Devil I know

1914 год       Вода была ледяной.       Она хлестала в лицо, заполняла рот и нос, пока лёгкие не обожгло болью. Азирафель пытался вдохнуть, но с каждой секундой вода затягивала его глубже.       Чьи-то руки крепко держали его за плечи, вдавливая в ржавую, покрытую налётом ванну. Края железа больно врезались в кожу, но даже это казалось неважным — главное было держаться за них, как за спасение.       Вода погружала его снова и снова, безжалостно разрывая пространство между дыханием и страхом. Он захлёбывался, колотился в отчаянии, но пальцы, стиснутые на его плечах, не отпускали.       Глухой голос раздавался где-то над ним, словно доносился из другой комнаты. Молитва звучала медленно, холодно, как капли, падающие на камень.       — Душа должна быть чиста…       Азирафель рванулся, ногти скользнули по скользкому металлу, но ничего не изменилось. Вода снова захлестнула его голову, а свет, пробивающийся сквозь мутные стеклянные окна часовни, начал меркнуть.       Он тонул.       Лёгкие разрывались от боли, и в какой-то момент Азирафель почувствовал, как силы покидают его. Хватка ослабла, пальцы разжались, и он начал погружаться в темноту.       Но в следующий миг чья-то тёплая рука резко вытащила его из воды, прижав к себе, как спасённого из огня.       — Азирафель, дыши!       Голос звучал приглушённо, но знакомо. Он чувствовал, как его обнимают сильные руки, как они обволакивает плечи, и по щекам стекают горячие капли — то ли вода, то ли слёзы.       — Всё хорошо. Я здесь. С тобой ничего не случится.       Он резко сел в кровати, с трудом вдохнув воздух, словно его только что вытащили из глубины.       Грудь болезненно вздымалась.       Капли пота стекали по вискам, а сердце стучало так громко, что, казалось, его было слышно даже за пределами комнаты. Ладони сжали простыню, пока костяшки не побелели.       Сон, но он всё ещё чувствовал тяжесть воды в лёгких.       После этого ночь не отпускала его.       Она цеплялась за края сознания, как липкий туман за старые фонарные столбы, размывая реальность и оставляя после себя холодную пустоту. Азирафель лежал в темноте, но покой так и не пришёл.       Он лежал на спине, не шевелясь, уставившись в потолок, где тонкие тени от давно угасшей свечи всё ещё дрожали, как следы от прикосновений, что больше не существовали. Ладонь бессознательно сжимала простыню, и только сердце, стучащее в рёбрах, напоминало о том, что он всё ещё здесь, в этой комнате, а не там, в той ванной. Но дыхание давалось тяжело.       Каждый вдох приносил с собой холод. Азирафель чувствовал, как из-под одеяла выглядывали босые ноги — они были ледяными, как мраморные плиты на полу часовни, на которых он когда-то стоял в детстве. Тело горело, но кончики пальцев дрожали от холода, и это ощущение лишь сильнее вгоняло его в тревогу.       За окном скрипел уличный фонарь. Он покачивался на ветру, и этот скрип повторялся с каждым порывом, превращаясь в монотонный звук, от которого невозможно было укрыться. Часы на тумбочке неумолимо отсчитывали время, каждое «тик-так» звучало, как шаг в пустоту, как лёгкое касание, которое исчезало раньше, чем его удавалось ухватить.       Азирафель не спал.       Слова Анны снова вспыхнули в голове.       «Обряды, Азирафель. Страшные, запрещённые обряды. Люди исчезали, а тех, кого оставляли, пытались очистить. Огонь, вода…»       Азирафель снова почувствовал это — лёд на коже, прикосновение воды, захлестнувшей его в ту ночь, когда он был ещё ребёнком.       Но кто его вытащил?       В любой миг, когда страх становился слишком сильным, Энтони появлялся, как неизбежная тень, мягкая, но надёжная. Он был тем, кто стоял рядом, когда Азирафель не знал, куда идти.       Азирафель снова ворочался, чувствуя, как рубашка липнет к спине от жара, но ноги оставались холодными, как будто были погружены в воду.       Кто тот человек на улице? Это был он?       Его рука, обхватившая локоть, напоминала прикосновение Энтони. Запах табака, рыжие волосы… Он знал это чувство, знал его с тех самых пор, как впервые встретил Энтони.       Но почему он ничего не сказал?       Азирафель резко сел, сбросив одеяло. Оно упало на пол мягким скомканным облаком, но он даже не посмотрел в его сторону. На секунду он просто сидел на краю кровати, сжимая в руках ткань рубашки на груди, словно пытался удержать дыхание, которое срывалось и путалось где-то между горлом и сердцем.       — Почему я… — слова застряли, и Азирафель прикусил губу, почувствовав солёный привкус крови.       Он не знал, говорил ли это вслух или мысли разбивались в его голове, как волны о берег.       «Почему я его не остановил?»       «Почему не побежал за ним?»       Энтони был там. Совсем рядом. Всего в нескольких шагах, и всё же Азирафель позволил ему исчезнуть, раствориться в тумане, как призраку, который появляется, чтобы напомнить о себе и снова уйти.       «Я мог бы…»       Он закрыл глаза, проведя рукой по лицу. Ладони дрожали, как в ту ночь, когда он лежал на холодном полу часовни, глотая воду и страх.       Энтони всегда был тем, кто вытаскивал его. Всегда.       И сейчас он пришёл снова.       «Но ты не пошёл за ним.»       