asthma

      — Да, я приехал, жду дядю. Нет, ничего не надо, я уже…              Ожидая, пока мама вытряхнет на него всю свою сутолоку, Сынмин в очередной раз опустил монету в недра таксофона.              Ближайшая станция к его родной деревне была… Что ж, достаточно и самого факта её существования. Станция представляла собой приземистое серо-бетонное здание вокзала с одним небольшим залом ожидания и двумя билетными кассами, из которых работала только одна и то через день. Ничего не изменилось за последние шесть лет: сыплющиеся со стен слои краски, непротоптанный снег, лежащий вокруг белой периной, и промёрзшие от такого близкого соседства ступни. Тишина.              — Я уже скоро буду, давай, — мягко протянул он, вешая трубку; улыбка мгновенно сошла с лица.              Сынмин смахнул со лба чёлку — слетела пара снежинок — и оглянулся. По другую сторону от рельсовых путей тянулась хвойная череда деревьев, мрачно упирающихся в молочно-серую дымку неба.               Он почти физически ощущал на себе чей-то взгляд.              Дядя приехал часам к пяти вечера на стареньком замызганном пикапе, багажник которого уже на треть был забит какими-то коробками и свёртками, и поспешил сгрести Сынмина в свои медвежьи объятия.              — Айгу, неужели это наш крошка Миндаль? Ты опять успел вырасти?       — Не говори так, будто не видишь меня каждый год, — привычно заворчал он, поднимая свою сумку.       — Ай-яй-яй, учёный мальчик, не порть свои руки, давай сюда, — остановил его дядя, помогая закинуть поклажу в багажник. — К тому же разве ты приезжал в прошлом году?       — Серьёзно, не стоит, — вздохнул Сынмин, но не оставалось ничего другого, кроме как сесть в машину. — А тогда просто… был завал на работе.              В салоне пахло бензином и дешёвым кедровым ароматизатором, висящим на переднем зеркале. От печки шёл удивительно сильный жар, и сознание быстро размякло, оплавляясь металлом, так и подстрекая смежить веки.              В следующую ночь наступит Сольнал, и на белом вспыхнет праздничный красный.              Мама захлопотала над ним по приезде, говоря что-то о худобе и плохом цвете лица, а папа только и успевал одёргивать её, не давая потратить на сына новогодние заготовки раньше срока.               Было темно, как ночью: рассыпались блёстки-звёзды над крышами, и засверкали бриллиантовой пылью снежные блёстки на земле, — дома благодаря этому выглядели сказочными, сладкими, ничем не хуже домика ведьмы из «Гензеля и Гретель». Сынмин перед сном ещё долго сидел у окна, глядя на кромку леса вдали. Лес плавно поднимался в гору — не слишком высокую, но большую, плотно укрытою священными соснами и кедрами. Рубить их разрешалось только в исключительных случаях, а перед тем должно умаслить древесных духов, дабы не навлечь на себя их гнев, и пожаловаться на все горести жизни, вынудившие срубить одного из древних гигантов. По крайней мере, это было тем, во что верили в их местности.              Утро началось до первых петухов. Вопреки обыкновению первыми сегодня завизжали свиньи, чьё мясо должно было пойти на пельмени, гальбиджим и чон, а зачастую и на ттоккук, ведь мало когда и у кого была возможность зарубить корову или быка. Они с мамой потратили несколько часов на одну лишь лепку пельменей, затем Сынмин вытряхивал одеяла, развешивал на крыльце колокольчики, обвязанные длинными алыми лентами, и убирал домашний алтарь. Рамка со старой сложенной-переложенной множество раз фотографией с двумя юными лицами особенно выделялась среди остальных — нескольких крошечных чёрно-белых, где можно было при должном желании разглядеть пожилых и зрелых людей. Но больше всего было даже не фотографий, а табличек предков с вырезанными на них именами.              — Сынмин-а, отнеси первую жертву к горе! — крикнула мама с кухни как раз, когда он на пятый круг принялся натирать рамку со снимком двух детей.       — Почему всякий раз ты просишь именно меня? — цокнул Сынмин, отставив наконец фото на место.       — Очевидно, потому что я занята здесь, а твой отец пропадает на рыбалке, и после того как он вернётся, я буду ещё более занята! Да и к тому же, — недоумённо отозвалась та, — Горное божество всегда благоволило к тебе, разве нет?              Он вздохнул.              Первой жертвой называлось подношение богу накануне Сольнала, должное поскорее призвать весну. В бамбуковую чашу клали блюдце варёного риса и свинины, маринованные ростки бамбука, каштаны, чарку соджу и первые цветы дикой сливы. В этом году последняя ещё не успела зацвести, поэтому подношение украшал бутон камелии с пухлыми солнечно-жёлтыми тычинками.              Сынмин накинул свою старую дублёнку, которую носил ещё в школе (в конце концов, и самая тёплая городская одежда никогда не спасёт от зимы в глуши), взял жертву в обе руки и вышел на улицу. В такое время можно было встретить только маленьких детей, возившихся в снегу и носившихся по округе столько, сколько позволяли их детские силы, — лишь бы не мешались в праздничных хлопотах. Сынмин тайно дал им немного закусок с божественного стола. Жаль только, что сейчас не сезон бамбука и нет свежих побегов: в его детстве это была всеобщая любимая сладость, а к концу сентября за них можно было даже подраться.              Дорога была не особо дальняя. Проходишь деревню, уже звенящую сотнями маленьких колокольчиков, отпугивающих злых духов, пару километров через поля и ещё немного сквозь лес. Именно здесь, в изножье горы, стояло святилище — небольшое деревянное сооружение, похожее на дом без стен, под крышей которого стояла маленькая статуя Горного божества с неясными очертаниями, сложившего ладони в молитвенном жесте, зажав в них чётки с крупными бусинами. А позади бога возвышался терракотовый тигр, укрывающий его своим неестественно длинным туловищем с трёх сторон; внимательный взор тигра был устремлён непосредственно на зрителя, с какого угла не взгляни. Статую уже успели окружить едой и алкоголем, как на императорском пиру. Сынмин поставил свою бамбуковую чашу с краю, налив соджу из небольшой бутылочки.              В ушах на пару секунд зашумело. Он сжал губы в нитку, бессмысленно сверля взглядом статую без лица.              ⟪ Сынмин бежал. Мимо деревьев и кустарников, камней и ручьёв. Тонкие колючие ветки так и норовили хлестануть по щеке или зацепиться за одежду. Злые слёзы стояли в глазах.              Это было десять лет назад.              Он остановился посреди случайной поляны и упал на колени, упёршись руками во влажную траву, — земля забилась под ногти.              — Пожалуйста, скажи, что ты не забирал её, они ведь просто врут, верно? Горное божество, пожалуйста, не забирай нуну, она не хотела тебя гневить, — лихорадочно забормотал он. — Существует... Существует ли вообще ваш так называемый бог? — выдохнул вдруг Сынмин.       — Почему каждый раз он сеет лишь смерть? Вы поклоняетесь божеству или чудищу, в конце-то концов?!              Стайка птиц испуганно упорхнула, зашуршав потревоженными ветвями сосен и кипарисов.                    Он кричал это бесцельно. Отчаянно. Всего лишь пытаясь выразить хотя бы толику своей злости. Но каким-то образом… он получил ответ.              — Да не ори ты, — раздался сонно-недовольный мальчишеский голос в ответ.              Сынмин удивлённо обернулся. Будто из ниоткуда за его спиной оказался мальчик в пыльно-чёрном ханбоке, подвязанным поясом в виде толстого шнура, плетёного из алых нитей. Волосы длинные, но короче девичьих, глаза узкие и ленные, а по бокам головы можно было заметить крохотные, молочные оленьи рожки.              — Я только-только заснул, и тут же нужно прибегать на мою территорию и страх терять? Знаешь хоть, как сложно восстанавливать энергию в наше время? — невозмутимо принялся ворчать тот, тря слипающиеся веки. — Людям сюда нельзя – этому тебя не учили?       — Ты, — Сынмин зажал рот ладонью, — бог горы Ханмэ?       — Та́к вы меня зовёте? Если хочешь, то можешь хоть отцом кликать, главное не беспокой.       — Постой! — подскочил он, сделав несколько шагов вперёд. — Если ты действительно божество, то можешь помочь найти мою сестру?              