Четверка Зеро

***

      Тусклая лампа в углу комнаты слабо мерцает, словно не в силах решить, стоит ли ей продолжать освещать эту небольшую комнату на окраине Паона, укутанную табачным дымом. Гроза снаружи бьёт молниями со всей силы, и, глядя на это, начинает казаться, что небо раскалывается на части. Старая оконная рама вздрагивает от грома, норовя раскрошиться в любую минуту под ноги альфе.       Он сидит в угловатом, неудобном кресле, будто не в силах найти себе места. Его силуэт в тени кажется надломленным, сутулым, совсем не тем, каким его запомнили с высоких трибун. Тёмный пиджак небрежно расстёгнут, в правой, обожжённой руке он держит стакан с янтарным виски, а в левой дотлевает бычок от сигареты. Взгляд карих глаз полон необузданного бешенства и унижения.       На экране ноутбука он видит собственное лицо, не самое удачное фото, а под ним титры: «Суд над падшим диктатором», «Эпоха репрессий окончена», «Империя лжи и зверств».       — Лживые ублюдки, — шипит он, сотрясаясь от злости всем телом. Стекло в стакане дрожит вместе с его пальцами, — совсем страх потеряли без кнута!       Он с силой сжимает в кулак обожжённую во время инсценировки собственной смерти руку и, в который раз за сегодняшний день, проклинает свой неудавшийся план. Всё должно было сложиться совсем не так: как только он «покинул сцену», ожидалось, что люди Зеро сцепятся с Четвёркой, как бешеные псы, а затем победителя казнили бы публично, вернув, таким образом, президенту его законное место.       — Заблудшим овцам нужен пастух! — Он залпом допивает остатки янтарной жидкости и швыряет стакан в стену. Стекло бьётся с глухим звоном, крошась по всему полу.       Очередная яркая вспышка за окном, а за ней раскат грома, такой сильный, что дом будто вздрагивает. И, тишина. Но в этой тишине что-то не так… Помимо громкого дыхания бывшего президента ощущается что-то чужое…       — Не думал, что именно ты придешь по мою душу, — диктатор тянется за очередной сигарой и закуривает, жадно втягивая дым в легкие.       Мгновение, и сверкает новая молния, озаряя силуэт в углу комнаты — там, где раньше была только темнота. Пальцы в перчатках заботливо поглаживают пистолет.       — А чьё лицо вы бы предпочли видеть в последний момент? Тэхена? Чимина? Зеро?       Альфа в кресле усмехается, делая очередную затяжку и продолжая смотреть на небо с раскатами грома.       — Я бы предпочёл, чтобы вы убрали Зеро, как надоедливую собаку, а потом пустили меня обратно на моё законное место.       — Неужели вы реально полагаете, что народ с распростёртыми объятиями принял бы вас обратно? После всего, что вы натворили и отняли у людей.       — Народ, — едкий дым поднимается к потолку, извиваясь, как закованные в цепи души, — давно променял свою волю на моё молчаливое одобрение. Не силу, одобрение. Они выбрали покорность, потому что им так проще: не нужно думать, не нужно бороться, только дышать по расписанию, жрать — когда им в перерывах между работой бросают комок засохшего риса, страдать по приказу и улыбаться, глядя на ярких марионеток на экране. Ты думаешь, что после меня будет лучше? Лучшее будущее — это иллюзия для слабых, утешение для тех, кто не способен выдержать правду…       Джэджун делает очередную затяжку — медленно, будто смакуя яд. В голосе нет ни гнева, ни печали, а лишь непоколебимая уверенность в своих словах.       — … Люди не хотят свободы. Она их пугает — требует выбора, ответственности… вины. А толпа всегда ищет пастуха. Им всё равно, кто он: святоша или тиран. Лишь бы он говорил громко, приказывал уверенно и обещал, что завтра они проснутся в привычной обстановке. Они всегда смиряются с ограничениями, всегда! А знаешь почему? Они боятся решиться на неизвестное. Решимость это роскошь! Большинство предпочитает свыкнуться, лишь бы снова не потерять то ничтожное, что уже имеют. — Он резко тушит сигару о край подоконника, не глядя, и отбрасывает окурок в темноту. Его силуэт застывает в холодном свете тусклой лампы. — Так что да, я бы вернул себе своё законное место, если бы вы не махали перед этими идиотами флагом правосудия. Какое, к чёрту, правосудие?!       — Если вы правда верите в то, что говорите, то вы ещё хуже, чем все себе представляют. Вы не только не отрицаете своей вины, но и перекладываете всю ответственность за зверства на народ.       — Хватит всё обо мне да обо мне. Утоли любопытство старика, раз уж именно ты нашёл моё убежище, Чон Чонгук. К чему был весь этот спектакль Намджуна?       — Когда-то давно вы разрушили его жизнь по собственной прихоти, — снайпер устало облокачивается о стену, глядя в окно, — Зеро лишь один из миллионов ваших жертв. Но именно у него хватило ресурсов и смелости воспитать сопротивление. Он тоже заигрался… власть и месть портит всех. Но его наказание вы не увидите.       Чонгук начинает медленно заходить за спину Джэджуна, удобнее перехватывая оружие в руках и снимая с предохранителя.       — Жертва, значит… понятно. И что теперь, ваша доблестная Четвёрка под дулом пистолета отведёт меня на суд перед всем миром, как вы хотели этого изначально? Добьётесь справедливости, наказания за все мои грехи? — Альфа усмехается, удобнее устраиваясь в кресле.       — Неет… — Чонгук хрипло усмехается, подходя вплотную, — я не дам вам конец, которого вы жаждете, как последнего акта в дешёвой трагедии. Вы хотите, чтобы всё закончилось ярко, с криками, громкими заголовками в новостях, чтобы ваше имя, вымазанное в крови, со страхом шептали на уроках истории, — альфа наклоняется ближе к уху диктатора, его голос становится тише, но острее, как лезвие скальпеля, — но ты не заслужил даже этого. Слишком много внимания для такой гнили. Ты не умрёшь мучеником и шоуменом, не будет толпы и трансляции. Только тишина и забвение. Я отниму у тебя даже смерть, которую можно было бы запомнить. Ты исчезнешь так, как и жил — как ошибка системы, вирус, который никто не захочет вспоминать.       — Ты не судья! — голос мужчины дрожит от злости, как стекло на грани трещины, — Какое ты имеешь право решать за всех?!       Снайпер склоняет голову.       — Я — итог! А ещё я телохранитель Тэхена. Он пережил уже достаточно, чтобы хотя бы ещё раз вспоминать о тебе.       Щелчок затвора, и следующий раскат грома уже заглушает громкий выстрел.       Чонгук отходит в сторону и закуривает, доставая из нагрудного кармана диктофон и сохраняя аудиозапись.

***

      Белый свет дрожит под веками, как разбавленное молоко. Боль подкрадывается откуда-то из глубины, словно иглы вбиваются в кости простреленных ног и руки, с каждым новым уколом вытягивая силы.       Намджун дышит тяжело, шумно втягивая воздух потрескавшимися губами сквозь кислородную маску. Язык пересох, а мысли плавают, как обрывки обугленных писем в воде. Он словно пытается вынырнуть с чёрной глубины на поверхность, глотая воздух, как выброшенная на сушу рыба. Всё вокруг расплывчато, будто сквозь пелену. Альфа слышит слабое биение собственного сердца: электронное пиканье мониторов возле уха то замирает, то ускоряется. Где-то рядом — голоса, неразборчивые, похожие на шёпот ветра в заброшенной церкви.       Перед глазами на мгновение проясняется, и помимо белого потолка больничной палаты альфа различает над собой четыре знакомых силуэта. Родные до боли лица. Он вырастил их, вылепил, выжег раскалённым железом. Каждый из них — его гордость, семья, которой у него никогда не было.       Кто-то склоняется ближе. Кажется, это Чимин. Лицо размытое, но в нём — что-то от прежнего тепла. Омега улыбается ему слабой, поломанной улыбкой.       — Я всегда знал, что всё закончится вами. Это и правильно… Вы — обезболивающие превращают мозг в размолотую кашу — лучшее, что я создал. От ваших рук не страшно и умереть.       Где-то в груди рождается странное тепло, гордость и смирение. Намджун чувствует, как отпускает контроль, ношу мести. Исчезает нужда в оправданиях, в страхе, в борьбе.       — Я… горжусь вами. Если это конец — то пусть будет так.       Тьма подступает быстро, накрывая, словно пуховым одеялом. Боль уходит последней, унося с собой остатки разума. В ушах на мгновение звучит что-то похожее на смех четырёх мальчишек…       А затем — тишина.

