Devil I know

1914 год       Азирафель проснулся.       Тепло солнца мягко касалось его лица, пробиваясь сквозь занавески, рассыпаясь янтарными бликами по потолку. Лучи стекали вниз, скользили по его плечам, будто призрачные пальцы, осторожно будившие его ото сна. Снег за окном сиял, словно покрытый стеклянной глазурью, и его блеск наполнял комнату ледяной чистотой.       Парень медленно приоткрыл глаза, моргая от яркости зимнего утра. Сначала всё вокруг было размыто — только силуэты мебели и лёгкое дыхание света, перетекающего из угла в угол. Он вздохнул. Воздух был свежим, чуть морозным, будто тонкий налёт льда на стекле, который ещё не успел растаять.       Он повернул голову к окну.       Снег лежал толстым слоем, гладким и нетронутым. Мир за окном был неподвижен, застывший в этом белом безмолвии. Деревья стояли, словно вырезанные изо льда, а крыши домов склонились под тяжестью снежных покрывал. Лишь тонкие полоски дыма поднимались из труб, напоминая, что жизнь всё ещё продолжается.       — Энтони… — прошептал он, и тишина комнаты отозвалась лёгким эхом, растворившимся в солнечном луче.       Азирафель сел на край кровати, опустив босые ноги на пол. Доски были холодными, как лёд, и от их прикосновения по коже побежали мурашки. Он наклонился, сжав пальцы на груди, там, где крестик теперь казался горячим.       Фелл медленно подошёл к письменному столу, стоящему у окна, и провёл ладонью по гладкой, отполированной поверхности, будто пытаясь стереть невидимую пыль. Свет падал на стол косыми полосами, очерчивая каждый изгиб дерева, каждую трещинку, оставленную временем.       Его пальцы медленно скользнули по краю ящика, и он плавно выдвинул его, извлекая небольшой, потрёпанный кожаный блокнот. Азирафель провёл кончиками пальцев по мягкой обложке, ощутив неровности и царапины — каждая из них была как шрам, напоминание о ночах, когда этот дневник становился единственным свидетельством его мыслей.       В комнате стояла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать.       Даже часы на стене почему-то остановились, замерли, как будто тоже ждали.       Он сжал карандаш крепче, и тонкая древесина жалобно хрустнула в пальцах. Без лишних раздумий, не пытаясь подобрать слов, он резко наклонился вперёд и, едва удерживая рвущиеся эмоции, крупными, угловатыми буквами вывел:       «Энтони, мне нужны ответы».       Буквы были кривыми, небрежными, словно написанными рукой человека, который давно перестал верить, что ответы вообще существуют.       Карандаш стёрся наполовину, и Азирафель только теперь заметил, как дрожат его пальцы. Две страницы испещрили слова, жирные, грубые, разорванные, но их было мало. Слишком мало для тишины, которая царила вокруг.       Дверь за Азирафелем закрылась с приглушённым стуком, словно вздохнула, оставляя позади тишину, что медленно растекалась по комнате. Страницы на столе остались лежать неподвижно, как брошенные мысли, пропитываясь ожиданием и невысказанными словами.       Часы на стене, с ленцой отмеряя ход времени, пробили полдень. В редакции «Глас Церкви» стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пера. Свет из окон проливался мягкими пятнами на столы, окрашивая их золотистым отблеском зимнего солнца.       Азирафель сидел за своим столом, низко склонившись над черновиками. Его взгляд давно расфокусировался, скользя по строкам, которые становились всё менее различимыми. Буквы расплывались перед глазами, сливаясь в ровные линии, как рябь на воде.       Перо, которое он держал, замерло на полуслове. Строка осталась незаконченной — тонкая линия чернил застыла на полях. Азирафель медленно выдохнул и отложил перо, прижав пальцы к вискам. Мысли путались, словно клубились за окном в туманном лондонском утре.       Ему не давал покоя сон.       Веки тяжело опустились, и перед внутренним взором снова вспыхнули образы — ледяная вода, разливающаяся по коже, мертвые люди и их дома.       