Мальчик, принявший звание бога как нечто само собой разумеющееся, удивлённо склонил голову набок.              — Пожалуйста! Ноги моей на Ханмэ не будет после того, как я найду нуну, — поднял руку Сынмин, клянясь. — И, и я буду приносить самые щедрые подношения каждые Чусок и Сольнал, — поспешно добавил он, видя невпечатлённое лицо Горного божества.       — Тушёные рёбрышки? — тут же загорелись глаза мальчика. — В мёде и соевом соусе? Или мидии в масле с чесночно-сливочным соусом и травами?       — Всё, что захочешь! — жарко пообещал Сынмин. — Но вытри слюни сначала.       — А, — тот вытер губы рукавом, — я слишком давно ничего не ел, прости. Хорошо, как там тебя?       — Сынмин.       — Хёнджун. — На удивление простое имя для бога.              И не успел Сынмин озвучить свою мысль, как Хёнджун уже оказался рядом с ним, обнюхивая шею.              — Ч-что ты…              Но тот быстро отстранился и принюхался, смешно дёргая носом:       — Не отставай. Она недалеко.              Она и впрямь была близко. Если знать, куда идти.              Хёнджун вёл его какими-то заячьими тропами, пробираясь в самую гущу леса. Начали появляться ели, и тени сгущались под их плотными кронами.               Сначала Сынмин услышал влажное чваканье. А после разглядел пушистый рыжий хвост из-за спины Хёнджуна.              — О, лисичка! — обрадовался тот. — Кыш, кыш! — небрежно махнул он рукой.              Лиса запятилась, опустив морду к земле, и тихо заскулила. Теперь можно было увидеть то, над чем она склонилась до этого.              Хёнджун присел на корточки, подняв извалянное в грязи нечто, розово-карминное, мокрое и совершенно жалкое.              — Вот, ты же её искал? — дружелюбно протянул он ему это.       — Ты издеваешься? — надтреснувшим голосом выдавил из себя Сынмин.       — Нет, она действительно пахнет, как ты, — обиделся Хёнджун. — Если у тебя, конечно, нет ещё каких-то родственников, бегающих по горам…       — Тогда почему ты сразу не сказал, что нуна мертва?              В ладонях бога лежала полуобглоданная голень. Белые большеберцовая и малоберцовая кости были местами обнажены, а где-то — сломаны.              — А это важно?       — Конечно! — невольно повысил голос Сынмин. — Конечно, это важно!       — Тогда тебе это не нужно? — вопросительно приподнял тот голень. — Можно съесть?       — Нет! — разозлился он. — Ты не можешь просто… — и тут же остудил свой пыл. Нет смысла спорить с богом. Даже если он бесполезный. — Мне это нужно, — уже спокойнее сказал Сынмин, забирая изорванный кусок тела и прижимая к груди в защитном жесте.              Хёнджун безразлично пожал плечами.              — Эй, лисичка, подойди, — снова махнул он в ту сторону, куда под шумок убежала лиса, — к ноге.              Удивительно, но она послушно вернулась обратно, поджав хвост между лап, и настороженно приблизилась. Хёнджун легко поднял её за шкирку и…              — Подожди, что ты!..              И свернул ей шею свободной рукой.              — Что, теперь и других животных есть нельзя? — приподнял бровь тот. Сынмин вздрогнул. — Может быть, ты не заметил, человек, но я. очень. голоден.              И вслед за этими словами блеснули когти — Хёнджун разорвал тело зверя напополам вдоль брюха, будто раковину моллюска. Брызнула кровь.              Хёнджун вгрызся в оголившееся мясо.              — Тоже хочешь? — предложил он Сынмину вторую половину лисы, неправильно расценив его взгляд.       — Нет, спасибо, — мгновенно отказался тот. — Но, Хёнджун, пожалуйста, помоги мне найти остальные части… тела, — неохотно выдавил он, сильнее прижимая к себе голень нуны. Вся его одежда уже была в крови и грязи.       — Ну, я ведь уже пообещал, — неожиданно покладисто ответил бог. Вот уж кто точно был весь в крови, но, судя по всему, был только рад. ⟫              Он качнул головой, отмахиваясь от грузный мыслей, и посмотрел вверх, на гору Ханмэ, закрывающую всё небо впереди.              Традиционно в первый день Нового года посещали могилы предков, затем поздравляли дальних родственников и соседей, принося какой-нибудь символический дар, например, в виде сладкого картофеля или рисовых пирожков. Весь день проходил если не на ногах, то на коленях, поэтому Сынмин всегда поднимался на гору в последний день года. Даже если это и было против обычая.              С каждым последующим разом совершать подъём становилось лишь сложнее: тело подводило, всё больше отвергая такие нагрузки, холод и давление. Но лес никогда не был тихим. Перекликались птицы вдали, скрипел снег под лапками шустрых грызунов, шуршали белки, жуя свои припасы, — где-то всегда шла охота, трапеза или водопой, рождение или смерть. Достаточно было только прислушаться.              Знакомые ассоциации, тянущиеся с самого детства, как сказки, рассказанные перед сном, вольно-невольно заставляли расслабиться и ощутить странное спокойствие. Не то спокойствие, которое негой топит сердце, забиваясь ватой в нос и рот так, что отфыркиваешься от сладостной ностальгии. Скорее — ментоловый мороз, пробегающий вдоль позвоночника мурашками, — бодрящий, живительный, но колючий и обжигающе ледяной. Плохие и хорошие вещи смешиваются в неупотребимый кисель из чувств.              На вершине вид особо не меняется, разве что листва на деревьях редеет, а снега становится больше. Здесь, под ветвями сливового дерева, стояло небольшое надгробие из грубо обработанного камня, на котором неопытной рукой было вырезано одно слово: «Сынджэ». Как ни поразительно, однако камень блестел чистыми гранями, а могила перед ним — расчищена до чёрной земли; подле надгробия лежала потрёпанная книжка в тонкой обложке, бледной и выцветшей, но слабо угадывались крупные витиеватые буквы. «Природные образы в древнегреческих мифах».              После секундного удивления Сынмин мягко улыбнулся, но взгляд его, напротив, потяжелел — будто тень набежала. Он сел на колени у могилы, кланяясь дважды, однако после второго поклона не выпрямился, а так и остался лежать щекой на земле. В метре под ним была закопана нуна.               За столько времени вряд ли там осталось что-то, кроме почвы, но не то чтобы он считал мёртвое тело чем-то большим, нежели обычной органикой. Пожалуй, лишь продолжал бессмысленно следовать старым привычкам. В некотором смысле это было его ритуальное место.              В их деревне говорили: «Забирая, отдавай. Отдавай, чтобы забирать». В последние десятилетия, конечно, всё чаще хоронили в гробах, но бабки рассказывали, как раньше трупы оставляли прям у Ханмэ: раздевали, заворачивали в хлопковый саван и укладывали подле сосны или кедра; земля вокруг окроплялась кровью покойного или его ближайшего родственника. Рядом ставили чаши с подношениями в зависимости от сезона, а также любое из рисовых вин или сикхе. Считалось, что женщины в посмертии таким образом могли стать невестами Горного божества, а мужчины — воинами, защищающими гору и ближайшие поселения от зла, и вся Ханмэ становилась пристанищем их духов.              ⟪ — Невеста? — неподдельно удивился Хёнджун, услышав об этом, пока они собирали останки Сынджэ-нуны.       — М-м, — кивнул Сынмин, — в пылу ссоры сестра крикнула, что если ей и придётся выйти замуж в этой жизни, то уж лучше она сразу уйдёт к Горному богу, чем согласится на брак с тем ублюдком, на котором настаивали родители. И сбежала, как вихрь, в одном тонком платье. А ночами ведь сильно холодает, — он раздвинул густые заросли кустов, протискиваясь меж ними. — Если так подумать, у неё было столько возможностей развернуться, остыть. Идти вот так на гору, которую не знаешь, – верная смерть.       — Разве ты не такой же? — обернулся на него Хёнджун. — Что ты собирался делать, если бы встретил белогрудого медведя? А как возвращаться? Надеяться, что, спускаясь, выйдешь с нужной стороны, а не с противоположной?              Сынмин возмущённо засопел.              — Почему вообще нам нельзя подниматься на Ханмэ?       — Не спрашивай меня так, будто это моя чудо-идея. Люди решают – я же к ним отношения не имею. Но везде есть исключения: местные прятались здесь во время войн и обдирали последнюю кору при неурожае. Когда-то на горе было гораздо опасней, — с какой-то странной тоской вспоминал Хёнджун. — Тогда ещё не вымерли волки и тигры, было гораздо больше кабанов и змей. А сейчас самое страшное, что тебе может грозить, – голод. Ну, и медведи: в них мало любви к человеку.              Он вдруг остановился — Сынмин чуть не ткнулся носом в его спину по инерции — и сказал:       — Просто помни, что для неё уже всё закончилось. Ей больше не больно и не страшно.              А затем отошёл в сторону.              Если доселе Сынмин и не ощущал сгустившегося запаха из-за куска тела, который продолжал прижимать к себе, и лисы Хёнджуна, которую тот сожрал в рекордные сроки, оставив нетронутой лишь шкуру, то сейчас мог заметить, как гнилостный запах мяса уже почти не давал дышать. Его глаза неуловимо расширились, а лицо застыло в подобии на восковую маску.              Почему-то единственным, что он мог впоследствии вспомнить из этой сцены, была чёрная коса, лежащая рыбьим хвостом на багровой траве: она казалась чистой и нетронутой, жгуты волос блестели под косыми лучами солнца, пробивающиеся чрез плотные кроны елей, и всё было как всегда, и всё было хорошо.       Но не было.              Сынмин сделал несколько шагов вперёд, пока не опустился на колени (что-то влажно хлюпнуло), отнял одну руку от груди и бессмысленно прикоснулся к щеке: она была холодной, подсохшей, но ещё мягкой, — кровь корочкой застыла на коже, тёмными бусинками виднеясь на грязно-розовой плоти.              Хёнджун вздохнул, присев рядом, и отнял его руку от ран — всю в бурых разводах.              — Не стоит, — почти нежно приказал он, — от этого она не оживёт.       — А от чего? Оживёт от чего? — тупо откликнулся Сынмин, взглядом прикованный к сеточке вен на посеревших веках.       — Ни от чего. Она уже ушла, Сынмин, — Хёнджун сжал его ладонь сильнее. — Для неё всё уже закончилось. А для тебя – началось. ⟫              Он проснулся от звука знакомого голоса.               Ресницы дрогнули, глаза нехотя фокусировались. Было тепло.              — Сынмин, — и вновь этот низкий голос.              Он осоловело сел, только теперь ощущая насколько затекли ноги и шея. И встретился с глазами напротив; на мгновение показалось, что в правом глазу двинулся раздвоенный зрачок, но тот быстро слился в один, как живой.              — Прости, — первое, что Сынмин сказал ему за шесть лет, — я тебе помешал?       — Нет, — Хёнджун мягко покачал головой, с любопытством глядя в ответ, — но человеческое тело слишком хрупкое, чтобы засыпать вот так.              Достаточно было принять хоть какое-то горизонтальное положение, и Сынмин умудрился отключиться на промёрзшей земле в конце января. Наверное, ему и впрямь стоило уделять больше внимания своему здоровью.              — Спасибо, — кончиками пальцев он провёл по грани могильного камня, — ты был не обязан это делать.       — Ты говорил, что ритуалы важны для людей. И я подумал, что ты расстроишься, если никто не приберёт могилу.              Хёнджун выглядел лет на двадцать — гораздо старше, чем раньше, но младше Сынмина. Длинные волосы змеились по складкам турумаги и по снегу, ладони были закрыты широкими рукавами, а когда-то едва заметные молочные рожки теперь стали длиною с предплечье и больше походили на ветки неизвестного дерева — на них поселились небольшие белые цветы, сердцевина которых трогательно розовела, как пудрой присыпанная. Он бы подумал, что это бутоны сакуры, однако аромат сакуры был тонким и горьковатым, в то время как эти цветы были сладкими, нежно-медовыми, будто дорогое орехово-сливочное пирожное, и лишь на кончике языка оставляли едва заметную горечь.              — Теперь ты пахнешь, как мёд, — невольно озвучил свои мысли Сынмин. — Тебе не идёт.              Хёнджун озадаченно моргнул, улыбнувшись после:       — Знаю. А ты пахнешь, как…               Нахмурившись, он поднял голову, глядя на серый дым, струящийся где-то вдалеке.              — Как город, — закончил за него Сынмин.       — И как другой человек.              Сынмин вздрогнул. Но не успел он что-то ответить, как Хёнджун уже перевёл тему.              — Тебя проводить? Или, как в прошлый раз, – отвернуться и сделать вид, будто ничего не вижу?       — Зачем тогда спрашивать? — пробурчал он.              Хёнджун продолжал согревать воздух вокруг них: верхний слой снега таял, рыхло проваливаясь под подошвой сапог, а с деревьев накрапывала капель, и легко было обмануться, приняв эти изменения за раннюю весну.               Глядя на плотно сомкнутые рукава Хёнджуна, Сынмин было решил, что таким образом тот хочет избежать телесного контакта. Пока не заметил блеснувший металл, на секунду выглянувший из-под ткани.              — Можно? — он протянул руку ладонью вверх.       — Там просто… — попытался было сказать что-то Хёнджун, но, столкнувшись со спокойными глазами Сынмина, лишь выдохнул и неохотно спустил один из рукавов до локтя, невесомо положив ладонь сверху чужой.              Каждый палец был увенчан длинным и острым когтем, растёкшимся жидкой бронзой по первым двум фалангам, словно китайский хучжи; у основания пальцев даже были видны застывшие капли металла.              — Ты больше не можешь их контролировать? — скорее утверждал, чем спрашивал Сынмин.       — Такое бывает, когда поглощаешь слишком много энергии. Сложно поддерживать определённую форму.       — Но, — «раньше они были звериными», — ты восстановился? — изменил он заготовленную фразу на полпути.       — Да, — кивнул Хёнджун, — я уже почти достиг пика.              Сынмин поджал губы, касаясь большим пальцем инородной бронзы.              Он не знал точно, что такое Хёнджун. И был уверен, что даже спроси самого Хёнджуна, — и тот затруднится ответить. Он был и землёй, питающей каждую травинку, и травой, приминаемой тысячами лап. Он был рекой, рыбой, набивающуюся в расставленную человеком сеть, воздухом, выдыхаемым растениями и зверьём. Самой точной была брошенная вскользь им же фраза: «Это моя территория». С какой-то стороны здесь его и впрямь несложно было принять за бога.              Перехватив хёнджунову руку поудобнее, Сынмин переплёл их пальцы; когти опасно мазнули по запястью.              — Эй, не будь таким небрежным! — в голосе Хёнджуна прорезались взволнованные нотки.       — Ага, пошли, — он потянул его дальше.       — Не игнорируй меня! — уже по-настоящему возмутился тот. — Сынмин!              ⟪ — Тц, опять явился, — недовольно пробормотал Хёнджун, доселе праздно лежащий на сливовой ветке.       — Я пришёл к нуне, свали, — так же недовольно сложил руки на груди Сынмин.       — Это моё дерево!       — Они все твои!       — Но я всегда лежу именно на нём! Ты не можешь просто выгнать меня из собственного дома!              Сынмин закатил глаза. Столь утрированному умению драматизировать позавидовали бы и его тётушки, виртуозно плачущие о собственной бедности и немощности, лишь бы выпросить у мужей денег или лишнюю курицу у соседки.              — Вот, — он достал из кармана платок, в который были завёрнуты ещё тёплые блины, — достойный повод для выселения?              Хёнджун жадно сглотнул, неотрывно следя за соблазнительной едой. Зрачки расширились, а из-под полы турумаги завилял леопардовый хвост.              — Да-да-да, считай, что я уже умер, — закивал он, чуть ли не давясь слюной.       — Бедный лесной мальчик, тебя тут не кормят, что ли? — почти сочувственно пробормотал Сынмин, отдавая ему несчастные куски теста с луком и чесноком.       — Человеческая еда самая вкусная! — довольно отозвался Хёнджун, забирая их, словно сокровище, обеими руками.              Оставшись в одиночестве, Сынмин, наконец, смог заняться приведением могилы в порядок, вырывая сорняки и очищая надгробие от успевшего пустить ростки мха и пыли.              — А это что за склад потерянных вещей? — растерялся он, увидев стопку книжек, сложенных за камнем.              