***

      Эй, эти скитания с вечной тоской внутри моего сердца,       Ненависть к себе и гордыня живут в нём       Я был полон мечтаний, а потом вырос и обернул их в реальность,       Но лучше бы мечты так и остались мечтами.       Надеюсь новый прыжок не закончится падением.       Твои убеждения, старания, верования и жадность       Не означают, что ты мерзок, я правда в это верю, эй.       Самое тёмное время — перед рассветом,       Но не забывай, что звёзды, которые ты так надеешься увидеть,       Появляются только во тьме.       Яркий свет режет глаза, как лезвие. Альфа медленно моргает, пытаясь привыкнуть к насыщенным краскам. Несколько секунд он не понимает, где находится, только ощущает жар солнца на коже, тёплый ветер в лицо и запах соли в воздухе. Где-то рядом играет музыка — лёгкая, с глухим басом и пронзительным голосом, тающим в дорожном гуле. Он медленно поворачивает тяжёлую голову и фокусирует взгляд на чужих пальцах. Длинные, изящные, как будто нарисованные, они касаются кожаного руля, отбивая ритм в такт знакомой песне. Уверенные, живые. Намджун помнит эти руки — пальцы принадлежат Сокджину.       Сердце альфы замирает от осознания, и на мгновение мир теряет звук. Остается только картинка перед глазами: узкая дорога вдоль лазурного моря, солнце отражается в зеркале очков, что скрывают глаза омеги, и его мягкие волосы развеваются от ветра, вырвавшегося из приоткрытого окна. Джин ведёт машину с той лёгкой грацией, которой невозможно научиться — с врождённым спокойствием и уверенностью. Как будто так и должно быть, словно они всегда сидели вот так рядом, вместе.       Джун пытается заговорить, но горло пересохло. Он лишь жадно дышит, вдыхая солёный воздух — будто возвращённый к жизни. Вокруг всё слишком ярко, чтобы быть сном.       — Проснулся, наконец, — мелодичный голос омеги разносится по салону. Он не отрывает взгляда от дороги, а в его голосе нет ни удивления, ни радости — лишь мягкое спокойствие.       — Джин, ты же уехал…       — Уехал. Вместе с тобой.       — Но… почему…?       — Потому что я помню всё, Намджун. Память начала возвращаться со временем, а врачи помогли заполнить недостающие пробелы, — омега аккуратно касается почти незаметного под густыми волосами шрама на затылке и вновь опускает руку на кожаный руль, — я понимаю, почему ты решил, что нам будет проще начать все сначала порознь, почему оставил меня в больнице. Но месть и переворот? Намджун, которого я любил почти двадцать лет назад, не был таким. Ты заигрался в мстителя. Перешёл черту.       — А ты? Если ты вспомнил после операции, что Джэдждун сделал с нами, как ты мог быть рядом с ним столько лет?! Ты знаешь, что в тот день нас было трое? Трое, Джин! — Намджун чувствует, как ком подступает к горлу, а собственный голос начинает предательски дрожать.       — Знаю, — шепчет омега, а из-под солнцезащитных очков скатывается первая горячая слеза, — но это ведь была не случайность, а судьба… Я просто пытался жить дальше, выжить, забыть о прошлом и приспособиться к новой реальности, как умел. И за девятнадцать лет у меня это вроде как начало получаться. Наверное, мне было проще оставить прошлое в забвении и посвятить себя карьере. Мне казалось, что так будет легче пережить мою потерю — тебя и… ребёнка. — Омега вытирает мокрые дорожки с щёк и старается улыбнуться. — Мы оба натворили дел, выбрали не ту дорогу от горя о несостоявшейся семье. Но нам некому было подсказать, как правильно. Мы оба не святые, Нам. Но, кажется, у нас есть ещё один шанс начать новую жизнь. Если ты… тоже этого хочешь. В любом случае — обратно в страну тебе нельзя.       — Ты всё ещё любишь розовые розы? — спрашивает альфа после недолгого молчания.       Омега коротко смеётся и утвердительно кивает, утирая слёзы.       — Тогда давай найдём такой уголок на планете, где я смогу построить тебе теплицу с розами.       — Только как можно дальше от Новой Кореи! Но прежде, открой бардачок. Чонгук передал тебе прощальный подарок.       Альфа недоумённо косится вперёд, щёлкает затвор, открывает бардачок и читает записку, прикреплённую к диктофону:       «Теперь ты можешь быть спокоен. Береги своего омегу и найди, наконец, счастье».       Намджун не произносит ни слова… он не может. Лишь сжимает в руках диктофон и переводит взгляд на профиль Джина, на его изящные руки на руле, на море, что сопровождает их путь. Он не знает — сон ли это, второй шанс или что-то после конца.       Сейчас это не имеет значения.       Сейчас Сокджин рядом.       И этого достаточно, чтобы обрести покой.