Азирафель сорвался с места, босыми ногами ступая по холодным доскам пола. Под ногами предательски скрипнуло, но это не остановило его. Он в пижаме потянулся за пальто, цепляя его на плечо, и поспешно схватил ботинки, надевая на босую ногу, даже не утруждая себя тем, чтобы завязать шнурки.       Тишина комнаты стала невыносимой.       Она давила на виски, сжимала грудь, заполняя пространство, словно невидимая вода.       Он должен найти его.       Он не мог позволить ему снова исчезнуть.       Дверь хлопнула так громко, что эхо разнеслось по пустому коридору. Азирафель шагал быстро, спускаясь по лестнице, держа пальцы на холодных перилах, но даже ледяной металл не мог остудить огонь в груди.       Он помнил тот переулок, где его остановили.       Он шёл туда, едва замечая мокрый блеск фонарей, что растекались в лужах на мостовой. Ночной Лондон дышал влажностью, и пар поднимался от речных каналов, стелясь между домами в ленивых клубах.       Азирафель не знал, что скажет, если найдёт его.       — Энтони… — выдохнул он, едва слышно, и его голос растворился в тумане, как будто сам Лондон слушал, но не давал ответа.       Он вышел на ту же улицу, где они столкнулись.       Фонарь всё так же скрипел над головой, покачиваясь на ветру. Тень закружилась у его ног, и Азирафель остановился, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в каждый угол, в каждую пустую арку между домами.       Ничего.       Пустота, в которую он вглядывался, словно надеялся выловить знакомый силуэт из серых разводов тумана.       — Энтони!       Азирафель не кричал. Его голос сорвался на тихий шёпот, дрожащий и ломкий. Он стоял под фонарём, медленно сжимая пальцы в кулак, и туман, словно прозрачная вуаль, окутывал его со всех сторон.       А потом шагнул вперёд, но ноги вдруг стали свинцовыми, и он почувствовал, как туман вокруг сжимается, обволакивая его плечи ледяным прикосновением.       Шаги раздались за его спиной.       Тихие, мягкие, как дыхание ветра, но отчётливые в тишине пустой улицы.       Азирафель замер, сердце дрогнуло, и он резко обернулся. В тот миг он почти ожидал увидеть Энтони — его тень, его силуэт, его неизменную улыбку. Но взгляд упал лишь на дальний конец переулка, где в тусклом свете фонаря таяла чёрная фигура.       — Энтони… — выдохнул Азирафель, едва слышно, будто боялся, что звук его голоса нарушит этот зыбкий покой.       Фигура двигалась дальше, исчезая в полумраке, но Азирафель сделал шаг вперёд, сердце билось чаще, почти болезненно.       — Энтони!       Эхо отразилось от стен, шаги стихли.       Силуэт застыл на краю тени, где свет фонаря уже не касался его плеч. Азирафель видел, как он медленно повернул голову, и сердце болезненно сжалось в груди.       Это был он. Но видел он лишь темный, чёрный силует, словно тень приняла физическую оболочку.       Энтони стоял там, недвижимый, словно часть этого города, слитая с его туманами и забытыми улочками. Тьма окутывала его, но тонкие рыжие пряди, выглядывающие из-под тёмной шляпы, вспыхнули в свете, как раскалённая медь. Глаза его на миг вспыхнули отражением фонаря, и Азирафель поймал этот взгляд — короткий, но пронзительный, заставляющий дыхание застыть в горле.       Азирафель хотел что-то сказать, но губы не слушались.       Он боялся спугнуть этот момент, боялся, что Энтони исчезнет, как исчезал прежде, оставляя лишь пустоту и след тепла, которого нельзя коснуться.       — Не уходи… — голос дрогнул, сорвался в шёпот. — Пожалуйста.       Энтони замер. Его глаза скользнули по лицу Азирафеля медленно, с едва уловимой грустью. Казалось, он вглядывался в него так, словно видел впервые, изучая каждую черту, запоминая каждую тень.       Но взгляд этот был острым, как тонкое лезвие.       Азирафель чувствовал, как оно режет изнутри, оставляя след, который невозможно залечить.       Энтони сделал шаг назад, и тьма вновь сомкнулась вокруг него, готовая проглотить.       — Энтони… — Азирафель сделал движение вперёд, но ноги словно приросли к мостовой.       — Зачем ты ищешь меня? — его голос был мягким, но в этой мягкости таилась угроза.       — Потому что я… — Азирафель запнулся. Он не знал, как сказать это. Не знал, как объяснить то, что сжимало его сердце. — Ты мой друг… Я не могу отпустить тебя.       Усмешка Энтони раздалась тихо, как шелест крыльев.       — Ты думаешь, что что-то изменится, если ты найдёшь меня? — его шаги были медленными, каждое движение казалось спланированным, точно он знал, какой след оставляет за собой. — Ты думаешь, что правда станет легче, если ты её увидишь?       Азирафель молчал, но взгляд его говорил больше, чем он мог бы выразить словами.       Энтони подошёл ближе, так что между ними остался лишь тонкий слой ночного воздуха. Но его друг оставался просто чёрным силуетом.       — Не ищи меня, Азирафель. — Его голос упал до едва слышного шёпота, и этот шёпот коснулся кожи, как прикосновение. — Не иди за мной.       Азирафель протянул руку, пальцы дрожали в воздухе, но Энтони не двинулся, не дал коснуться себя.       — Почему? — спросил он, и в этом вопросе прозвучала вся его тоска.       Энтони склонился ближе, так близко, что дыхание его коснулось шеи Азирафеля, оставляя за собой горячий след.       — Потому что я не хочу, чтобы ты видел, что стоит за этой тьмой, — прошептал Энтони, его пальцы медленно скользнули по воротнику Азирафеля, слегка сжимая ткань. — Оставь меня в ней.       Азирафель едва дышал.       Тепло его пальцев проникло сквозь ткань, но вместо облегчения принесло странное, тягучее чувство тревоги.       — Энтони…       — Не дразни тьму, — Энтони чуть сильнее сжал воротник, заставляя Азирафеля невольно вздрогнуть. — Она может заметить тебя.       Мир вокруг замер.       Азирафель чувствовал, как эта секунда растягивается, словно воздух стал густым и липким, удерживая их обоих в этом моменте.       — Я… я не боюсь тебя, — с трудом выдавил он, и голос его звучал тише, чем хотелось бы.       — Ты боишься, — Энтони наклонился, и его губы почти коснулись уха Азирафеля. — И правильно делаешь.       Его палец медленно скользнул к губам Азирафеля, и это прикосновение было таким мягким, что обожгло сильнее огня.       — Тише… — выдохнул Энтони, его дыхание смешалось с туманом вокруг них. — Если ты будешь искать меня… то найдёшь не то, что хочешь.       Тени сгустились, и в следующий миг Энтони исчез.       Азирафель резко сел в постели.       Сердце билось так часто и сильно, что гул отдавался в ушах, перекрывая даже стук старых часов на стене. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Кожа была влажной, и он не сразу понял, то ли это пот, то ли следы слёз.       Это был сон. Должен был быть.       Но Азирафель чувствовал его слишком ясно, слишком остро — каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд, что прожигал его насквозь.       «Не ищи меня…»       Тихий, едва слышный голос всё ещё звенел в ушах, как отголосок далёкого колокола. Азирафель невольно коснулся шеи, где, казалось, ещё оставался след дыхания Энтони, обжигавший кожу даже после пробуждения.       Азирафель провёл рукой по волосам и поднялся, хотя ноги были ватными, а спина горела от напряжения. Он подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую занавеску и посмотрел на пустую улицу.       Никого.       Только фонари, отражающиеся в лужах, и редкие прохожие, скрывающиеся в утреннем тумане.       Он прислонился лбом к холодному стеклу, и на мгновение ему показалось, что там, в самом конце переулка, где сливается свет и тень, снова стоит фигура в чёрном пальто.       Там исчезал Энтони. Он знал это. Чувствовал так, будто след тёплого дыхания ещё оставался на его губах.       «Если ты будешь искать меня… найдёшь не то, что хочешь.»       Слова Энтони тянулись за ним, как шлейф дыма от свечи, что гаснет в неподвижном воздухе. Они пропитывали его кожу, оседая в уголках сознания, не давая дышать свободно.       Но разве это имело значение?       Азирафель не мог остановиться.       Энтони знал это. Он всегда знал.       Часы отбили семь раз, но в редакции, кроме него, не было ни души.       Тишина обволакивала пространство, как густой туман, замирая в углах и цепляясь за края стола, на котором лежала беспорядочная стопка бумаг. Азирафель сидел, уронив голову на ладонь, и взгляд его, затуманенный и расфокусированный, блуждал по пустому листу перед ним. Веки слипались, словно под тяжестью невидимой руки, а мысли плелись медленно, как холодная вода, струящаяся по запотевшему стеклу.       Он слышал скрип деревянного пола за спиной, но не придал этому значения. Звук растворился в общем фоне, как шорох ветра за окном.       — Ты, похоже, готов уснуть прямо здесь.       Голос мягко прорезал пространство, и Азирафель вздрогнул, словно его вырвали из забытья. Он медленно поднял голову, моргнув несколько раз, пока тени перед глазами не рассеялись.       Джордж стоял в дверях, лениво привалившись плечом к косяку, и с лёгкой усмешкой наблюдал за ним. Парень выглядел так, будто недавно вылез из постели — волосы стояли торчком, а шарф был наброшен на плечо как попало, небрежно, как у человека, который не слишком заботился о внешнем виде.       — Я?.. — Азирафель откашлялся, почувствовав, как голос предательски срывается. Он попытался придать словам бодрость, но даже сам услышал их пустоту. — Нет, я в порядке.       Он неуклюже потёр глаза, словно это могло скрыть тёмные круги под ними, и поспешно прикрыл ладонью рот, подавляя зевок.       Джордж чуть склонил голову набок, с прищуром разглядывая его.       — В порядке? — переспросил он, приподняв бровь с таким видом, будто услышал крайне неубедительную ложь. — Ты выглядишь так, будто всю ночь переписывал Библию от руки.       Азирафель криво усмехнулся, но улыбка быстро угасла.       — Просто… не спал.       Джордж оторвался от косяка и неторопливо прошёл к его столу, присев на его край, отчего стопка бумаг чуть сдвинулась в сторону. Он небрежно качал ногой, постукивая каблуком о деревянный пол, и с любопытством наблюдал за Азирафелем, как человек, которому делать было особенно нечего.       — Не спал? — протянул он, покручивая карандаш в руках. — Ну тогда я знаю, что нам нужно.       — И что же? — Азирафель приподнял бровь, пытаясь выглядеть заинтересованным.       — Кофе.       Азирафель моргнул, на секунду сбитый с толку.       — Кофе?       — Я угощаю. — Джордж сделал серьёзное лицо и кивнул. — Нужен такой кофе, что может поднять даже тех, кто уже, скажем так, давно сдал свои души Богу… Ну, или Дьяволу.       