Вот почему, закончив с уборкой, он кинул щётку и веник в опустевшее ведро, и направился в сторону реки: после деревьев она была вторым любимым местом Хёнджуна.              Река шумела уже на расстоянии. Вода с силой билась о ступенчатое дно, выложенное массивными острыми камнями, бурлила и шипела, стремительно несясь в собственной бесконечной гонке. Хёнджун стоял в ней по колени, подвернув штаны, — турумаги валялось на берегу.              Сынмин присел рядом, скорее, по инерции поднимая брошенную кое-как одежду, чтобы отряхнуть и аккуратно сложить. Вокруг Хёнджуна, как через фильтр проходя, из воды поднимались тёмные нити, медленно впитываясь под кожу.              — О, ты пришёл, — улыбнулся он, посмотрев на Сынмина с турумаги на коленях, – будто повинуясь его речи, река перестала шуметь, лишь где-то на периферии можно было всё ещё расслышать отголоски быстрого течения.       — М-м, — кивнул тот, — я хотел спросить про те книги наверху.       — Просто кто-то периодически оставляет их в святилище, — скривился Хёнджун, — хотя мне они и не нужны, но мёртвая древесина – всё ещё древесина. Мне жаль деревья, которые убили ради того, чтобы нарисовать пару закорючек. А ты говорил, что твоя сестра хотела учиться, поэтому я подумал, что ей было бы приятнее получить их.       — Это… неожиданно мило с твоей стороны, — удивился Сынмин. — Но неужели ты их не читаешь?       — Я не умею, — просто ответил он, вынимая из реки пузырь с маленькой рыбкой.       — Серьёзно? Может, тебя научить?       — Нет, — он прикоснулся кончиком когтя к пузырю, вытягивая из рыбы очередные чёрные нити.       — Даже не хочешь узнать, как пишется твоё имя?       — Не-а, — водяной пузырь опустился обратно, — неинтересно, баста. Люди не входят в мою компетенцию.       — А что входит? — Сынмин прижал колени к груди, положив подбородок сверху.       — В основном, — задумался Хёнджун, — поддерживать жизнь? Например, если умирают одни виды, то на смену им должны прийти другие, да? Сейчас с этим проблемы, потому что много животных вымерло как раз в то время, когда началась серия войн, продлившаяся слишком долго, — его глаза опустели. — Сначала из-за моря приплыли люди на мёртвых деревьях, потом летали железные птицы, периодически что-то взрывалось, а каждая мимопроходящая армия оставляла за собой только голод и насилие. У меня не хватало сил, даже чтобы поддерживать то, что ещё было, и в какой-то момент я заснул. Сейчас же так неожиданно спокойно, но земля истощена.              Хёнджун вздохнул, смахивая испарину со лба и падая подле него:       — Горные реки всегда были самыми чистыми, но как им быть таковыми, если дождь и снег стали грязными? И мне некуда девать эту грязь, рано или поздно, но она пропитает собой всё. Это выматывает.              Сынмин пропустил меж пальцев его волосы, золотящиеся на свету, прочёсывая места рядом с рогами, словно коту. Хотя вскоре у Хёнджуна выросли оленьи уши, заменив человеческие, так что он занялся и основаниями ушей.              — Мне жаль, — искренне сказал он.       — Да порядок. Это же моя работа.       — Поэтому ты выглядишь таким юным? Из-за недостатка сил?       — А, тут небольшая путаница в терминологии. Когда я говорю «заснуть»… по сути дела, для людей это больше похоже на «умереть». ⟫              Сынмин злился. Опять. Как и тогда, и потом, и всегда, когда это был Хёнджун. На то, что тот такой грёбаный идиот, на то, что он сам всё время, всегда, каждый раз делает неверный выбор. Он злился, но уже не имел права на злость.              Ладонь Хёнджуна была ледяной, и дело было даже не в бронзовых когтях, пожравших пальцы, — кожа, словно переняв качества соседки, и не пыталась держать тепло, и на её фоне рука Сынмина казалась обжигающе горячей.              — Сынмин, — Хёнджун накрыл его запястье свободной ладонью, мягко, но настойчиво заставляя остановиться, — куда ты спешишь?       — …не знаю, — выдохнул он, хмурясь, — видимо, я так сильно хотел вернуться домой, что забыл одну простую вещь. Его нет.       — У тебя какие-то проблемы? — отразил его выражение лица Хёнджун. — Поэтому ты не приезжал в прошлом году?       — С четырнадцати лет… — когда Сынджэ-нуна умерла, — хотя нет, и до того, и… — пауза, — у меня никогда не было дома, в который я мог бы вернуться.              Правый зрачок Хёнджуна снова задвоился: из-под век начала вытекать жидкость, образуя второй глаз, уже было начиная сдвигать первый вверх, — он прикрыл их, успокаиваясь, пока всё не вернулось в норму.              — И у меня тем более не может быть дома, в который я мог бы привести тебя, — закончил Сынмин.       — Привести? — удивился тот. — Зачем?       — А зачем животные пускают кого-то в свой дом? — развернулся к нему Сынмин, и их руки естественным образом разомкнулись.       — Чтобы съесть или спариться? — неуверенно предположил Хёнджун. — На самом деле в этом нет особого смысла…       — Потому что считают его безопасным местом, — вздохнул он с какой-то нежной усталостью, — и того, кого пускают внутрь, считают своим безопасным местом.              Хёнджун вспыхнул румянцем — на рогах внезапно расцвело ещё с десяток маленьких цветков, а меж ними заструились длинные кудрявые листья, свисающие на манер серёжек.              — П-почему ты тогда меня путаешь этими примерами с животными? — пробурчал он в сторону.       — Ну, я не учёл только то, что про животных я знаю не больше, чем ты – про людей.       — Ага, вы любите думать, будто все вокруг должны быть такими же, как вы.       — А ты и вовсе отрицаешь нашу культуру.       — Никогда подобного не было.              Наконец, собравшись с духом, Сынмин хочет было по-настоящему высказать то, что безвольным камнем тащилось за ним всю их встречу, однако опаздывает на шаг.              — Ах, тебе пора! — хлопнул в ладоши Хёнджун. — Твоя мама уже начинает беспокоиться.              Вот поэтому, возвращаясь сюда, он вновь ощущал дыхание детства, сковывающее по рукам и ногам. Словно ему шестнадцать, и он сбегает на Ханмэ до самой темноты, лишь бы не видеть никого. Никого, кроме…              — Хёнджун, — его голос прозвучал ниже обычного, — я давно вырос из того возраста, в котором меня это волновало. А тебе и вовсе всегда было всё равно.       — Извини, но тебе действительно лучше уйти, — тон Хёнджуна вовсе не был сожалеющим, как следовало бы ожидать. Вместо этого – давящим.       — «Лучше» не «необходимо», значит, это не опасно, но ты не хочешь, чтобы я знал, верно? — скрестил руки на груди Сынмин.       — Извини, — повторил тот, отведя взгляд. А после растворился в подступающих тенях сумерек.              Сынмин сжал губы в тонкую нить. Он остался один. Резко подступивший мороз заставил задрожать разомлевшее в тепле тело.              Слишком уставший, чтобы что-то чувствовать.              ⟪ — В каком смысле «умереть»? — его рука замерла, запутавшись меж прядей волос, впитавших солнечный свет.       — Жизнь – это всегда определённый цикл, — Хёнджун приоткрыл один глаз, недовольный прекратившейся лаской, — нет никакой формы существования, которая могла бы его избежать. Зверь умирает и становится пищей для червей и микроорганизмов, а те, в свою очередь, питают растения, которые после пойдут на корм зверью. То есть жизнь не прекратилась, а лишь перетекла в другие сосуды, а затем перетечёт в следующие, и послеследующие… Всё строится на энергии, — он зевнул, — так что когда она заканчивается или же, наоборот, переливается через край, то приходится засыпать. В первом случае нужно время, чтобы накопить энергию, а во втором – чтобы отдать. Ты засыпаешь, дабы проснуться более приспособленным. Более совершенным.       — В последний раз ты заснул на четверть века, — заметил Сынмин, снова растирая кожу головы.       — И этого мало. Но ситуация не располагает для отдыха.              Сынмин не знал, что там у кого за ситуация, но тем не менее кивнул.              — Ты знаешь, возвращаясь к теме жизни, есть теория, согласно которой Земля и всё на ней состоит из космической пыли, сформировавшейся после Большого взрыва. Это ты имеешь в виду, говоря, что жизнь не прекращается?       — Пыль? Это ваш новый бог? — скептически выгнул бровь Хёнджун. И он выглядел бы весомее, если бы не мурчал, стоило чуть задеть чувствительные уши.       — Научная теория! — возмутился Сынмин. — Речь не совсем про пыль, конечно. Мы говорим про мельчайшие частицы – атомы, – из которых состоит вся материя.       — Правда? — заинтересовался тот.              Он вытянул одну руку вверх — пара секунд — и всю конечность по локоть, словно ластиком кто стёр.              — Вау, забавно, — хихикнул Хёнджун, — я их едва чувствую. Они даже мельче пыльцы.       — Пожалуйста, верни всё на место, — опешил Сынмин.       — Но зачем вам-то знать про эти атомы? — он таки послушно собрал свою руку в исходное состояние. — Насколько я знаю, люди не могут распадаться в пыль.       — Суть не в одном конкретном человеке, а во всём виде. Они пытаются понять, как зародилась жизнь, чтобы, ну… можно было бы колонизировать другие планеты в случае чего, — почему-то говорить это Хёнджуну было немного совестно.       — В случае смерти Земли? — на удивление спокойно улыбнулся тот. — Так вы тоже готовитесь к будущему, да?        — Тебя это не злит?       — Главное свойство живого – выживание. Это лишь свидетельствует о том, что вы были выращены правильно. Когда движешься вперёд, то приходится отсекать всё лишнее. Наверное, поэтому многие из таких же, как я, до сих пор спят.       — Существуют такие же существа?       — Ага. Мы не контактируем из-за привязки к своей территории, но способны ощущать друг друга. Многие мертвы, похороненные под бетоном и металлом, многим не хватает сил для функционирования – мы на исходе собственной эволюции. И так интересно, чем она закончится.       — Ты звучишь, как сумасшедший...              Хёнджун рассмеялся. ⟫              — Вот ты где, Сынмин! Только за смертью посылать! Держи, поможешь мне донести до дома дедушки, — заворчала мама, всунув ему в руки ещё горячее блюдо, накрытое крышкой и завёрнутое в кухонное полотенце.       — Все уже собрались?       — Конечно! Единственное, у Юнчоля возникли какие-то проблемы с машиной – всё танцует вокруг неё с бубном.              Дом дедушки стоял буквально в двух шагах, располагаясь в соседнем дворе. Там же жила семья его старшего сына, поэтому здание было большим и статным. Ещё с улицы слышался шум перемежающихся голосов и топот чьих-то неугомонных ножек.              По пути на кухню Сынмин успел раз двадцать поздороваться, поклониться, три раза увернуться от каких-то из своих многочисленных племянников и племянниц, и, поставив килотонное блюдо на столешницу, был уже вымотан. Шутка ли, жить одному, чтобы пару раз в год вспоминать, что у тебя где-то там по всей Корее бегает не один десяток родственников?              — Кого я вижу! Наш малыш Миндаль наконец вернулся! — налетела на него неприлично радостная О Чиён, хлопнув от всей своей широкой души по спине.       — Вау, ты что, ураган? — зашипел он, едва ли не падая на всю ту же столешницу.              Чиён — это его старшая двоюродная сестра, с которой они были наиболее близки до того, как разъехались: Сынмин поступил в университет, а Чиён вышла замуж, через несколько лет с мужем перебравшись в город. Однако они всё ещё жили более, чем далеко друг от друга.              — Нет, Лэйгун! — она скорчила страшную рожу, которая, впрочем, быстро сменилась привычной озорной улыбкой. — Мы уж все успели подумать, что тёте и дяде твой приезд привиделся! Вечно ты где-то пропадаешь!       — А я надеялся, что ты помогаешь зятю с машиной, но, как видишь, никто из нас не получил желаемое, — заворчал Сынмин. — А это что за микрочеловечек? — мгновенно смягчился он, заметив за спиной Чиён малышку, привязанную к ней простынёю на манер тканой сумки.       — А это наша новенькая, — с гордостью принялась представлять дочь Чиён. — Чхве Сола, без недели девять месяцев. Милашка, скажи же?       — Привет, Сола-я, — улыбнулся Сынмин, протягивая девочке палец, который та поспешила схватить и изучить на зуб. — Какая это уже у вас? Третья?       — Ага. Я так и сказала Чхве Юнчолю: «Бог любит троицу, так что если у нас появится четвёртый ребёнок, то с моей стороны не будет грехом убавить величину твоего достоинства», — она с улыбкой сомкнула указательный и средний пальцы, имитируя ножницы.       — Ваша любовь достойна легенд.       — Я знаю! — просияла Чиён. — Хочешь подержать? — умоляюще спросила она, явно желая этого больше всех из них троих.       — Конечно.              Сола была маленькой и кругленькой, будто новогодний пельмень, завёрнутый в слои капусты из одежды и простыни-переноски, и почти не расстроилась, оказавшись на руках у нового человека. Она принялась изучать его свитер, находя в нём щели в вязке, в которые так удобно было просовывать крошечные пальчики.              — Зная, как ты любишь детей, я удивлена, что ты так и не завёл семью, — Чиён наконец смогла расслабленно развалиться на ближайшем стуле.       — Мой максимум – быть нянькой, — Сынмин также сел напротив, — я бы и рыбок вырастить не смог, не то что детей.       — Никто не рождается готовым родителем, — отмахнулась та, — Сынджэ тоже постоянно… — осеклась Чиён, захлопнув рот так быстро, что почти можно было услышать щёлканье челюсти.       — Постоянно говорила, что выйдет замуж только через свой труп, — он успокаивающе улыбнулся Соле, насторожившейся из-за изменившейся атмосферы. — Ты же это хотела сказать?       — Да, прости. Однако я и впрямь считаю, что ты не должен следовать по её пути только потому, что она умерла, — виновато закончила Чиён. — Наши родители, естественно, об этом не думают, но… это ведь мечта Сындже, верно? Получить образование, вырваться отсюда…       — Как и всех нас, — пожал плечами Сынмин, играя с Солой.       — Я тоже так считала, — кивнула Чиён. — Раньше. А потом прошёл год, второй, — с каждым годом всё так менялось. Извини за то, что я это говорю, но ты никогда не выглядел так плохо со времён смерти сестры. И тогда я подумала: действительно ли ты счастлив?              Сынмин вздрогнул. Взгляд бессмысленно застыл где-то между старыми половицами.              — Я просто беспокоюсь, как твоя старшая, — искренне сказала она.              ⟪ — Они хотят, чтобы я смог занять одно из первых мест на экзаменах и получить стипендиальное место в главном университете провинции или что-то вроде того.       — Но ты же не уедешь? — меж бровей Хёнджуна залегла складка.       — Да не может такого быть! — засмеялся Сынмин. — Я не настолько способный для этого! ⟫              — Кто опять оставил соджу на столе! — прервала их ругань одной из тётушек, доносящаяся из главной комнаты. — Хотя бы один Сольнал отец может не напиться, Ханмэ ради!              Чиён глянула на наручные часы:       — Боже, ещё даже домашние духи не успели насытиться подношениями, а дедушка уже дорвался до бутылки, какой стыд! — простонала она. — Подождёшь немного с Солой, хорошо? Мне нужно уговорить этого старика не буянить, — как младшая и любимая внучка, Чиён имела на него наибольшее влияние. — Если что, сцеженное молоко в холодильнике!       — …спасибо за уточнение.              Он проследил взглядом за убегающей кузиной, и улыбка медленно сползла с его лица. И почему то, что в детстве представляется очевидным, становится сложнее по мере взросления? Все мальчики хотели зарабатывать в будущем крупные суммы, а девочки — войти в хорошую семью, и это было само собой разумеющимся, как призыв дождя в засуху, но… Для некоторых он обернулся кислотой, жадно лижущей кости. Не все растения нуждаются в воде и солнце, однако всем страшно отказываться от того, что уже льётся прямиком с неба. Страшно вдруг остаться одному во мгле.              Сола сонно завозилась, дёргая его за и без того расхлябанный (не без её активного участия) свитер.              — Что такое? Хочешь спать? Или к маме? — насильно заставил себя воодушевиться Сынмин. — Давай дядя тебя покачает, а то что будет, если мы уйдём, и мамочка потеряет свою Солу? Мы же не хотим её расстраивать, верно?              