Год спустя

      Война наконец ушла в прошлое. Как страшный, но наконец завершённый сон, она осталась позади, оставив после себя пепел. Прошёл год, и мир, несмотря на рубцы, оживает заново. Люди учатся не просто выживать — они учатся жить. Учатся дышать полной грудью, без страха, без ограничений, с тихой надеждой и возрастающей уверенностью в завтрашнем дне.       Свобода — это не громкое слово, не боевой клич, а спокойное утро, когда никто не стучит в дверь. Это детский смех, эхом отдающийся в полуразрушенных дворах, запах хлеба из заново открывшихся пекарен и руки, протянутые не чтобы ударить, а чтобы помочь подняться. Мир по крупицам собирается заново, как витраж из разбитого стекла, и в этом есть особая красота — не в совершенстве, а в искренности людей.       Большинством голосов на честных выборах новым президентом стал господин Юн (мэр Дачона) — человек, который когда-то в изгнании не потерял себя, а нашел то, чего не хватало целой стране: способность видеть красоту даже в трещинах. Именно он вдохнул жизнь в маленький городок, ставший символом будущего. Он не гнался за славой, а просто дал людям пространство быть. Его лозунг: «Настоящие перемены растут из милосердия и веры!»       Теперь, получив новый шанс, страна стоит перед выбором: остаться заложником своей боли или превратить ее в почву, где прорастет нечто новое. Ведь, как показывает история, не только война разрушает людей но и те выводы, которые делают после неё.       Прошлое не забыто, но оно больше не диктует будущее. В этом новом мире у каждого есть шанс. Шанс на дом, на семью, на нормальную жизнь. И хотя путь впереди длинный, теперь он озарён светом — не фонарей, а надежд.       Сегодня весь зал на съемочной площадке сидит тихо затаив дыхание, с восхищением наблюдая за альфой в темно-бордовом костюме, обтягивающем крепкое тело. Выкрашенные в рыжий волосы уложены назад, а на руке сверкают новенькие золотые часы.       Камеры включаются почти бесшумно, и повсюду зажигается мягкое студийное освещение.       Хосок сидит в расслабленной позе, положив ногу на ногу, и с интересом разглядывая молодого журналиста перед ним. Альфа привык к камерам, но впервые за все эти годы на его лице нет масок и наигранных эмоций, лишь живой интерес и внутреннее умиротворение. Яркий галстук чуть сдвинут набок, словно Первый устал держать ровную линию фасада и теперь наконец позволяет себе быть живым, человеком.       — Господин Чон, — начинает журналист, — уверен, что каждый сидящий в зале и перед экранами за этот год хотя бы раз задавался вопросом, куда пропала самая яркая звезда телевидения. После того, как Вы освободили заложников от людей Зеро, предполагалось, что именно Вы займете свое законное место в политических рядах. Но каково же было всеобщее удивление, когда великий Чон Хосок, пропав на целый год, внезапно появился в одной из студий, заявив, что снял документальный фильм. Расскажите, что сподвигло Вас на этот шаг?       — Если честно, я не планировал возвращаться так скоро, — голос спокойный, чуть хриплый, — просто в какой-то момент понял, что мне становится чертовски скучно и я начинаю исчезать даже для самого себя.       Он улыбается, но улыбка не яркая как всегда, а скорее тихая, усталая. Такая, что приходит после долгих бессонных ночей, когда ты впервые за долгое время спишь спокойно.       — После переворота все начали отстраивать жизнь заново, создавать семьи, быт. А я не мог… не потому что не хотел. Просто… внутри меня всё было пеплом. Я уехал туда, где было тихо. Горы не спрашивают, кем ты был раньше, им всё равно, скольких ты убил, кого спас, какой у тебя позывной. Там ты просто дышишь и знакомишься с собой. Я осознал, что уехать — единственный выход, ещё в тот день, когда всё закончилось. Вся моя жизнь крутилась вокруг политики и мести. Мой отец не был честным политиком, за что поплатился, а я никогда и не хотел идти по его карьерным стопам. Но и актером я уже не хотел становится. За свою жизнь, будучи Первым в Четверке Зеро, я сыграл тысячи ролей, примерил множество масок, и понял, что так и не знаю себя настоящего. Все, что мне было известно — это то, что я харизматичный красавчик, и чертовски хорошо умею воевать, — по залу проносится тихий смешок, — так что я ушел в горы где не ловит связь, а тишина такая громкая, что её можно принять за голос Бога. Но спустя пару месяцев понял, что очень скучаю по людям и хочу творить. Тогда-то впервые за долгое время я почувствовал себя по-настоящему живым. В путешествии по городам родилась идея создать документальный фильм. Сначала он предназначался лишь для близких, не для истории, но когда я показал его братьям, то и сам осознал, что работу должен увидеть каждый.       — Вы сказали, что этот фильм не задумывался как часть истории и не был рассчитан на массы, почему Вы и остальная Четвёрка решили рассказать о нём?       Хосок на секунду замолкает. В его глазах мелькает то, что трудно было описать словами — грусть, благодарность, гордость. А может, всё сразу.       — Потому что это не история, которую будут сочинять и коверкать в будущих учебниках по истории — ответил он наконец, — это наша правда, наша цель и победа. И её нельзя забывать.       Его взгляд на мгновение стал размытым, он смотрел куда-то сквозь камеры, будто и правда снова оказался там, в их тренировочном зале в Муравейнике перед толпой новобранцев, готовых идти в бой за лучший мир.       — Я снял этом фильм сам, без бюджета и сценария. У меня в распоряжении были лишь камера, личный дневник и люди в городах со своими историями. Я назвал его «Дорога к миру». Он — напоминание всем нам о том, что действительно важно. В фильме не описывается война, как мы её привыкли видеть, там нет крови, нет тяжелых сцен и нескончаемой ненависти к диктатору. Только… моменты, взгляды, тени от костров, улыбки, дрожащие руки. Я хотел заснять не то, что мы сделали, а то, кем мы были до наступления мира, и кем стали после.       Журналист заворожённо слушает, а Хо продолжает, уже тише, будто говорит больше себе, чем публике:       — В своих путешествиях я понял, что люди больше не хотят играть роли, которые им диктуют сверху, не хотят носить маски. Один человек в Кайсоне сказал мне: «Я устал быть кем-то. Я просто хочу быть!». Сейчас каждый из нас выбирает свою жизнь, настоящую. И она началась не с победы, а с выбора жить.       — Звучит очень вдохновляюще! Критики уже оценили Ваш фильм наивысшей оценкой. Что планируете делать дальше? Новой Корее сейчас очень не хватает таких образцов для подражания как Вы, живых и настоящих.       — Раньше я думал, что я — это то, что я делаю. Теперь понимаю: я — это то, что чувствую, когда никто не смотрит. И знаете… впервые за всё это время я не притворяюсь. Я просто есть. И этого достаточно, чтобы начать творить искусство в масштабных размерах. Я планирую открыть свою актерскую школу, учить молодое поколение чувствовать разные истории, а не просто притворяться. Возможно будут сняты еще фильмы об истории нашей страны, но это все в перспективе.       — А что насчет Ваших боевых умений? Все мы видели в день освобождения, как Вы мастерски владеете техникой метания ножей. Вы бросили это дело?       Глаза Хосока игриво блестят в полумраке студии, что не ускользает от внимания собравшихся. В затянувшейся тишине каждый понимает, что Хосок подбирает слова.       — Давайте будем считать это хобби. Если нашей доблестной армии будет не хватать бойцов, помните, — взгляд черных глаз направлен в камеру, а на губах играет задорная улыбка, — мои ножи всегда идеально заточены и готовы к бою. Обращайтесь, я буду в своей актерской школе, готовить новые молодые таланты.       Хосок сам встает и подходит к камере вплотную, подмигивая зрителям, после чего тянется к кнопке перед видеооператором. Он выключает камеру сам. Ставит на этом точку в интервью. Без громких фраз. Без титров. Просто — тишина.       Альфа не прощается, а покидает студию, оставляя после себя ауру надежды и вдохновения.       Яркое полуденное солнце разбавляет голубое небо, добавляя своих красок в небесную палитру. Хосок ногой толкает дверь телецентра ногой, набрасывает пиджак на плечо и морщится от ярких солнечных лучей, задирая голову.       — Ты был великолепен, как всегда. Но, не зазнавайся слишком сильно.       Альфа коротко усмехается и опускает взгляд на обладателя бархатного голоса. После ослепительного неба не менее яркий образ омеги вынуждает его всё-таки надеть солнцезащитные очки. Возле мотоцикла стоит Сонхун — его ярко-красные волосы идеально сочетаются с чёрным блестящим костюмом. Омега широко улыбается и тянет руки, оказываясь в объятиях теперь уже своего альфы.       — От твоих комплиментов грех не начать зазнаваться. И потом, я же совершенство!       — Поехали уже обедать, совершенство, — менеджер мягко смеется и толкает своего парня в грудь, после чего устраивается на мотоцикле, прижимаясь к крепкой спине, обтянутой белоснежной рубашкой.       Со стороны эта пара на мотоцикле смотрится как бешенное яркое пятно, что проносится по улицам, радуя всех проходящих обилием красок. Красно-рыжая молния, что несется к любимому ресторану омеги, куда Хосок обещал сводить его после своего триумфа.       Жизнь продолжается, начиная играть все новыми яркими красками.