Азирафель вздрогнул, словно кто-то невидимый коснулся его плеча. Он медленно откинулся на спинку стула, нащупал чистый лист и начал писать, позволив мыслям перетечь на бумагу, пока образы не рассыпались в забытьи:       «Харрис… Круги и символы. Они ускользают, но я помню этот страх. Эти знаки… Харрис предупреждал о сатанинских кругах — они, как тени, прячутся в углах памяти. Демоны и их вызов. Книги, что лежат в архивах церквей. Эти обряды слишком древние, чтобы быть стертыми. Их не сожгли в пожаре 1849 года. Или они хранятся в другом месте. Отец Уолтерс знал. Знал, но молчал. Возможно, тот обряд… тот, когда меня держали под водой в детстве… связан с тем, что описано в старых записях.»       Он остановился, глядя на строчки, словно надеялся выудить из них что-то большее.       Секунды тянулись, пока в груди медленно росло странное ощущение. Словно кто-то стоял позади, молча наблюдая.       «Я не могу оставить это. Записи существуют, я уверен. Если они ещё целы, значит, дело не окончено.»       Перо с лёгким щелчком легло на стол. Азирафель наклонился вперёд, прижав пальцы к листу, и на мгновение закрыл глаза.       — Азирафель?       Он резко поднял голову. Перед ним стояла Анна, держа в руках кипу бумаг. Она с любопытством смотрела на него.       — Ты не видел отчёт мистера Уилсона по последней проповеди в Саутворке? — Анна указала на свой стол.       Азирафель моргнул, возвращаясь к реальности, и перевёл взгляд на её стол.       — Видел, — отозвался он, спокойно кивая на кипу писем. — Он под письмом из архива, с левой стороны.       Анна остановилась, будто пытаясь вспомнить, как он мог это заметить.       — Ты слишком хорошо помнишь, что происходит на моём столе, — пробормотала она с улыбкой. — Иногда мне кажется, ты читаешь мысли.       — Всего лишь наблюдательность, — скромно ответил Азирафель, вновь опуская взгляд к записям.       Анна с лёгким недоумением развернулась, направляясь к своему рабочему месту.       Тишину нарушил скрип половиц — в дверях типографии появился Генри, вытирая руки о запачканный фартук.       — Азирафель, ты нужен в складе, — сказал он, кивая в сторону задней комнаты. — У нас проблема с тиражом.       Тот поднялся, складывая все бумаги в купу.       — Что случилось?       — Чернила, — Генри махнул рукой с досадой. — Они растекаются на полях. Кто-то пролил чай рядом с рулоном бумаги.       Анна, уже вернувшаяся за стол, вопросительно приподняла бровь и взглянула на Джорджа, который мирно сидел рядом.       — Джордж?       Тот театрально вскинул руки.       — Почему сразу я?!       Девушка скрестила руки, но с едва заметной усмешкой.       — Потому что ты обычно тот, кто пьёт чай там, где не положено.       Джордж на секунду задумался, а затем кивнул.       — Ладно… возможно, это я. Но я ничего не проливал!       — Разберёмся, — Азирафель прервал их спор и направился за Генри в глубь редакции.       Воздух типографского помещения был тяжёлым, пропитанный запахом свежей краски и бумаги. Генри склонился над станком, аккуратно сдвигая пачку свежеотпечатанных страниц.       — Смотри, — сказал он, протягивая лист.       Азирафель взял его и прищурился. На полях растеклись чернильные разводы — тонкие линии, как паутина, окружавшая текст.       — Придётся перепечатать, — спокойно заметил он, проводя пальцем по кромке листа.       Генри вздохнул, отступая от станка и потерев затылок.       — Это займёт весь день.       — Я помогу, — уверенно произнёс Азирафель, откладывая испорченный лист в сторону.       Генри с благодарностью кивнул.       Фелл вернулся в главный зал редакции. Джордж шагал следом, держа в руках несколько листов, испорченных неудачной печатью.       Анна подняла голову от стопки писем и приподняла бровь, заметив их усталые лица.       — Судя по вашему виду, чернила победили? — с лёгкой улыбкой спросила она, отложив ручку.       — Победа была на волосок, — вздохнул Азирафель, присаживаясь за стол напротив Анны. — Но мы справились. Почти.       — Генри остался на поле боя, — добавил Джордж, картинно поднеся руку к сердцу. — Он сказал, что будет перепечатывать тираж, пока не испарится весь чай в радиусе пяти метров.       Анна фыркнула, прикрывая рот ладонью.       — Ну, хоть что-то стабильное в этой редакции, — заметила она. — Вы закончили?       Азирафель задумчиво провёл рукой по подбородку, а затем кивнул.       — Да. Но я хотел рассказать тебе кое-что другое…       — Ох, готовься, Анна, сейчас начнётся, — протянул Джордж, присаживаясь рядом. — Азирафель расскажет тебе о наших приключениях.       — Рассказывай, — её голос прозвучал мягко, но в глазах мелькнул интерес, как огонёк свечи в затемнённой комнате.       Парень на мгновение замер, скрестив пальцы в замок и прижав их к столу так, будто мог удержать эту тонкую нить слов, которая ускользала из памяти, оставляя за собой только холодный след.       — Многие закрывали перед нами двери, — начал он тихо, словно боялся, что его слова могли разбудить что-то, дремавшее где-то неподалёку. — Даже не пытались слушать и отмахивались. Они говорили о чём-то тёмном, о вещах, которые лучше оставить в забытьи.       Анна не сводила с него взгляда, а Джордж продолжал невозмутимо насвистывать себе под нос, раскачиваясь на стуле.       — Но была одна женщина… миссис Грант, — Азирафель выдохнул её имя, как будто сдувал пыль с древнего фолианта. — Она осмелилась рассказать то, о чём предпочитают молчать.       Он замолчал, задумчиво глядя в окно, за которым снежные хлопья медленно оседали на подоконнике.       — Рассказала о легенде… о человеке в шляпе, который стоял посреди пожара в церкви Святого Михаила. А еще упомянула, что он не был человеком.       — Подожди-ка, — Джордж нахмурился и выпрямился, опираясь руками о стол. — Она разве такое говорила?       Азирафель замер, пальцы его чуть дрогнули, как будто кто-то невидимый сжал его запястье. На мгновение он растерялся, потому что вспомнил… вспомнил, что эти слова прозвучали во сне.       Сквозь холодный туман, в шёпоте старых стен миссис Грант говорила это не тогда, когда Джордж был рядом, а в той серой зыбкой реальности, что оставалась на границе сна и яви.       — Ты уже вышел, — наконец произнёс Азирафель, легко, почти невесомо. — Мы говорили после.       Джордж скептически покачал головой, но ничего не сказал, только тихо выдохнул, откинувшись на спинку стула.       — Она работала в церкви… — продолжил Азирафель, его голос звучал тише, словно он вспоминал каждое слово, как перекладывал камни на кладбище, боясь потревожить что-то древнее. — Она видела странные вещи. Рассказывала о сделках.       Анна напряглась, её пальцы чуть крепче сжали край стола.       — Сделках?       — Я слышал о книгах, — Фелл продолжал, не отрывая взгляда от стола. — Книгах, в которых описано, как призвать… их. Ты сама видела, Анна. Мы находили эти записи. Обряды, исчезновения, сделки. Они не просто мифы или выдумки.       Анна сжала губы, но не стала отрицать.       — Всё очевидно.       На секунду в комнате повисла такая тишина, что можно было услышать, как сквозняк шевелит листы на другом конце зала.       — Церковь Святого Михаила заключала сделки с демонами.       Эти слова повисли в воздухе, словно осевший пепел.       Азирафель замер, не сразу осознавая, что произнёс их вслух. Они звучали чужими, будто кто-то другой вложил их в его уста, но от этого они не становились менее реальными.       Анна перевела взгляд на Джорджа, но тот лишь медленно свистнул, покачав головой с лёгкой усмешкой.       — Прикинь, Анна, — протянул он, хлопнув ладонью по столу. — Мы вместе как настоящие охотники на демонов!       Азирафель не рассмеялся. Он смотрел на пустое место перед собой, где, казалось, ещё недавно стояла миссис Грант, шёпотом повторяя легенду о человеке в шляпе.       