Вскоре наступило одиннадцать вечера: затворили все двери и окна, поставили кушанья для духов предков, а старший дядя, традиционно замещающий дедушку, проигравшего битву с соджу, попросил у духов благословения, и, наконец, после целого дня суеты можно было начинать празднование. Женщинам уже не терпелось сесть за маджонг, и они заранее, ещё за едой, начинали перетирать косточки всем знакомым, а мужчины ухахатывались с комедиантов, выступающих на национальном телевидении, повторяя особо смешные фразы и смеясь пуще прежнего.               Чиён периодически одёргивала сыновей, чтобы те соблюдали какое-то подобие приличий, однако через непродолжительное время те опять начинали играть с едой или драться со своими кузенами. Тогда Чиён уже жаловалась на это подоспевшему к ночи Юнчолю, и в этот цикл ругани обязательно вклинивался кто-то из старшего поколения, и становилось сложно разобрать, кто и кого вообще ругает.              Сынмин же, милосердно согласившийся снять с сестры груз хотя бы в виде малышки Солы, боролся с усиливающейся головной болью, параллельно следя за девочкой, сосредоточенно жующей свою деревянную лошадку. Из плюсов здесь было то, что пока никто не придумал начать вовлекать в разговоры его — Сола служила каким-никаким щитом и перетягивала умилённое внимание на себя.              Глядя на разгар семейной идиллии он даже подумал, не относились ли слова Чиён и к ней самой? Люди всё же склонны замечать в других то, что их роднит, и не замечать то, чего не понимают.       В конце концов, должна же быть причина, по которой первый день Сольнала Чиён проводит не с семьёй мужа.              Сынмин был где-то между успокаивающими покачиваниями Солы, хнычущей из-за того, что все вокруг мешают ей спать, и проигрышем в маджонг своим тётушкам, когда снаружи начал набирать силу бой барабанов-чангу.              — Неужели время тан-кута? — вторая тётя несколько разочарованно вздохнула: считанные минуты отделяли её от победы.       — С возрастом время бежит только быстрее, — закряхтела старшая тётя, вставая с плетёного кресла, — никого не щадит, чертовка.       — Сынмин-и, спасибо тебе большое, — подошла к нему Чиён (из пучка выбилась пара прядей, а под глазами залегли тени), — иди, повеселись, а я попытаюсь уложить малышку.       — Всё точно в порядке? Мне не сложно помочь.       — Нет-нет, я также немного отдохну от шума, пока буду с ней, не беспокойся, — замахала руками кузина, забирая из его объятий Солу и профессионально укачивая так, что девочка моментально затихла. — Видишь? Для меня это почти как дышать.              Сынмин проводил их обеспокоенным взглядом, но спорить не стал.              Три часа ночи. Ворота открыли, и все засобирались насладиться Сольналом вместе с общиной. Люди из всех домов куцыми ручейками стекались к деревенской площади, где уже вовсю разгорался костёр выше человеческого роста, подле которого сидело двое юношей, отбивающих энергичный ритм в чангу. Колокольчики, висящие рядами на каждом карнизе, вторили им, будто сам ветер решил стать сегодняшней ночью третьим музыкантом, или же юноши так искусно ему подражали.              — Ох, снег пошёл! — воскликнул кто-то, ловя руками первые снежинки.       — Тише ты, сейчас начнётся!              Сынмина тоже затащили в круг зрителей, и он смог разглядеть покатую фигуру Старой Сон в белой чогори с багровыми лентами-завязками и в красной юбке. Её серебристые волосы были собраны в низкий пучок, лицо прикрывала маска тигра, в руках — веер, расписанный цветущими ветвями сливы, чьи бутоны кажутся отпечатками свежей крови на бумаге.              С новым стуком барабанов она затянула мелодичную, вязкую, как мёд, песнь, двигаясь вокруг костра, периодически взмахивая веером так, будто танцует с огнём. Она пела о великодушной принцессе Бари, оживившей родителей, которые изгнали её когда-то из дома, разочарованные тем, что та родилась женщиной. О Будде, о духах природы, живущих в каждом камне и защищающих каждое деревце, и, наконец, о Горном божестве — центральной фигуре для местного шаманизма.              Ритуальное пение — не то же самое, что привыкаешь слышать, включив радио или музыкальную телепрограмму, — это история, это мольба и благодарность, это человеческий голос, подражающей самой природе: трескучий, будто снег под ногами, мощный, подобно водопаду, или шуршащий, как мириады раскалённых песчинок, перебираемых сухим ветром. Для тан-кута же Старая Сон, как правило, звучала рыхлым снегом, жарким костром и звенящей капелью.              — Великое Горное божество, даруй нам Солнце, даруй же пламя, слижи с ветвей лёд и иней – и нас будет ждать безмерный урожай. Хочешь ли куру, порося иль белого риса, деву чистейшую иль могучего вола… — её голос переливался, растягиваясь, вливаясь в сознание в едином ритме, будоража сердца от мала до велика: притихла даже обычно драчливая мелкотня, завороженно разинув рты и подпрыгивая всякий раз, стоило вееру мазануть по открытому пламени, а то послушно отступало в сторону.              В определённый момент — бам! — чангу смолкли, а шаманка взмахнула веером, одним слитным движением захлопывая его со стуком и указывая на кого-то в толпе.              — Да вы издеваетесь… — пробормотал Сынмин, сталкиваясь взглядом с полуслепыми глазами Старой Сон сквозь прорези в тигриной маске, однако в возникшей тишине его голос было отчётливо слышно. Люди вокруг медленно расступились, шурша жаждой сплетен.       — Горное божество хочет тебя, дитя, — выдохнула шаманка, подступая ближе, — прими же его благословение!              Все эти годы деревенские сходили с ума, называя его посвящённым в таинство духов и природы, ведь гора Ханмэ раз за разом принимала его, одаряя лишь удачей и благами, а шаманка Сон как-то даже уговаривала обучиться её науке, говоря о предназначении стать проводником меж духовным и мирским — таким же, как она. Но затаскивать его в один из ритуалов? Это что-то новенькое.              Старая Сон плавно втянула Сынмина в круг за руку, будто в продолжение своего танца.              — Присядь, дитя, — придавила она его плечи, заставляя сесть на колени напротив стены огня. Сынмину стало интересно, собирается ли шаманка втолкнуть его в костёр во славу бога или всё-таки вспомнит про гуманные буддийские учения? — Помнишь ли ты реки, струящиеся лентами со склонов, что подпирают Небеса? — вновь запела она, взмахивая вслед за словами длинными широкими лентами, спадающих вдоль рукавов, – кончики обуглились дочерна. — Помнишь ли край родной, согревают ли тебя далёкие воспоминания, зародившиеся на истоке времён? Где лежит сердце твоё гранитное, где же сердце твоё цветущее?              Языки пламени вились пред его глазами. Стук барабанов и жалостливое пение впивались в и без того воспалённое сознание. Честно говоря, Сынмин был готов заснуть на месте — тело сил совсем не набиралось, лишь теряло сквозь поры и лёгкие.              Старая Сон села бок о бок с ним, взяв у одного из своих помощников неподписанный кувшинчик, пивнула из него сама, а затем передала Сынмину:       — Раскрой свой разум. Пока не кончилась пограничная ночь, пока мир не изменился. Более не будет такого случая.              И, не волнуясь о том, послушается он или нет, продолжила тягуче петь, срываясь на плачущий крик. Сынмин мало следил за смыслом, но звучала она абсолютным и безнадёжным хан — скорбью по своей родине, нищим и угнетённым, яростью из-за несправедливостей мира, надеждой на окончания страданий. Для того, чтобы понимать хан не нужно было знать контекст, достаточно почувствовать, ощутить боль всех людей, как свою, а свою — как всеобщую.              Он сделал глоток.              ⟪ — Что ты делаешь? — прошептал Хёнджун, глядя из-под ресниц.              Бледно-розовые брызги рассвета ложились на кожу поволокой, тёплыми искрами переливаясь на волосах. Робко защебетала ласточка, зашуршала трава под лёгким ветерком, щекоча открытые участки тела. Пахло влажной землёй, опавшей листвой, начинающей гнить, мхом, устилающим камни в тени, и просыревшим металлом. Пахло Хёнджуном.              — То, что делают люди с теми, кого любят, — Сынмин почти не смущался, хотя ноги, прижатые к бёдрам Хёнджуна, и ощущались ватными: лишь глаза мерцали изнутри, будто в них светлячки поселились. — Ты никогда не видел такого?       — Не думаю, — он отвёл взгляд; скулы покрылись слабым персиковым румянцем.       — Тебе понравилось? Хочешь ещё?              Следом за скулами медленно разгорелись и щёки — и впрямь будто персик.              Вместо ответа на этот раз Хёнджун сам потянулся вперёд, легонько придерживая подбородок Сынмина (когти опять было сложно контролировать). Второй поцелуй был как будто волнительнее, а, может, всё из-за того, что теперь целовали его, а не наоборот. Воздух словно разом пропитался влагой, потяжелел, делая всю кожу напряжённо-чувствительной, чересчур отзывчивой на любое прикосновение. На дне живота кольцами свернулся жар.               Он опёрся рукой о плечо Хёнджуна — кончики пальцев заскользили по ключице, ямке над ней, и замерли где-то в районе сонной артерии — едва ощущаемая пульсация крови заземляла. Хёнджун случайно прикусил его язык (клыки выдвинулись прямо над ним), и хотел было отстраниться, но Сынмин с силой укусил в ответ, выдыхая горячий воздух через нос. Кровь наполнила рот, размазываясь по губам. Ему чудилось, будто он тонул, из последних сил цепляясь за единственную опору под собой.              Сынмин трепетно огладил талию Хёнджуна второй рукой — тонкую, жёсткую, словно в ней не было ни капли жира — сквозь слои ткани. В пылу момента хотелось распотрошить их, коснуться каждой косточки и впадины, спуститься ниже…              Хёнджун, наконец, оторвался от сынминовых жадных до него губ, слизав остатки крови с их уголков напоследок:       — Человеческая любовь довольно-таки вкусная, — он лишний раз облизнул припухшие, заалевшие губы Сынмина.       — О, она может быть ещё лучше, — игриво улыбнулся тот.       — Правда? — лицо Хёнджуна засияло любопытством. — Покажи мне. ⟫              Сынмин качнул головой — мир качнулся вместе с ней. Содержимым кувшинчика оказалась настойка на травах и кореньях, терпкая, сушащая и обжигающая желудок вплоть до полной его стерилизации. Всё вокруг ощущалось как под водой.              Он протянул руку к огню перед собой: свободные края ногтей мгновенно почернели, а подушечки пальцев покраснели, отзываясь болезненным дискомфортом, — но стало полегче.               — Ну как, — рядом сидела шаманка, начищая ритуальный нож. Празднование продолжалось, играла флейта, кто-то плясал, а где-то разыгрывались новогодние сценки, — твой разум стал яснее?       — Если вы имеете в виду лёгкую степень алкогольного опьянения, то можно сказать и так, — фыркнул Сынмин.       — Горное божество давно хотело получить тебя в жертву, но сдерживалось, — задумчиво сказала она. — И сейчас сдержалось. Поразительно, как при такой связи вам не удаётся поладить.       — Вы уверены, что это его желание, а не ваше?       — Я – всего лишь сосуд для вечного, — острое лезвие блеснуло в свете костра, — моими устами глаголет горный ветер, руки направляет Небо, а помыслы – те, кто снизойдёт до того, чтобы вселиться в этот скромный сосуд. И они убеждены в том, что ты мог бы стать прекрасным проводником меж нашими мирами.       — Да, я знаю, спасибо за совет, — закатил глаза Сынмин.              Если бы он воспринимал всерьёз все те случаи, когда Старая Сон зазывала его погрузиться в местные языческие практики, просто потому что у бабули прогрессирует деменция, то сам бы уже сошёл с ума. Всякий раз, приезжая домой, ему казалось, что он оказывается в какой-то закрытой секте.              — Кстати, можно ещё вашей настойки?              Шаманка смерила его строгим взглядом:       — Это ритуальный напиток, который должно пить только во время общения с Небом.       — Конечно, мы с ним ещё недообсудили пару вопросиков.              Получив заветный кувшинчик, Сынмин сделал большой глоток, мгновенно ударивший в голову, будто молоточком по пресловутому чангу.              ⟪ Хёнджун смотрел на него обнажённым, растерянным взглядом. В зажатом кулаке продолжала трепыхаться недавно пойманная рыба — хватка сжалась, и послышался хруст ломающихся костей. Рыба безвольно обмякла.              — Но ты же обещал, что не уедешь, — нахмурился он. — Ты соврал?       — Не обещал, — Сынмин вздрогнул от этого «соврал», как от пощёчины, — просто вероятность была настолько низкой, практически невозможной, что я и не думал о ней.       — Не понимаю, почему ты просто не откажешься, — Хёнджун раздражённо отбросил полумёртвую рыбу куда-то в сторону. Впервые он так жестоко обращался с живым существом. — Разве ты не хочешь… разве ты не говорил, что… — он не мог заставить себя произнести такие слова, как «быть со мной» или тем более «любишь». Почему он единственный здесь чувствовал себя уязвимым?              Сынмин начинал зажигаться, будто пушечный фитиль.              — Не имеет смысла отказываться от хороших вещей, особенно когда они столь исключительны, — он скрестил руки на груди. — Я знаю, что у тебя ценности на уровне птичек-зайчиков, но даже ты должен понимать, как это важно для меня.              Под ногами можно было ощутить слабые подземные толчки.              — Ха, серьёзно? А что ещё для тебя важно, давай, просвети эту безмозглую лесную зверушку, — лицо Хёнджуна заледенело.       — Я не это имел в виду! — застонал Сынмин. — Я не хочу быть привязанным к этому месту на всю жизнь, вот и всё!              На этот раз толчки резко усилились. Задрожала земля. Что-то загремело, и с вершины горы посыпалась пыль.              — Хорошо, — несоотвествующе ситуации спокойно ответил Хёнджун, — хорошо, тогда я больше не буду тебя сковывать.       Прозвучало, как приговор. ⟫              — Ладно, этого достаточно, — стукнул Сынмин дном кувшинчика. — Передайте моим, если вдруг, что я ушёл исполнять волю духов и всё такое.       — Дитя, — остановила его Старая Сон, — ты ведь видел? Как увядает дикая слива?       — Да, — улыбнулся он тихо. — Да, я знаю. Вижу уже второй раз.       — Тогда надеюсь, ты научен собственным опытом.              Когда страдает гордый и самодостаточный человек, то любому сочувствующему может и руку по локоть откусить. Хёнджун же человеком никогда не был.              Снегопад был несильным, безветренным. Словно в стеклянном шаре, кружилась белая крупа, невесомо оседая на ресницах, тая от дыхания, слипая их влагой, а затем и инеем. Спирт не давал почувствовать холода — лицо порозовело, а под одеждой становилось жарко.              Сынмин прошёл мимо святилища, мысленно отмечая, что то осталось нетронутым ничем, кроме снега. Поодаль стояло ещё относительно новенькое кладбище. Раньше ведь местом поминовения умерших были один домашний алтарь да святилище, стоявшее в изножье горы.              Согласно биологии, человеческое тело готовится к смерти с восемнадцати лет. Биологи, конечно, имеют в виду процесс старения, но Сынмин воспринимал эту фразу в контексте собственной жизни немного по-другому. «Лучше не будет», — вот, что это означало. Можно стать богаче, успешнее, красивее и умнее, можно даже стать эмоциональнее и чувствительнее, но счастье можно только терять. Не приобретать.              Эта мысль тяжело оседает на плечах, давит, душит, топит… Но таково взросление. Сначала совершаешь ошибки из-за дурости юности, а потом расхлёбываешь их из-за ярма зрелости.              Ханмэ сегодня была как никогда тиха и благодушна. Сынмину она казалась домом больше, чем собственная квартира, доставшаяся каким-то немыслимым трудом, или родительский дом, в котором он вырос. Для него невозможно было потеряться в её лесах или пострадать от местных жителей, невозможно почувствовать ни малейшего неудобства, свернувшись клубочком на твёрдой земле, или заболеть от хладных вод горной реки — Хёнджун всегда присмотрит, согреет, высушит, укроет своими этими загадочными силами, как в пуховое одеяло.              Ханмэ была напитана Хёнджуном, как стебель и листья — соком.              А теперь ему было тепло от алкоголя и толстой дублёнки. Ощущение Хёнджуна становилось очень слабым, лёгким, будто поднимись первый ветерок, — и совсем исчезнет.               