Он шумно вздохнул и откинулся назад, опираясь ладонями о край стола.       — Поверь мне, ты как раз в том состоянии, когда даже ангелам нужен кофе.       Азирафель позволил себе лёгкую улыбку краем губ, хотя в груди что-то неприятно сжалось от этого замечания.       — Пожалуй, ты прав.       — Конечно, я прав. — Джордж лукаво блеснул глазами. Он соскочил с края стола и обмотал шарф вокруг шеи, пряча подбородок в его мягкие складки. — Пойдём со мной. «Свитчерс» уже открылись. Там ещё никого, кроме нас, не будет.       Азирафель помнил эту кофейню. Маленькая, с большим медным чайником на стойке и парящими чашками, что тонко звенели при малейшем движении.       Тишина редакции словно цепляла его за плечи, удерживая на месте. Здесь, среди старых бумаг, было легче дышать — никто не спрашивал, о чём он думает, никто не смотрел на него с любопытством. Но перспектива горячего кофе и компании звучала слишком заманчиво.       — Думаю… думаю, ты прав, — тихо произнёс он, вставая с места и натягивая пальто.       Тёплая улыбка Джорджа разогнала часть тяжести, что сковывала его грудь, и Азирафель последовал за ним, чувствуя, как что-то едва заметное просачивается в его сердце — слабая, почти забытая благодарность за чужую доброту.       Холодная улица встретила их тонкой пеленой тумана, который стелился вдоль мостовой, будто город нехотя пробуждался от зимнего сна. Утро было серым, а в воздухе висел запах угля и мокрой брусчатки. Свет фонарей, что ещё не успели погаснуть, дрожал в лужах, как отблеск далёких звёзд, которые слишком слабы, чтобы осветить небо.       Джордж шагал бодро, сунув руки в карманы и время от времени насвистывая что-то невнятное. Его светлые волосы топорщились из-под шапки, и этот небрежный вид невольно вызывал у Азирафеля лёгкую улыбку.       — Так ты точно в порядке? — Джордж бросил на него короткий взгляд, приподнимая бровь.       Азирафель слегка пожал плечами, стараясь не встречаться с его глазами.       — Бывало и хуже, Джордж.       — Ох уж эти твои «бывало хуже». — Джордж усмехнулся. — Ты не представляешь, как это звучит со стороны. Словно ты пережил семь войн и три потопа.       Азирафель усмехнулся, хотя в груди кольнуло что-то болезненное.       — Кое-что из этого может быть правдой.       Джордж рассмеялся, но в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то внимательное — почти заботливое.       — Мы ведь просто идём за кофе. Не на допрос, Азирафель.       — Я знаю.       Туманные улицы Лондона с каждым шагом погружали их глубже в утреннюю дымку. Мир ещё дремал, и лишь редкие прохожие, спешившие по своим делам, нарушали эту тишину.       — Иногда мне кажется, ты слишком много думаешь. — Джордж слегка подтолкнул его плечом. — От этого и бессонница.       Азирафель лишь мягко улыбнулся, вдыхая влажный воздух. Он действительно слишком много думал. Ночами перед глазами вставали образы той ванны, холодных рук, вдавливающих его в воду, и голоса, тянущегося из-за спины — холодного, как камень под ладонью. А еще чаще перед ним мелькала его жизнь после приюта.       — Вон «Свитчерс». — Джордж кивнул в сторону небольшой кофейни на углу. — Идём, а то замёрзнем к чёрту.       Дверь с латунным колокольчиком над входом мягко звякнула, пропуская их в тепло. «Свитчерс» был тем местом, где время словно замирало. Медные лампы отбрасывали на стены золотистые круги света, а запах свежего кофе вплетался в каждую трещинку старого деревянного пола. Стены были уставлены книгами, и казалось, что за этими полками можно спрятаться от любой непогоды.       Джордж привычно занял столик у окна и жестом пригласил Азирафеля присоединиться.       — Ты когда-нибудь бывал здесь? — спросил Джордж, снимая пальто и вешая его на спинку стула.       Азирафель сел напротив, машинально поправляя шарф.       — Несколько раз. Но давно.       — Два кофе, — Джордж махнул рукой молодой девушке за стойкой. — Чёрный. Самый крепкий, который у вас есть.       — И что-нибудь сладкое, — добавил Азирафель.       — Сладкое, значит? — Джордж усмехнулся. — А ты, оказывается, знаешь толк в жизни.       Кофе принесли быстро. Пар над чашкой плавно поднимался к потолку, растворяясь в тёплом воздухе кофейни. Азирафель обхватил ладонями чашку, словно пытаясь согреться её теплом, и опустил глаза на поверхность кофе, где тонкой плёнкой отражался приглушённый свет лампы.       Джордж откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и с довольным видом наблюдал за тем, как за окнами медленно таял туман.       — Вот видишь? — с лёгкой насмешкой сказал он. — Иногда решение всех проблем — это просто чашка кофе.       Азирафель усмехнулся краем губ, но ничего не ответил. Он действительно чувствовал себя чуть легче, хотя знал — это ненадолго.       Джордж наслаждался моментом, беззаботно постукивая пальцами по краю стола, но взгляд его то и дело возвращался к Азирафелю, словно он пытался что-то разглядеть за той спокойной маской, что тот носил.       — Ты знаешь, иногда кажется, что ты живёшь в каком-то другом времени, — задумчиво произнёс Джордж, оборачивая ложечку между пальцами.       — В каком смысле?       — Ну, знаешь… Ты не похож на нас. Как будто носишь на плечах что-то, что мы никогда не поймём.       