***

      Солнце по утрам теперь светит мягче, как будто и оно научилось «говорить шёпотом» чтобы не тревожить тех, кто только начал дышать спокойно. Его свет скользит по подоконникам, как извинение за всё, что было раньше. Мир больше не требует крови за спокойствие, и это непривычно.       Дом Юнги и Чимина в Бансане — городе, который когда-то родители Юнги хотели сделать центром надежды, стоит у подножия холма, в окружении старых деревьев и молодого сада. Здесь всё было начато заново, с нуля, но с любовью. Камни в фундаменте еще помнят бомбёжки и голод, а стены — шёпоты ночного страха. Но теперь здесь звенит лишь громкий смех Чимина и громкая музыка.       Юнги стал тем, кем когда то и не мечтал стать его отец— Мин Юнги голос целой эпохи. Ему не только доверили утвердить новые правки в Конституции, он — лучший политический обозреватель страны, советник президента, перо народа! Его статьи расходятся мгновенно, читаются вслух на собраниях, цитируются в университетах. Его прозвали «Голосом правды», «Пером сопротивления», «Совестью республики». Но он не кичится этим, и даже не считает это данью уважения семье. Он просто продолжает делать то, что хочет, что считает правильным и нужным для мира — пишет честно, точно, спокойно.       Каждое утро он начинает с кофе, тишины и пары строк. «Я был оружием. А теперь я перо. Перо — опаснее…», — так начинается его собственная автобиография.       А Чимин… Чимин открыл «Школу Искусства и Силы». Не просто танцевальную студию, а место, где детей учат не только двигаться красиво, выражать свои эмоции и чувства в танце, но и постоять за себя. Уроки ритма, пластики, импровизации, и рядом с ними тренировки по самообороне, дыхательные практики, основа ментального равновесия. Омега нашёл способ объединить всё, кем он является. Всё, что когда-то казалось несовместимым — теперь стало целым. Искусство и борьба больше не противоречили друг другу. Они слились в одно — в жизнь. Его тело всё ещё помнило, как быть оружием, но теперь оно выбрало быть инструментом созидания. И не только… — Знаешь, — начинает он этим утром, садясь рядом с Юнги на крыльце с чашкой травяного чая, — я всю жизнь ломал голову, пытаясь представить себя… нас в мирное время. Со временем мне начало казаться, что мы и мир — вещи несовместимые. Как борьба и танцы. А в итоге оказалось, что не нужно выбирать. Нужно просто перестать прятаться и рискнуть быть счастливым.       Юнги смотрит на любимое лицо, не в силах сдержать улыбку. Привычка Чимина ходить босиком и поджимать пальцы от утренней прохлады всё ещё кажется чертовски милой.       — Кажется, я наконец-то перестал бояться счастья, — омега ярко улыбается, светясь ярче солнца.       — И что же стало последним этапом в преодолении этого страха? — Юнги отставляет в сторону горячую чашку, замечая чрезмерно приподнятое настроение своего омеги.       — Не «что», а «кто»! — омега берёт ладонь альфы в свои холодные руки и прикладывает к пока ещё плоскому животу.       — Чимин… — альфа чувствует, как впервые в жизни готов утонуть в переизбытке эмоций, абсолютно не сдерживаясь. Он и представить не мог, что заслужил такое счастье, как их общий с Чимином дом и любимое дело. А допустить мысль о ребёнке казалось чем-то незаслуженным, из разряда доброй сказки, от которой их обоих отучили ещё в самом детстве.       Их ребёнок увидит мир без диктатуры, у него будет настоящее счастливое детство без страхов и ограничений.       Это утро стало началом новой, счастливой главы семьи Мин. Они выбирали имя, спорили о цвете стен в детской, мечтали, строили планы и много смеялись.       Мир создаётся маленькими шагами. Он не приходит внезапно — его строят, как мост словами, прикосновениями, привычкой просыпаться рядом. Они оба знают: внутри каждого останутся трещины, но именно из этих трещин и просачивается свет.       Юнги больше не носил форму, только мягкие льняные рубашки, а неизменным аксессуаром является старая ручка за ухом. А Чимин уже забыл, что такое прятать слёзы. Он плачет от музыки, от смеха детей, от запаха дождя — и не стыдится своих эмоций.       Так начинаются их совместные дни, и так продолжается их жизнь — для кого-то неидеальная, но для них — самая лучшая и настоящая.