Сквозь толщу тишины прорезался скрип половиц, медленный, осторожный, будто кто-то не хотел нарушать зыбкое равновесие.       — Если вы собираетесь ловить демонов, то, возможно, вам стоит узнать, как именно они сюда попадают, — раздался хрипловатый голос Генри, появившегося в дверях типографии. Его фартук был испачкан чернильными пятнами, и он вытирал руки о полотенце, словно только что завершил важную работу, требующую полной сосредоточенности.       Азирафель медленно перевёл на него взгляд, как будто вернулся издалека. Джордж приподнял бровь, облокотившись на стол.       — Генри, я понимаю, что слухи — это твоя любимая часть рабочего дня, но неужели даже ты думаешь, что всё это… серьёзно? — с лёгкой усмешкой проговорил он, однако в голосе Джорджа звучала нотка напряжения.       Генри тяжело вздохнул, ссутулившись, и провёл рукой по седым вискам. Его глаза, обычно весёлые и насмешливые, сегодня выглядели усталыми, словно в них отразились события, которые он давно старался забыть.       — Я не думаю, Джордж. Я знаю, — тихо ответил он, делая шаг ближе к столу, и его голос прозвучал с той редкой серьёзностью, которую не так часто удавалось услышать в стенах редакции. — Азирафель прав. Это не просто слухи. И церковь Святого Михаила… она действительно заключала сделки. И не только она одна. Есть и еще. Их много. Вам надо копать масштабней.       В комнате словно сгустился воздух. Анна медленно опустила ручку на стол и, переплетя пальцы, внимательно посмотрела на Генри.       — Ты говоришь так, будто имел с этим дело, — тихо заметила она, пытаясь прочесть что-то в его лице.       Генри остановился, положив полотенце на край стола. Он задумчиво провёл рукой по шраму на запястье — тому самому, который выглядел так, словно был оставлен обожжённым железом.       — Я знал тех, кто был.       Его голос дрогнул, как натянутая струна, а взгляд остановился где-то в уголке комнаты, где сквозь стекло пробивался скупой зимний свет.       — В начале девяностых мой дядя был церковным служкой в одной из церкви далеко от Лондона. Он часто рассказывал мне… о странных людях, которые приходили туда после заката. И не для молитв.       Генри помедлил, будто не был уверен, стоит ли продолжать.       — Они приносили… вещи, это был своего рода откуп, — продолжил он. — Приносили иконы, но не Святых, а образы Абары, Сатаны. Переворачивали церковные иконы, зажигали свечи и постоянно повторяли слова: «служу», «подчиняюсь». И однажды один из них, думая, что его никто не видит, оставил на алтаре лист с выцарапанным символом.       Анна прикусила губу. Джордж замер, уже не пытаясь отшутиться.       — Символом? — переспросил Азирафель, нахмурив брови.       — Да, — кивнул Генри. — А на следующий день пропал человек.       Анна медленно отодвинулась от стола, её руки дрогнули.       — Ты хочешь сказать, что они приносили… жертвы?       Генри не ответил сразу. Его глаза потемнели, когда он снова посмотрел на Азирафеля.       — Я не знаю, можно ли назвать их жертвами в привычном смысле. Но я уверен — это не было случайностью. Дети, женщины, мужчины, монахини… Все, кто исчезал в округе, были так или иначе связаны с церковью. Их находили мёртвыми или они сами сводили счёты с жизнью.       Парень почувствовал, как холодный пот стекает по его спине, пока он вспоминал слова миссис Грант о сделках, заключённых в тени алтаря.       — Но зачем? — прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе.       Генри пожал плечами, его лицо потемнело, словно под слоем сажи.       — Я не знаю. Но если ты спрашиваешь меня о цели, Азирафель… — он медленно наклонился вперёд, опираясь на стол, — то я скажу так: кто-то хотел удержать власть. Сделки с тьмой не совершаются из любопытства. Это всегда жажда силы.       — Если всё это правда… — Джордж нарушил тишину, нервно постукивая пальцами по краю стола, — то почему об этом никто не говорит? Почему это не в газетах?       