Хёнджун умирал.              Сынмин понял это уже давно. Понял, почувствовал, коснулся этого острого, тяжёлого знания, отдёрнул кровоточащую руку, лишь бы скрыть сам факт того, что оно ранит. Было ли у него право беспокоиться о Хёнджуне? Было ли право любить его?              Он снял осточертевшую куртку, уложив её на снежную перину, чтобы можно было не совсем уж промокнуть, сев сверху. Приложил ладонь к древнему древесному стволу — мёртвая кора грубая, изрежена старыми шрамами, и совсем не рада такому странному посягательству в свои границы.              — Я просто побуду здесь, — сказал вслух Сынмин, — я не буду смотреть.       — Мне казалось, что ты не должен быть тут, — неожиданно прозвучало над ухом, но он не оборачивается.       — Прости, я напился, мне стало весело и как-то резко так плевать на всё, — промурлыкал Сынмин. — Хотя и станет хуже, когда протрезвею.              Хёнджун обнял его со спины: руки скользят по шее и надплечьям, горячая грудь прислоняется к лопаткам, дыхание рваное, близкое, тоже горячее, опаляет кожу, плавит, кружит голову. У него вообще всё почему-то горячее, раскалённое; Сынмин смотрит на ладони и запястья, не скрываемые тканью, — перепачканные тёмно-багровой, почти чёрной кровью, вытекающей из сухих трещин, беспорядочно вскрывающих алую плоть, будто землю в пересохшем озере. Кровь медленно капает с кончиков когтей, ловя редкие лунные лучи и блестя в их свете. Аромат больше не сладкий, не цветочный и даже не влажно-травяной — густой, терпкий запах наполняет нос, заставляя забыть, как дышать, на пару секунд. Запах старой крови, смешанный с чем-то вроде бензина или табака.              — Станет хуже? — переспросил Хёнджун, опираясь подбородком о его макушку. Талию незаметно успел обхватить клубок разномастных звериных хвостов, притирающий их тела как можно ближе друг к другу.       — Хуже обычного, — отмахнулся он, завороженно переплетая их пальцы, – кожа мгновенно запачкалась в крови – ему всё равно, больно ли от этого Хёнджуну.              По крайней мере, тот молчал, сжимая сынминову руку в ответ, даже если кровь после польётся с двойным усилием.               — Если тебе грустно, то ты можешь прийти сюда. Здесь тихо, но не одиноко.              Это место — сплошное кладбище.              — Разве ты не злишься на меня? — растерянно пробормотал Сынмин, выводя случайные рисунки на его ладони свободной рукой.       — Злюсь, — согласился Хёнджун, — но ты важнее, чем моя злость.              Сынмин вздрогнул.              — Так что я думал, если тебя ранит внешний мир, захочешь ли ты прийти ко мне, смогу ли я дать тебе утешение. Но ты не приходил, ты был в порядке, и твои глаза даже больше не краснели каждый раз, когда ты заботился о могиле на вершине, и я понял. Зачем приходить ко мне, если я был первым, кто ранил тебя? Так же, как поступили твои родители когда-то.       — Я… прости меня, — снова повторил, но уже хрипло, надломленно, искренне, — мне следовало сказать это раньше, но мне действительно… я не должен был быть таким жестоким с тобой.              Сынмин знал, что Ханмэ — это предел мира Хёнджуна. Он не мог позвонить ему или отправить письмо, не мог почувствовать его. Из них двоих Хёнджун — тот, кому было страшно больше всего, одиноко больше всего. Но Сынмин предпочёл это проигнорировать.              — Нет, это нормально, — улыбнулся Хёнджун. — Змеи съедают своих мертворождённых или слабых детёнышей, чтобы не приходилось выходить из норы на охоту и рисковать остальными, здоровыми детёнышами. Жестокость – это бессмысленность, а ты боролся за своё решение… Что такое? — мягко спросил он, почувствовав его дрожь.       — Мне просто так больно от того, что ты сравниваешь себя с моими родителями, — Сынмин с силой прикусил губу, чтобы не заплакать. — Ты – не они, хорошо? Они… они убили нуну. Не довели бы до смерти, так убили бы её личность, уложив в клетку из традиций. Ты гораздо лучше, чем они. Чем многие из людей, на самом деле.       — А как насчёт тебя? — тихо сказал Хёнджун. — Кто убил тебя?              Рамка со старой сложенной-переложенной множество раз фотографией с двумя юными лицами особенно выделялась среди остальных — на их домашнем алтаре стоял портрет не только Сынджэ. Это была их общая фотография. Единственная фотография Сынджэ-нуны. Он не позволил разрезать её, поэтому на алтаре были они оба. Всё равно после смерти сестры Сынмину казалось, что какая-то его часть ушла вместе с ней. Неизвестно, что бы он сделал с собой, если бы не встреча с Хёнджуном.              — Проще сказать, кто этого не сделал, — улыбнулся Сынмин.       — Мне нужна будет небольшая помощь, — немного подумав, сказал тот. — Я пытался создать новый вид растения, но он не до конца завершён, поэтому я боюсь, вдруг с ним что-то случится. Не мог бы ты присмотреть за ним по возможности?       — Те цветы на твоих рогах? — удивился он.       — Им сложно прижиться в незнакомой земле.       — Удивительно… — протянул Сынмин. — А новые виды животных ты так же выращиваешь? — поддразнил он.       — Это было сделано в качестве исключения, — вздохнул Хёнджун над глупой шуткой.       — Ты же просто хочешь найти мне какое-то занятие? Долг, который не даст умереть просто так?       — Но эти цветы действительно очень важны для меня. Если когда-то я смогу снова проснуться, то, возможно, они помогут мне вспомнить эту версию себя.       — Хорошо, — хотя не то что бы Сынмин понимал, зачем тому вспоминать эту короткую, больную жизнь.              Он чувствовал, как его спина пропиталась влагой, — рубашка и свитер липли к коже — волосы, руки, брюки тоже… Он снова был весь в чужой крови.               Хёнджун притянул к себе их сцепленные руки, касаясь щекой его ладони. Всё липкое, грязное, в соли и в металле. Целует запястье, мягко, невесомо, но всё равно что языки пламени лизнули. Сынмину кажется (он надеется), что его впоследствии всего покроют шрамы от ожогов.              — Сейчас… Тебя любит тот человек?       — Какой?       — Тот, чей запах остался на тебя.       — Конечно, — губы Сынмина растянулись в идеальной, вышколенной улыбке, — иначе как бы мы оказались настолько близки?              Ложь. Ложь-ложь-ложь. Это выходит уже почти непроизвольно. Просто скажи, что ты в порядке, улыбнись и продолжи разговор как ни в чём не бывало.              — Тогда найди кого-то, кто будет любить тебя сильнее, — Хёнджун сжал крепче ошеломлённого Сынмина в объятиях. — Кого-то, кто не забудет спросить, не голоден ли ты, накроет одеялом, когда замёрзнешь, рассмешит, когда будешь грустить, и останется рядом, когда будет одиноко. Кого-то, чей запах сможет полностью смешаться с твоим в один, при чьём упоминании ты не будешь вздрагивать. Хорошо?              Сынмин прикрыл веки: мокрые ресницы чёрной хвоей опушили глаза так, что различить их выражение не представлялось возможным.               Его изначальной ошибкой было относиться к Хёнджуну так же, как и к людям. Но он никогда не был просто «бывшим» или «первой любовью», или «постыдным секретом, о котором не говорят в приличном обществе, Сынмин-а». Он был его домом. Единственным оставшимся мягким местом в сердце, драгоценным воспоминанием, защищаемым ото всех, — он был… он был всем этим и даже больше.              — Да, — поэтому меньшее, что он мог сделать, – это согласиться, глотая слёзы. Разве эта эмоциональность – не влияние алкоголя? Совсем скоро она пройдёт. И он тоже пройдёт.       — Я был рад видеть тебя, — прошептал Хёнджун куда-то в его макушку, — хотя мне и немного стыдно за свой внешний вид.       — Нет, ты не…              Сынмин осёкся, с силой прикусив язык. Он перестал чувствовать тяжесть на голове и плечах.              Хёнджун исчез, рассеялся в пыль, как любил играть когда-то давно, пугая его внезапными перемещениями. Но в этот раз он не появится снова.              — Какой же ты идиот, — наконец, всхлипнул Сынмин – столь долго сдерживаемые слёзы внезапно увлажнили щёки. — Ненавижу тебя. Придурок.              Он задыхался. Он остался один.