Тот в ответ промолчал, делая вид, что сосредоточился на своём кофе.       — Я не жалуюсь, — продолжил Джордж с лёгким смешком. — Ты один из самых приятных людей в этой редакции. Но, честно говоря, иногда у меня такое чувство, что ты не всегда здесь.       Азирафель оторвал взгляд от чашки и взглянул на Джорджа.       — Я просто… слишком много думаю, как ты сказал.       — Может быть. — Джордж пожал плечами. — Но иногда надо делиться этим с кем-то.       — Ты так говоришь, словно сам всё рассказываешь.       — А я всё рассказываю. — Джордж усмехнулся. — Вопрос только в том, слушают ли.       Он сделал глоток кофе и отставил чашку в сторону, облокотившись на стол.       — Когда я был ребёнком, мы с отцом жили в приморском городе. — Его взгляд медленно потускнел, словно он вернулся в воспоминания, далёкие от этого столика у окна. — Он был часовщиком. Сидел в крохотной лавке с утра до ночи, чинил часы и почти не разговаривал. Я часто сидел рядом, слушал, как тикают механизмы, и казалось, что это единственный звук в доме.       Азирафель тихо слушал, чувствуя, как слова Джорджа словно заполняли пустоту между ними.       — Как-то раз он сказал мне, что время — это единственное, что нельзя вернуть. Если что-то сломалось — можно починить. Но если ты потерял минуту, час или день — они уходят навсегда.       — Я тогда ещё не совсем понимал, о чём он говорил, — продолжил Джордж, глядя в свою чашку, будто пытался увидеть на дне отражение прошлого. — Для меня время тянулось бесконечно, как любая зима в детстве. Дни проходили медленно, но я знал, что в конце всегда будет что-то тёплое — горячий чай, огонь в камине, книги на коленях.       Он усмехнулся, но эта улыбка была тусклой, словно бледный свет раннего утра.       — Но однажды отец ушёл на рыночную площадь чинить большие часы, те, что на главной башне. И… — Джордж на мгновение замолчал, обводя пальцем край чашки. — Больше не вернулся.       Азирафель внимательно посмотрел на него, но не стал задавать вопросов.       — Говорят, он упал с лестницы. Никто точно не знает, что произошло. Только часы остановились на той минуте, когда он упал.       Он коротко усмехнулся, но голос чуть дрогнул.       — Знаешь, что самое странное? Я не помню, как тогда заплакал. Вообще. Может, не понял до конца. Я просто сидел в его лавке и слушал, как тикают оставленные часы.       Азирафель почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Джордж всегда казался ему человеком, который легко шутит, улыбается и ни на минуту не теряет бодрости. Но сейчас за этим образом будто скользнула тень, такая же неуловимая, как утренний туман за окном.       — А твоя мать?       Джордж на секунду замер, затем покачал головой.       — Она умерла, когда я был младенцем. Отец воспитывал меня один. И, честно говоря, я думаю, он справился бы лучше, если бы мог чинить детей так же легко, как часы.       — Ты ведь не винишь его за это?       — Нет, конечно. — Джордж хмыкнул, но глаза оставались тёплыми, будто в них отразилось тление давно потухшего костра. — Он любил меня по-своему. Просто… я был для него чем-то вроде сломанного маятника — всё работало, но не совсем как должно.       — После этого меня забрала бабушка, — продолжил Джордж, глядя в окно, за которым дождь тихо постукивал по стеклу, словно повторяя то далёкое тиканье, что он так и не смог забыть. — Она жила на окраине города, в доме с низким потолком и садом, который летом напоминал сказку.       Азирафель слушал, не перебивая. Он видел, как взгляд Джорджа стал мягче, будто тот вернулся в детство, хотя бы на короткое мгновение.       — Бабушка была… необычной. — Джордж усмехнулся, и в этой улыбке читалась искренняя нежность. — Она всегда казалась мне старше, чем можно себе представить, но при этом энергичнее многих молодых. Никогда не сидела на месте. У неё был пёс — огромный, с висячими ушами. Бабушка называла его Сэм, и каждый раз, когда я скучал, она говорила: «Пойди, расскажи всё Сэму. Он лучше слушатель, чем я.»       Джордж поставил чашку на стол и скрестил руки на груди, слегка улыбаясь.       — Я действительно рассказывал ему всё. Может, именно Сэм научил меня быть таким, какой я есть сейчас. Бывало, что сидел с ним на заднем дворе часами, просто смотрел, как бабушка возится в огороде или что-то мастерит в доме. Это было… тепло.       — Она заботилась о тебе, — тихо заметил Азирафель, сжимая чашку ладонями.       — Да, — Джордж кивнул, но затем взгляд его чуть потемнел. — Но время — вещь жестокая. Она начала стареть быстрее, чем я успел повзрослеть. Помню, однажды я вернулся домой с уроков и нашёл её на крыльце. Она сидела и держала в руках карманные часы моего отца. Они не шли. Бабушка просто смотрела на них и улыбалась.       Он сделал паузу, будто обдумывая, стоит ли продолжать.       — Я спросил её, почему она улыбается. А она сказала: «Мое время еще не остановилось — значит, я могу задержаться здесь подольше.»       Азирафель почувствовал, как его сердце сжалось от этих слов.       — И как долго…       — Недолго, — тихо ответил Джордж. — Через год её не стало.       Он опустил глаза, медленно вращая пустую чашку в руках.       — Я тогда остался один. Дом продали, Сэма забрали соседи, и я уехал в Лондон, к дальним родственникам. Они не были плохими, но их дом никогда не чувствовался моим.       Азирафель молчал, понимая, что любые слова сейчас будут лишними. Он знал это чувство — ощущение, когда мир вокруг остаётся прежним, но ты сам словно потерял часть себя, и никто этого не замечает.       — Вот так я и оказался здесь. — Джордж улыбнулся, но в его глазах читалось что-то большее — тень воспоминаний, что оставляют след даже спустя долгие годы.       — Ты хорошо держишься, Джордж.       — А куда деваться? — Джордж рассмеялся, но его смех был тише, чем обычно.       Они замолчали, слушая, как за окном дождь медленно стихал, оставляя за собой лишь серую, промокшую мостовую.       — Спасибо, что рассказал, — тихо произнёс Азирафель, наконец оторвав взгляд от своей чашки.       Джордж взглянул на него, и в уголках его глаз мелькнула мягкая искра.       — Знаешь, Азирафель… Иногда я думаю, что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо ещё. Даже лучше, чем Сэм.       — Ну что ж, — он приподнял бровь, хитро взглянув на него. — Теперь твоя очередь.       Азирафель замешкался, едва заметно сжав пальцы на тёплой керамике. Он опустил взгляд, изучая кофейную гущу, словно та могла подсказать, с чего начать.       — Я?.. У меня нет таких трогательных историй, как у тебя, Джордж, — мягко ответил он, стараясь прозвучать легкомысленно.       — Что-то мне подсказывает, что ты лукавишь. — Джордж подался вперёд, сложив руки на столе и с любопытством наклонив голову. — Ты всегда выглядишь так, будто несёшь на плечах весь Лондон вместе с его тайнами. Так что рассказывай. Ты можешь мне доверять.       Он чуть откинулся назад, устроившись поудобнее, и сцепил пальцы перед собой.       — Я вырос в церковном приюте. — Его голос звучал ровно, без надрыва, как будто это была всего лишь хроника, которую он читает вслух. — Там меня воспитывал настоятель. Я был… довольно тихим ребёнком. Читал больше, чем играл. Уединение всегда казалось мне привычнее компании.       Джордж чуть нахмурился, но всё так же молчал.       — Когда я был маленьким, я часто засыпал в церковной лавке после вечерних служб. Помню, как свет от свечей плясал по стенам, и мне казалось, что я могу услышать, как они говорят шёпотом. Тогда я думал, что это ангелы. Отец Форд говорил, что это просто ветер, и велел мне не слушать.       Азирафель усмехнулся, но этот смех быстро растворился в тишине.       — Я редко выходил за пределы приюта, если не считать воскресных прогулок. Но, знаешь… даже несмотря на это, я никогда не чувствовал себя одиноким.       Он замолчал, прикрыв глаза на секунду, как будто воспоминание тронуло что-то слишком глубокое.       — Почему? — мягко спросил Джордж.       Азирафель посмотрел на него и слабо улыбнулся.       — Потому что со мной всегда был друг.       — Друг?       — Его звали Энтони.       Джордж понимающе кивнул, улыбнувшись тёплой, лёгкой улыбкой.       — Всегда хорошо, когда есть кто-то, с кем можно пройти через такое детство. Я рад, что у тебя был такой человек.       Азирафель не ответил сразу. Пальцы на чашке слегка дрогнули, а в груди появилось знакомое сжатие, словно кто-то осторожно, но уверенно надавил на сердце.       — Где он теперь? — продолжил Джордж, взглянув на него поверх чашки. — Вы поддерживаете связь?       Фелл чуть приоткрыл рот, но слова застряли где-то на полпути. Вопрос был простым, но от него отдавало холодом, словно внезапный порыв ветра распахнул окно в памяти.       — Нет… — тот отвёл взгляд в сторону, разглядывая, как капли дождя скатываются по стеклу. — Мы давно не виделись. — Жаль, — спокойно произнёс Джордж. — Друзья детства — это особая история. Они знают тебя таким, каким ты был, когда ещё не умел носить все эти маски.       Азирафель чуть улыбнулся, но эта улыбка казалась пустой, словно тонкая плёнка на воде.       — Да. Они знают. 1898 год       Под одеялом было темно и душно, но Азирафель не хотел высовываться. Слёзы горячо жгли ссадины на коленях, рубашка неприятно липла к телу, и каждый вдох отзывался болью в рёбрах. Он натянул тонкое серое одеяло до самого носа, как будто мог спрятаться от боли, обиды и себя самого.       Он старался дышать тише, глуша всхлипы в подушку, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не пришёл.       Но тот, кто всегда находил его, пришёл сам.       Дверь едва слышно скрипнула, и мягкие шаги скользнули по полу, нарушая тишину комнаты. Азирафель сразу понял, кто это.       Энтони.       Он всегда появлялся именно в такие моменты.       — Ты собираешься задохнуться там, под этим одеялом? — Голос Энтони был мягким, но в нём сквозила лёгкая, знакомая насмешка, от которой у Азирафеля защипало в груди ещё сильнее.       Он знал, что если покажет лицо, Энтони увидит заплаканные глаза и красный нос. И всё равно улыбнётся — как будто это было совершенно нормально.       — Уходи, — пробормотал Азирафель, уткнувшись ещё глубже в подушку.       Голос его прозвучал приглушённо, как будто одеяло могло защитить его от всего на свете — от холода, от обидных слов и даже от Энтони.       Тот не двинулся с места.       — Нет уж, — Энтони опёрся локтем на кровать и наклонился ниже, так что его дыхание легко коснулось щеки Азирафеля. — Если я уйду, кто же займётся твоим несчастным существованием?       Азирафель сжал одеяло крепче, словно это могло его выгнать.       — Я прекрасно справляюсь и без тебя.       — Конечно, — протянул Энтони, и сочувствие в его голосе было таким нарочитым, что Азирафель не сдержал тихого фырканья.       Но этот звук был слишком похож на всхлип.       Энтони не пошутил больше.       В комнате повисло молчание.       — Больно?       Тихий вопрос прорезал тишину, и на этот раз в голосе Энтони звучало меньше насмешки.       Азирафель молча кивнул, не решаясь встречаться с ним взглядом.       Энтони чуть отстранился и прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его тень растеклась по полу и кровати, как будто он был частью этой комнаты.       — Знаешь, я могу их найти.       Тот резко повернулся, натягивая одеяло ещё выше.       — Энтони! Ты же не…       — Я же не что? — Энтони вопросительно приподнял бровь, но его голос звучал так невинно, что это сразу показалось подозрительным.       — Ты не должен…       — Да-да. — Энтони махнул рукой, словно отгоняя мысли Азирафеля. — Не собираюсь я их трогать. Просто поговорю. Чисто теоретически… обсудим моральные принципы, гуманизм и важность не размахивать кулаками…       — Знаю я твои «дискуссии». В прошлый раз кто-то сбежал с окровавленным носом.       — И, заметь, я даже не притронулся к нему. — Энтони беззлобно пожал плечами. — Он просто неудачно поскользнулся…       Азирафель слабо улыбнулся, но боль в рёбрах и сердце всё ещё не отпускала.       — Знаешь, Азирафель… — его голос звучал спокойнее, теплее. — Если ты вдруг решишь не изображать погибающего лебедя, я могу принести тебе что-то сладкое из столовки.       Азирафель скептически прищурился.       — Ты собираешься меня подкупить пирогом?       — Разумеется. Ты же знаешь, что я специалист в таких делах.       Мальчик не выдержал и тихо рассмеялся, пряча улыбку за уголком одеяла.       — Хорошо. Только без лишних подвигов, пожалуйста.       — Никаких подвигов, клянусь. — Энтони театрально приложил руку к сердцу. — Я возьму самый маленький пирог. Совсем скромный.       — Ты никогда не берёшь маленькие пироги.              — Да, ты прав. И сегодня не исключение.       Энтони подмигнул, и Азирафель почувствовал, как остатки боли и горечи отступили, растворившись в этом коротком разговоре. 1914 год       Джордж какое-то время молчал, обводя пальцем ободок своей чашки. В его взгляде не было назойливости — только лёгкое понимание, будто он прекрасно чувствовал, что лучше не расспрашивать дальше.       — Может, однажды вы встретитесь снова, — заметил Джордж. — Жизнь часто удивляет нас, когда мы меньше всего этого ждём.       Редакция утопала в приглушённом утреннем свете.       Сквозь окна тянулся ленивый серый свет, размывая очертания столов, заваленных бумагами, и старых печатных машинок.       Анна стояла у стола Уилсона, сжимая в руках те самые бумаги, которые она принесла из часовни. Её пальцы оставляли на листах едва заметные следы — то ли от влажных перчаток, то ли от напряжения.       — Мы не можем это просто так оставить, — голос её звучал громко, отчётливо, словно удар колокола в пустой церкви. — У нас есть доказательства. Эти записи слишком важны, чтобы их игнорировать.       Уилсон, редактор «Гласа Церкви», сидел, скрестив руки на груди. Его глаза, обычно тёплые и внимательные, сейчас смотрели с тревогой и недоверием.       — Анна, ты понимаешь, о чём говоришь? — Уилсон снял очки и отложил их на стол. — Это не просто старая история. Это — церковь. Мы не имеем права публиковать подобные записи без санкции священнослужителей или церковных властей. Это может нанести ущерб репутации издания и привести к закрытию или даже суду.       — Но церковь скрывает это! — воскликнула Анна, глядя ему в глаза. — Мы нашли доказательства обрядов, которые запрещены, которые… выходят за рамки дозволенного. Они знали о случае с одержимостью и всё равно молчали.       — И что ты предлагаешь? — хмуро перебил её Генри, типограф, который как раз присел на стул. — Написать на первой полосе, что церковь покрывает демонов? Они закроют газету, не дав нам шанса даже оправдаться. И звучит это, как чушь.       Джордж сидел на краю стола, раскачивая ногой и задумчиво постукивая карандашом по столешнице. Он молчал, позволяя разговору развиваться, но в его взгляде читалось напряжённое ожидание.       Азирафель стоял чуть поодаль, стараясь не вмешиваться, но чем дольше длилась эта беседа, тем сильнее он чувствовал, как внутри поднимается тревога.       Эти записи могли касаться и его прошлого.       Если Анна копнёт глубже, она может обнаружить то, что давно должно было остаться в тени.       — Уилсон прав, — наконец подал голос Азирафель, и все взгляды тут же обратились к нему. — Мы не можем публиковать это открыто.       Анна резко обернулась к нему, её глаза сузились от непонимания.       — Ты ведь сам видел эти записи, Азирафель. Ты был там! Разве это тебя не волнует?       Он сглотнул, чувствуя, как жар поднимается к шее.       — Конечно, волнует. Но… есть вещи, которые лучше оставить в прошлом.       — А если они повторятся, если не уже? — Анна сделала шаг к нему, её голос стал тише, но в нём звучала угроза. — Если мы промолчим сейчас, что, если кто-то снова пострадает? Ты не можешь этого гарантировать.       Азирафель отвёл взгляд, не находя слов.       — Анна… — Джордж наконец нарушил молчание. — Послушай, ты права, это может быть важным. Но не стоит поднимать это так явно.       Анна с недоверием взглянула на него.       — Ты тоже считаешь, что лучше молчать?       — Нет. — Джордж покачал головой, обводя взглядом редакцию. — Я думаю, мы можем… подать это по-другому. Без имен, без конкретных часовен и имён настоятелей. Напишем это как легенду. Городскую байку.       — Легенду? — недоверчиво переспросила Анна.       — Да, — Джордж кивнул и наклонился вперёд, опираясь на руки. — Скажем, что это слух, который ходит в Саутворке. Никто не сможет обвинить нас в клевете. Это будет просто рассказ о том, как когда-то в одном из храмов… проводились странные обряды.       Анна сжала губы, нахмурившись так, будто Джордж предложил ей сжечь эти записи на месте.       Она бросила взгляд на бумаги, словно надеясь, что буквы на них сами подскажут решение.       — Легенда, — повторила она медленно, словно пробуя слово на вкус. — Мы превратим факты в сказку? Кто-то почитает за чаем и забудет к утру. А записи останутся пылиться в подвале часовни, как будто их и не было.       — В этом и смысл легенд, — спокойно отозвался Джордж, поигрывая карандашом. — Они всегда основаны на чём-то реальном. Разница лишь в том, насколько это реальное изменится, когда доберётся до читателей.       — Нам не обязательно упоминать конкретные ритуалы, — добавил Азирафель, наконец осмелившись взглянуть на Анну. — Если мы расскажем историю завуалированно, это всё равно заставит людей задуматься. А церковь… не сможет ничего с этим сделать.       Анна покачала головой, нервно проводя ладонью по волосам.       — И что это нам даст?       — Даст шум, — подал голос Уилсон, всё это время внимательно слушавший их спор. — Это привлечёт к себе любопытных. Историков, журналистов, даже полицию.       Генри поднял голову от своей работы у печатного станка, с интересом посмотрев на редактора.       — Полицию?       Уилсон кивнул.       — Думаешь, такие дела действительно остаются без внимания? Если слухи станут достаточно громкими, те, кто носит форму, захотят докопаться до правды. Возможно, это заставит церковь раскрыть часть документов или… провести собственное расследование. Пропажа людей дело серьезное.       Анна вздохнула, опуская бумаги на стол. — Ладно. Пусть будет легенда. — Она скрестила руки на груди, с явным нежеланием уступая. — Но я всё равно собираюсь копать дальше.       Азирафель напрягся, но ничего не сказал.       — Ты же понимаешь, что это может быть опасно, Анна? — осторожно спросил он, стараясь подобрать слова.       — Я понимаю. — Её голос прозвучал ровно. — Но кто-то должен это сделать.       Уилсон сдержанно кивнул и протянул руку к документам.       — Прежде чем что-то писать, дай мне взглянуть на эти записи. Я решу, как лучше подать эту историю.       Анна на секунду сжала бумаги чуть крепче, но в конце концов неохотно отдала их.       — Хорошо. Но, Уилсон… — она замялась, будто что-то прикидывала, — не теряйте их.       — Обещаю, они останутся в безопасности, — мягко заверил он.       Уилсон постучал пальцами по столу, собираясь с мыслями.       — Прежде чем разносить это по всему Саутворку, я хочу, чтобы вы разобрались с записями прихожан.       Он поднял взгляд на Анну.       — Эти документы из архива часовни… там же должны быть журналы с именами тех, кто посещал храм в те годы, верно? Вот и займитесь ими.       Анна придвинула бумаги ближе, раскладывая их на столе.       — Логично начать с тех, кто был крещён или венчан в этой часовне за несколько лет до пожара и сразу после него. Те, кто потерял близких… Они могут помнить что-то странное.       Генри, не поднимая глаз от станка, пробурчал:       — Вопрос в том, захотят ли они говорить об этом. Люди не любят ворошить прошлое.       — Джордж, — неожиданно вмешался Уилсон, — вот это как раз твоё задание.       — Важен результат, — усмехнулся Джордж. — И как, ты хочешь, чтобы я просто ходил по домам и спрашивал, не слышали ли они чего странного про их часовню?       — Именно, — кивнул Уилсон. — Но начнём с тех, кто в этих списках. Анна и Азирафель помогут тебе их разобрать.       Джордж вздохнул, подталкивая к себе одну из книг.       — Ладно, если я вытяну на свет божий какую-нибудь призрачную бабушку, ты мне премию выдашь.       — Только если эта бабушка заговорит, — бросил Генри.       — Я думаю, этого хватит, чтобы начать, — сказала Анна, собирая листы в аккуратную стопку. — Я утром пойду возьму книгу прихожан церкви. А после Джордж пойдёт по этим адресам.       Парень лениво растянулся в кресле, покачивая ногой.       — Похоже, мне досталась самая весёлая часть. А ты? — он посмотрел на Азирафеля.       Азирафель чуть помедлил, прежде чем ответить.       — Пожалуй, я пойду с тобой.       — Значит, будем вместе вытягивать призраков из прошлого.       Азирафель попытался улыбнуться в ответ, но что-то внутри него сжималось, словно холодные пальцы снова обхватывали его плечи.