Азирафель поднял на него взгляд.       — Потому что страх прячет правду лучше любых стен.       Анна обхватила плечи руками, отводя взгляд в сторону, будто внезапно почувствовала чужое присутствие в углу комнаты.       — Генри, — медленно произнёс Азирафель, с трудом проглатывая ком в горле. — Ты сказал, что твой дядя знал… Он ведь не исчез, верно?       Генри взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то большее, чем усталость.       — Нет. Он не исчез. Но через год после тех событий… он перестал говорить.       Анна резко подняла голову.       — Перестал говорить?       — Да. Его нашли в подвале церкви, — Генри сжал пальцы в кулак, словно сдерживая волнение. — Он сидел в углу, держал в руках книгу и шептал одно слово… снова и снова.       Азирафель медленно поднялся со стула, его сердце гулко стучало в груди.       — Какое слово?       Генри задержал дыхание.       — Имя.       — Какое имя, Генри?       Генри поднял взгляд, и его губы еле слышно прошептали:       — Кроули.       Имя, прозвучавшее из уст, отдалось в его сознании эхом, раскатившись по мыслям, как камень, сброшенный в бездонный колодец.       Дверь кабинета мистера Уилсона открылась с чуть заметным скрипом, словно даже она не решалась нарушить напряжение, сгустившееся в редакции. В мягком свете ламп фигура Уилсона показалась в дверном проёме — невысокий, подтянутый мужчина в идеально отглаженном жилете и с неизменными очками, сползшими на кончик носа. Его взгляд скользнул по комнате, задерживаясь на Генри, чьи пальцы всё ещё медленно поглаживали край стола, словно тот пытался разгладить незримую морщину на ткани своих воспоминаний.       — Генри, — голос Уилсона прозвучал негромко, но в нём была твёрдость, не оставлявшая места для возражений. — Я не против твоих рассказов у камина в пабе, но давай договоримся: не надо пугать детей страшилками в рабочее время.       Мистер Уилсон склонился ближе, положив ладонь на стол и чуть подавшись вперёд.       — Ты работаешь здесь давно и знаешь, что можно писать, а что лучше оставить за пределами страниц.       Он перевёл взгляд на Азирафеля, Джорджа и Анну.       — И это касается всех.       Джордж слегка шевельнулся, устраиваясь поудобнее, но даже он не стал спорить.       — Я не шучу. Писать о таких вещах в «Глас Церкви» небезопасно, — продолжал Уилсон, акцентируя каждое слово, словно вколачивая его в воздух. — Даже если это просто слухи, город любит хранить свои секреты. А те, кто начинает их раскапывать, обычно не находят ничего хорошего.       Анна нахмурилась, её пальцы нервно постукивали по столу.       — Вы думаете, кто-то будет против того, чтобы мы писали о старых легендах?       Уилсон выпрямился, огладил жилет и поправил очки.       — Легенды — это одно. Но если вы начнёте ковыряться глубже и называть вещи своими именами, вас заметят. И не только читатели.       Азирафель почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.       — Мы просто собираем материалы, — попытался он сгладить разговор, но голос его звучал неуверенно даже для самого себя.       — Так и продолжайте, — кивнул Уилсон, устремив взгляд прямо в глаза Азирафелю. — Но не переходите ту черту, за которой ваши статьи перестанут быть просто статьями.       Джордж хмыкнул, решив, что момент для шутки настал.       — Уж не хотите ли вы сказать, мистер Уилсон, что демоны действительно читают нашу газету?       Уилсон посмотрел на него так, что улыбка Джорджа мгновенно померкла.       — Демоны читают между строк, Джордж. А если серьёзно, ни одна церковь не захочет с нами сотрудничать, потому что мы портим их репутацию.       Он на мгновение задержался у порога, как будто хотел добавить ещё что-то, но вместо этого молча вышел, оставив после себя лишь медленно скрипнувшую дверь.       Азирафель провёл ладонью по лицу, чувствуя, как гудит кровь в висках. Слова Уилсона продолжали звенеть в его ушах, словно эхо от неведомых шагов, скользящих по полу пустого храма.       — И что теперь? — спросил Джордж, уже более сдержанно. — Бросим это дело?       Анна покачала головой, взгляд её стал холоднее и твёрже.       — Мы должны узнать, что там произошло. Даже если мистер Уилсон считает иначе.       Азирафель медленно кивнул, но в глубине души он чувствовал, что цена за правду может оказаться выше, чем они думали.       Вечер растекался по улицам Лондона медленными, тягучими тенями, словно город нехотя прощался с уходящим днём. Снег, укрывавший крыши и мостовые, скрипел под ботинками, а воздух звенел морозной свежестью.       Джордж, Анна и Азирафель ждали Генри и мистера Уилсона на улице возле редакции.       — Знаете, — начал Джордж, кутаясь в шарф, — я всё думал, что мистер Уилсон скажет нам после этого «не встревайте, дети, и будет вам счастье».       — Это он нам и сказал. Только своими словами, — фыркнула она, притопнув ногой в сугроб у тротуара.       Азирафель, скрестив руки за спиной, внимательно слушал, как их голоса растворяются в вечернем воздухе. Слова Уилсона ещё эхом отзывались в его мыслях, напоминая о чем-то важном и тревожном, но он заставил себя отложить это до завтра.       — А вы заметили, как он на нас смотрел? — Джордж с трудом сдерживал смешок. — Особенно на тебя, Азирафель. Будто ты действительно можешь случайно вызвать демона на рождественской вечеринке.       — Ну, я постараюсь этого не делать, — сдержанно ответил Фелл, поправляя перчатки.       Бар «Под крылом» распахнул перед ними свои старые деревянные двери, и тёплый свет, разливаясь изнутри, окутал их, как мягкое одеяло после долгого холодного дня. Внутри пахло дымом от камина, свежим хлебом и горячим элем, смешанным с лёгким ароматом хвои — остатком рождественских праздников, которые уже остались позади.       Анна первой шагнула внутрь, разворачивая шарф и стряхивая снежинки с волос. Джордж, с привычной лёгкостью насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, втиснулся следом, захлопнув за собой дверь, будто отгораживая их от холодного лондонского вечера.       Мистер Уилсон, стоявший на пороге и поправляющий перчатки, медленно оглядел помещение, словно оценивая безопасность этого заведения.       — Я останусь, — коротко ответил он, снимая пальто и аккуратно складывая его на крючок возле двери. — Но ненадолго.       Азирафель последним вошёл в бар, на секунду задержавшись у порога. Тепло, исходившее от камина, мягко коснулось его щёк, растапливая ледяной налёт, который он словно носил в себе весь день.       Джордж, с усмешкой поклонившись, сел первым, бросив свой шарф на спинку стула. Анна опустилась рядом, а Азирафель сел напротив, пристально вглядываясь в танец языков пламени в камине.       — Полагаю, эль для всех? — спросил Генри, подняв брови и разглядывая своих спутников с видом человека, которому не нужно спрашивать, но который делает это для приличия.       — Для всех, — кивнул Джордж, устраиваясь поудобнее.       Генри вернулся к столу с подносом, на котором балансировали кружки с элем. Пена переливалась через край, и он с аккуратностью, достойной канатоходца, опустил поднос на стол.       — Ну вот, теперь можно и жить, — провозгласил он, сдвигая кружки ближе к друзьям.       Джордж потёр ладони, как будто собирался приступить к важному делу.       — Ох, Генри, ты настоящий герой. Как ты вообще успеваешь балансировать между работой, женой и маленьким демоном в лице дочери?       Анна рассмеялась, подхватив кружку и сделав первый глоток.       — Да, расскажи нам, Генри, каково это — жить в доме, где командуют обе девочки?       — О, вы даже не представляете. Моя София вчера взяла и закрасила синими чернилами обои в коридоре. Сказала, что это теперь её «секретная карта сокровищ».       Джордж прыснул в пивную пену.       — Карта сокровищ? И где же она хранит свои драгоценности?       Генри тяжело вздохнул, но его глаза светились отцовской нежностью.       — В чайнике. Пришлось доставать из него пуговицы, пару ключей и даже монетку, которую я давно искал.       Анна покачала головой, улыбаясь.       — По крайней мере, она проявляет фантазию. Уверена, она вся в тебя.       — Жена уверена, что она вся в неё, — возразил Генри, пожимая плечами. — Хотя я думаю, что оба мы уже сдались и просто плывём по течению.       Азирафель наблюдал за ними с мягкой улыбкой, слушая, как тепло разговоров разливается по комнате, будто огонь от камина пробрался прямо в их сердца.       — А вы, мистер Уилсон? — вдруг подала голос Анна, хитро прищурившись. — Наверняка у вас дома не так весело?       Уилсон, державший кружку с таким видом, словно изучал её содержимое, медленно поднял взгляд.       — У меня нет времени на детей. Редакция — это уже достаточно шумное место.       — О, неужели вы думаете, что мы ведём себя хуже четырёхлетнего ребёнка? — с притворным возмущением спросил Джордж, постукивая ложкой по столу.       — Иногда — да, — спокойно ответил Уилсон. — Но, к счастью, вас не нужно укладывать спать.       — Вы просто не пробовали! — воскликнул Джордж, поднимая кружку в сторону Уилсона. — Хотя мне кажется, что Анна однажды уже пыталась нас выгнать из редакции после восьми вечера.       Анна отмахнулась, хихикнув.       — А кто-то должен был это сделать. У вас двоих талант оставаться после работы только ради того, чтобы спорить о какой-то строчке в статье.       Генри наклонился ближе, словно собираясь открыть великую тайну.       — Знаешь, что ты слышишь, если прислушиваешься к Джорджу?       Азирафель чуть приподнял брови.       — Что же?       — Ничего. Абсолютно ничего полезного.       Стол взорвался от смеха. Джордж махнул рукой, делая вид, что оскорблён, но быстро смягчился, смеясь вместе с остальными.       — А что ты ещё ожидал? Я же журналист, а не проповедник.       — И слава Богу, — вставил Уилсон, делая небольшой глоток эля.       Анна, всё ещё улыбаясь, поставила кружку на стол с лёгким стуком.       — Зато ты точно умеешь разрядить обстановку, Джордж. Это тоже своего рода талант.       — Конечно, — с важным видом согласился Джордж, откидываясь на спинку стула. — Я вообще думаю, что в редакции я главный по поддержанию морального духа. Без меня там всё давно бы превратилось в одну сплошную скуку.       — Или в порядок, — вставила Анна, поднимая бровь.       — Вот именно, — ухмыльнулся Джордж. — Никаких неожиданностей, никаких спонтанных чаепитий прямо в типографии. Генри ведь не даст соврать.       Генри сдержанно покачал головой, словно в раздумьях.       — Я бы сказал, что порядок был бы полезен. Особенно когда я вытираю чай с рулонов бумаги.       — Это был один раз! — Джордж притворно возмутился.       — Два. — Анна подняла два пальца. — Я лично помню, как ты пролил чай ещё в октябре.       Азирафель мягко улыбнулся, наблюдая за их перепалкой с явным удовольствием.       — И как вы ещё не сожгли редакцию дотла?       — Это заслуга Уилсона, — с лёгким поклоном ответил Джордж. — Его присутствие напоминает нам, что у нас есть шанс остаться живыми.       — Спасибо за доверие, — спокойно произнёс Уилсон, поднимая кружку в ответном жесте.       Анна покачала кружку, глядя, как пена медленно оседает, и с лёгким прищуром посмотрела на Джорджа.       — Кстати, раз уж мы начали разбирать жизнь Генри и мистера Уилсона, может, пришло время поговорить о ком-то другом?       — Ну, — Джордж наклонился вперёд, заговорщицки понизив голос, — может, пришло время узнать о тебе побольше, Анна?       Джордж облокотился на стол, подперев подбородок рукой.       — Интересно. Азирафель, давайте угадаем, сколько лет Анне?       — Джордж… — с угрозой начала она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.       — О, я считаю, что это отличный способ узнать тебя лучше, Анна, — вставил Генри, делая вид, что крайне заинтересован в разговоре. — Я начинаю. Тридцать.       