное ощущение, схожее с тем, что в рот помещают противный комок слизня, который неспешно ползёт по пищеводу, вызывая бесчисленное количество рвотных позывов, — Выбери что угодно, я не привередливая, лишь бы оно готовилось недолго, — тут же передаёт меню в кукольные руки, а вместе с тем и право выбора за себя. Обхватывает руками свой живот, словно только что получила туда удар мечом; её лоб утыкается в край стола, а визуальные мысли, что кишат в темноте закрытых век, пытаются принять какую угодно форму, но не съедобную, однако в оголодавшую макушку так и лезут только что увиденные в меню картинки всяких вкусностей. — Специально выберу что-нибудь гадкое, чтобы тебя стошнило, — глумливо хихикает тот, глазами же выискивая, в противовес своим словам, то, что могло бы ей понравиться, не забывая и о последней просьбе. — Не издевайся, — после этих слов подносит руку ко рту, дыша на неё. Вонь изо рта была ужасной: несомненно, после приёма пищи та побежит очищать его до блеска, чтобы избавиться от этого убийственного смрада. Да и самой очиститься бы не помешало. Интересно, есть ли в этих жилых зданиях мебель и ванны? — Интересно, откуда у него ингредиенты? А, точно, чёрная магия же. Теперь ты не столь ею озабочена, да? — и хотя голос имеет насмешливый тон, Странник говорит вполне себе серьёзно, с оттенком радости насчёт того, что Люмин отбросила свою паранойю: голод явно её пересилил. Удивительно, но после принятия заказа, озвученного Сказителем, ждать долго первых блюд действительно не пришлось, а заказ для изморенных животов был немаленький: две порции "белоснежная роса", ещё две "креп-сюзетт" и одна порция "пухленевый профитроль" в качестве десерта (хотя здесь каждое блюдо можно окрестить словом "десерт"). Скарамучча был не поклонник сладкого, но выбор в этом меню был невелик, а предложить сымпровизировать как-то не додумался. — Ван-Шак, Фы кфений! — уплетая в поспешном, резвом темпе ложку за ложкой блюдо "белоснежная роса", восклицает восхищённая Люмин. Странник уверен, что такой восторг вызван долгим отсутствием еды в желудке, потому что сам не почувствовал при употреблении пищи того, что могло бы спровоцировать такую реакцию. — Рад, что Вам понравилось, — и снова это простодушная улыбка, от которой Скарамучча очень скоро начнёт приходить в бешенство. — Не подавись, — закатывает глаза, наблюдая за тем, как Люмин набивает себе щёки, подобно хомяку. И где эта былая элегантность, что разила от неё за версту? Видать, этикет утратил своё значение при попадании в эту глухомань. Впрочем, Скарамучча её понимает: больше нет никакой надобности строить из себя воспитанного и интеллигентного человека, ведь здесь нет того общества, что смогло бы за это пристыдить, а даже если и пристыдит – нестрашно. Кто не имеет полнейшего бесстрастия к мнению трёх человек, двое из которых даже не являются родными? Родными... а считает ли она его "родным"? Глупости какие. Не о том думает, уже в который раз. Люмин стала несравнимо более открытой, чем прежде. Даже идёт на ребяческое баловство, как и Скарамучча, который раньше бы ни за что не стал вести себя так по-детски глупо. Является ли это навёрстыванием отобранного у них детства? Хотя насчёт её детства он не уверен, всё, что ему известно – это тема проклятья, которую они более с того дня не поднимали. — А Лулипар где? — проглатывая последний кусочек десерта из яичных белков, коим является "белоснежная роса", улыбчиво спрашивает Люмин, поглядывая сияющими глазками то на Жан-Жака, подносящего две порции "креп-сюзетт", состоящего из жаренных блинчиков с начинкой, то на пожимающего плечами Скарамуччу, который переводит вопросительный взор на усатого мужчину, явно задавая ему тот же немой вопрос. — Она очнулась раньше вас на сутки. Мы уже успели с ней познакомиться. Эта особа невообразимо непростого