***

      Вечер опустился мягко, будто плед, брошенный на плечи после долгого дня. Море медленно касается берега, не торопясь, словно чувствует, что никто его не гонит.       За их спинами небольшой деревянный домик, а под ногами теплый песок. Вечер подкрался тихо, почти неслышно, укутывая берег в мягкий полумрак. Воздух тёплый, пахнет морем и солнцем, что уже пряталось за линией горизонта. Ветер лениво перебирает волосы, а волны тихо шепчут что-то своё, вечное.       Чонгук сидит на песке, облокотившись на руки и глядя куда-то вдаль, где небо сливается с водой. Он молчит не потому что нечего сказать, а потому что сейчас в душе удивительное спокойствие. То самое, которого он не знал всю свою жизнь. Рядом, чуть повернувшись к нему, сидит любимый омега. В глазах Тэхена отражаются последние отблески заката, а в руках он вертит гальку, перебирая камни, как мысли.       — Думаешь, мы когда-нибудь вернёмся? — почти шепотом спрашивает омега, словно боится спугнуть собственный голос.       Гук отвечает не сразу, он поворачивается к Тэ, и его черные омуты светятся теплом и любовью.       — Вернёмся, когда будем готовы, — произносит он наконец, — но не из-за чувства долга, а когда действительно захотим.       Тэхен лишь кивает, проводя пальцами по влажному песку. Они не убегали от прошлого. Просто выбрали выйти за границы и наполниться чем-то новым. В первую очередь — голосами улиц, где никто не знал, кто они. И Гавайи оказались лучшим решением, как только новое правительство сняло ограничения на полёты.       А прямо сейчас Чонгук смотрит на своего жениха, как будто заново учится дышать этим человеком.       — Мне всё ещё снится мой отец, — голос омеги тихий, но твердый, — но теперь сквозь его крики я слышу, как ты зовёшь меня.       Альфа протягивает руку и медленно опускает её на щеку Тэхена, начиная мягко поглаживать большим пальцем.       — Прошлое сделало нас теми, кто мы есть и оно привело нас друг к другу, перестань отворачиваться от части себя. Да, ты все еще сын диктатора Кима, а я лучший снайпер армии. А еще мы альфа и омега, два человека, которые сейчас сидят на берегу моря, глядя на горизонт. Это жизнь, и она бывает разная.       — Ты говоришь так, будто во всём ужасе, через который мы прошли, не было света, — шепчет омега, утопая в черных омутах.       — Смысл мы создали сами. Мы выжили и выбрали любовь после всего что повидали. И, чёрт возьми, если это не достойно быть смыслом… тогда что?       Оба замолчали. Волна скользнула ближе, коснулась пальцев Тэхена, и он вздрогнул, а потом тихо рассмеялся, вновь устремляя взгляд вперед.       — Мы ведь так и не решили, где будем жить и чем будем заниматься когда вернёмся. Да и с нашими именами и лицами слиться с толпой будет сложно.       — А мы и не должны прятаться. Ты скоро станешь Чоном. Носи свою новую фамилию гордо и делай то, что душе угодно. Вспомни, что доставляло тебе радость даже в самые темные времена. А дом, — Чонгук улыбается, словно собирается сказать что-то чересчур банальное и сопливое — мы уже нашли. Он не точка на карте, дом — это ведь мир в душе.       — А еще дом в друг друге, — соглашается омега, после чего наступает тишина, словно обстановке нужно немного времени, чтобы проветриться от приторности сказанных слов.       Гук прикрывает глаза, позволив этим словам лечь внутрь, еще одним пластырем на израненную душу. Мир шумит вокруг, но в нём, впервые за долгое время, тишина и покой. А еще любовь. Снайпер искренне удивлен сам себе, что способен так любить.       Тэхен потянулся, чтобы положить голову на плечо альфы, но тот вдруг повернулся к нему, медленно, будто что-то решил. Его глаза были тёмными, отражая небо, на котором уже начинали светить первые звезды. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — как будто заново знакомились. Без имен, без прошлого, только дыхание, взгляды и тишина между ними.       Чонгук провёл пальцами по шее Тэ, потом выше, за ухо, туда, где пульс бился особенно быстро.       — Можем остаться здесь на ночь, — прошептал он, — прямо тут, под звездным небом.       Омега облизывает пересохшие от соли губы, и двигается ближе к альфе. Его ладони ложатся на крепкую, загорелую спину, покрытую шрамами и татуировками, притягивая ближе.       Поцелуи сначала медленные, будто на пробу, затем углубляются, выражая чувства друг к другу, которые уже и не нужно произносить вслух. В их маленьком мире есть только Тэхен, Чонгук и их любовь. И на данный момент этого более чем достаточно. Они учатся любить без страха, собирая самих себя и друг друга как картину из пазла.       Тэхен откидывается на песок, потянув за собой Чонгука, и тот ложится сверху, не разрывая поцелуя. Песок хрустит под их телами, прилипает к коже, забивается в поры. Но сейчас это не важно. Это их ночь, их маленький мир, который они заслужили.       Одежда исчезает по кусочкам, как листы со старой книги, ненужные в этой новой главе. Чонгук целует Тэхена во вздымающуюся грудь, во впалый живот и выпирающие ребра, а тот вздрагивает под горячими прикосновениями, словно каждый поцелуй залечивает внутренние раны, которые никто другой не смог бы коснуться. Всё происходит медленно — они не торопятся, у них впереди вся жизнь, чтобы взглядами, поцелуями и прикосновениями выразить друг другу свои чувства. Они сливаются друг с другом под ночным небом, с шумом прибоя и шорохом пальм. Тело к телу, кожа к коже, прошлое исчезает, оставляя только настоящее, только Чон Чонгука и Чон Тэхена.       Когда всё закончилось, они лежали в обнимку, дыша тяжело, но спокойно. Море пело свою старую песню, и звёзды смотрели вниз, как свидетели того, что даже разбитые души могут найти свет. Иногда — друг в друге.       Они молчали, слушая, как ветер перебирает листья пальм. Под утро на берегу стало прохладно, и пара вернулась в дом, чтобы согреться горячим ароматным кофе. Внутри их домика пахло древесиной, солнцем, солью и спелыми фруктами. Мир был большой, и они наконец дали себе разрешение его увидеть. Не чтобы забыться, а чтобы научиться жить рядом с памятью, не прячась от неё.       Сейчас они были просто два человека у моря. Не герой войны и не наследник президента. Просто двое, которые выбрали любовь несмотря ни на что. Солнце за окном поднималось медленно, будто не хотело разрушать ту зыбкую магию, что поселилась между ними.       К обеду Тэхен раздобыл на чердаке старую гитару и достал из чемодана тетрадь с текстами. Ту самую, в которую он продолжал записывать слова ещё во время тура, когда каждый день был шагом в неизвестность, а каждый рассвет — ещё одним шансом быть живыми. Чонгук сидел на деревянной скамейке у кромки воды, спиной к дому, в тени небольшого навеса. Его волосы были ещё влажными после купания, а в руке — очередная чашка кофе. Он улыбнулся, когда Тэхен подошёл ближе, и заметил нечто новое в глазах напротив, а точнее, тот огонь, что альфа видел раньше только в глазах Тэхена-айдола на экране телевизора.       — Что ты задумал? — спрашивает он, отставляя чашку.       Омега опускается рядом, наискосок, так, чтобы видеть лицо Чонгука и море за его спиной. Снимает гитару и проводит пальцами по струнам, настраивая.       — Помнишь песню, о которой я тебе говорил? Её черновик, который я таскал из города в город во время тура.       Чонгук кивнул. Он помнит как Тэхен иногда уходил с головой в тетрадь, шептал слова под нос в коридорах, пытаясь отвлечься от ужасов, происходящих за их стенами.       — Я её дописал, а сегодня ночью наконец придумал к ней мелодию.       Омега удобнее устраивает гитару в руках и начинает медленно водить по струнам своими длинными изящными пальцами.       Аккорды довольно простые, но в них — всё: пыльный воздух, кровь под ногтями, разбитые дороги, голос Чонгука сквозь нескончаемые взрывы… А потом, вдруг, смена ритма — свет, покой, слова о чувствах, о любви, о том, как хотелось остаться человеком, хотя бы для него — самого дорого и близкого, любящего в ответ. Как хотелось просто петь, и чтобы этот голос был якорем для них обоих.       «Словно гитара без струн       Словно почтальон без писем       Рыба от воды       Я от тебя зависим       Нет дыма без огня       Без тебя меня       Я просто твой       До самой макушки       И до молекул       В этой истории       Я принадлежу человеку…»       Закончив, он опускает гитару на свои колени и смотрит на альфу. Тот медленно поднимается с лавки и опускается перед омегой на колени, положив ладони на его бёдра.       Тэхен замирает. Его пальцы всё ещё покоятся на струнах, будто боясь спугнуть тишину, что повисла между ними. Взгляд Чонгука — тёплый, уверенный, полный того самого спокойствия, которое он искал все эти годы.       — Кажется я знаю, чем ты будешь заниматься, когда мы вернемся. Люди должны слышать тебя, Тэхен. Как бы я не хотел спрятать тебя от посторонних глаз, ты та звезда, что освещает другим путь. Когда-то ты спас меня, в будущем придет время вновь сиять для остальных.       — А ты обещаешь защищать меня от бешенных фанатов? — озорная улыбка касается лица.       — Обещаю стрелять им по ногам с ближайшей высотки… с удовольствием.       — Я так понимаю, ты от своего… таланта тоже не отказываешься.       — Прошлое не перепишешь, Тэхен, и хоронить таланты — величайшее преступление.       — Тогда иди в дом и прояви ещё один свой великий талант, — омега широко улыбается, водя пальцем витиеватые узоры по загорелой руке альфы, — ты обещал приготовить ужин. Я наигрался, теперь твоя очередь.       — Грубая эксплуатация истинного таланта, — хмыкнул Чон, но пошёл к дому, оглядываясь с улыбкой, — но я согласен, если ты споёшь ещё одну песню вечером.       — С текстом о том, как ты режешь лук? — смеется Тэхен.       — Да, и пусть она будет самой романтичной на свете.       Солнце медленно клонится к закату. В доме пахнет кофе, вкусной едой и ветром с моря.       Они больше не говорят о прошлом — не потому, что хотят забыть, а потому, что оно больше не является главным.       Сейчас главное — их общее настоящее. И когда вечером Тэхен снова берет в руки гитару, а Чонгук устраивается рядом, подложив под голову руку, всё просто: нет никаких страхов и тяжести прошлого. Только они, живые, любящие, настоящие…       … в их маленьком счастливом мире…