характера, но общение с ней довольно интересное, — почёсывая сначала подбородок, а после – усы, комментирует тот, — Предполагаю, что она так и лежит в палате, дремля. Хоть и необычная, но всё же кошка, которые в среднем спят от двенадцати до шестнадцати часов. — Необычная... — повторяет это слово чуть тише Скарамучча, задумываясь, — Когда мы с ней разговаривали, ну, в том непонятном месте, — поднимает взгляд на Жан-Жака, надеясь увидеть в его глазах намёк на то, что ему известно о чём речь, но видит лишь сплошную заинтересованность: да, он же ещё не знает, в каком месте те пребывали, может лишь догадываться по уже излеченным ранам и... он, кажется, упоминал про обморожение? Об этом ему тоже известно. В медицине Скарамучча ничего не смыслит, потому несильно задумывается об этом, — Она назвала меня "падшей куклой", то бишь ей известно о моих злодеяниях в прошлом, быть может, конечно, где-то подслушала ненароком наш разговор или ты ей что-то рассказала? — Я не помню, честно говоря. Может что-то и рассказала, а может и нет, но вроде нет... — В любом случае её осведомлённость мне показалась странной, как и твоя, Жан-Жак. Тебе-то откуда известно о том, что Люмин зовут "Люмин"? Да, ты пояснил про умыкнутые воспоминания, но её имя было известно только мне, Лулипар и... её брату, — в этот момент что-то начинает щемить в более часто забившемся сердце путешественницы, а нутро волнительно поддаётся свербению. В голове начинают строиться догадки и тут же разрушаться под гнётом слова "Бред". Не может он быть в этом замешан. Он столько времени сдерживал своё проклятье, что Люмин начало казаться, что оно никогда не пробудится. Разве Итэр мог осуществлять над ним контроль так долго, а после высвободить по собственной прихоти? Ерунда какая-то... Ей стоит это ещё обдумать прежде, чем делиться догадками, хотя, судя по хмурому выражению лица Скарамуччи, их мысли имеют один исток и одно устье. — Тогда, быть может, я услышал это от её брата, потому что Лулипар мне ничего не говорила. Полагаю, что он какая-то важная персона? — О, даже не представляешь насколько, — произносит Скарамучча, прищуривая глаза, что поглядывают на охваченную тревогой Люмин. Ей сейчас так хочется, чтобы они все перестали думать, так хочется, чтобы этот разговор закончился на том, что их предположения неверные. Она глядит на собственные трясущиеся руки, что лежат на дрожащих коленках. Под покровом кожи будто начинается что-то запаливаться; подкожный зной становится всё ощутимее, острее, а вместе с ним чувствуется и пот. Такое чувство, будто та находится под снежным покрывалом, в эпицентре ледяного сугроба, а по венам течёт не кровь, а лава, что прожигает её изнутри. Холод и жар контрастируют друг с другом в её теле, заставляя то бледнеть, то краснеть. Сердце отбивает бешеный ритм; тревога, выжигающая и вытесняющая собой все остальные чувства, захлёстывает её. Быть не может, чтобы он был в этом замешан, потому что если это действительно так, что сейчас с Тейватом? Все её друзья, они... Чужая ладонь касается её левой руки, сначала медлительно, неуверенно, но после – охватывая полностью, крепко сжимая. Её испуганный взгляд поднимается на Скарамуччу, который с неловкой улыбкой выговаривает: — Но скорее всего за нами кто-то следит, а потому тоже знают твоё имя. Когда эти люди отправляли к нам Жан-Жака, то могли сказать ему об этом. Я всё время чувствовал присутствие чужих глаз, думал наваждение какое-то, поэтому не придавал значения. Сейчас это имеет смысл. — Да... да, думаю ты прав, — от высказанного предположения внутри неё будто зарождается какая-то звёздочка облегчения, разливающая умеренной температуры свет в груди. Ей страшно не за то, что Итэр мог так поступить: ей страшно за судьбу планеты, которая может быть им уничтожена. "Пухленевый профитроль" так никто и не поел.