Анна покачала головой, едва заметно усмехнувшись.       — Не угадал.       — Тридцать два? — предложил Джордж, прищурившись.       Анна подняла бровь, сделав большой глоток из кружки.       — Ещё мимо.       — Азирафель, — Джордж повернулся к нему с видом заговорщика, — что думаешь?       Фелл, казалось, задумался.       — Двадцать семь?       Анна рассмеялась и, покачав головой, постучала пальцем по краю своей кружки.       — Почти. Мне тридцать три.       Генри поставил кружку на стол, стряхивая капли пены с пальцев.       — Честно, я думал, тебе меньше тридцати, Анна.       — Вот видишь, — Джордж ухмыльнулся и повернулся к Азирафелю. — А ты сразу — двадцать семь. Деликатный подход. Но нам нужно больше деталей! Тайных фактов из твоей жизни, — Джордж щёлкнул пальцами. — Секретов, которые мы должны раскрыть.       — О, ну тогда слушайте, — Анна поставила кружку, с лёгкой улыбкой обведя взглядом компанию. — Я была замужем.       Джордж чуть не подавился элем.       — Что?! Ты шутки шутишь?       — Вовсе нет, — Анна пожала плечами. — Мы развелись восемь лет назад.       Джордж вскинул руки.       — Но теперь справедливости ради, Азирафель, твой черёд раскрыть карты.       Тот поднял глаза от своей кружки, его спокойный взгляд скользнул по лицам друзей.       — Мои карты не такие интересные.       Анна подалась чуть вперёд, опираясь локтями на стол.       — Никогда не было никого?       — Никогда, — ответил парень с лёгкой улыбкой, но его голос звучал спокойно, словно в этих словах не было ничего удивительного.       Джордж с усмешкой наклонился ближе, словно ожидая услышать сокровенную тайну.       — Да, Азирафель, объясни нам, как ты избежал всех бедствий любви и брака. Может, мы тоже чему-то научимся.       Азирафель откинулся на спинку стула, обхватив ладонями кружку.       — Наверное, я был слишком занят работой. Или книгами. Они не требуют объяснений и редко задают неудобные вопросы.       Анна хмыкнула, покачав головой.       — Ты рассказываешь это так, будто избегал этого специально.       — Нет, — с лёгкой улыбкой возразил он. — Просто так сложилось.       — Азирафель втайне романтик, — вставил Генри, допивая свой эль. — Просто скрывает это под тоннами бумаги.       — Пишешь стихи? — с интересом спросила Анна, поднимая бровь.       Фелл усмехнулся, но не ответил сразу.       — Времена, когда я пытался писать стихи, прошли давным-давно.       — Вот это я бы почитала, — заметила Анна, играя краем кружки.       — О, Анна, он точно пишет про звёзды, ночное небо и… — Джордж сделал паузу, сделав многозначительное лицо. — Про одиноких ангелов.       Азирафель фыркнул и покачал головой.       — Прекрати, Джордж. Не ангелов…       — Ладно-ладно, — Джордж примирительно поднял руки. — Но ты ведь знаешь, что мы будем ещё долго дразнить тебя этим.       Они ещё долго сидели за столом, словно стараясь поймать ускользающие мгновения, цепляясь за них, как за последние искры уходящего вечера. Разговоры стекали плавно, неторопливо, наполняя бар мягким гулом, будто капли дождя, что медленно скатываются по оконному стеклу в тишине зимней ночи.       Кружки с элем, некогда полные и манящие своей янтарной теплотой, теперь пустовали, а пена, оставшаяся на их стенках, напоминала о том, как время растворяется, оставляя после себя лишь тонкие следы. Огонь в камине потрескивал лениво, словно бы убаюкивал всех собравшихся, заставляя их забыть о холоде, царившем за дверями.       Азирафель почти не заметил, как его губы сами собой начали растягиваться в улыбке. Это было легко, естественно, как дыхание. Он не знал, что именно вызвало это чувство — то ли мягкий свет ламп, то ли теплота компании, но в этот момент он действительно был рад.       Он медленно перевёл взгляд с одной знакомой фигуры на другую, словно рисуя их в памяти, как художник, ловящий свет на холсте. Джордж, с его вечными шутками и громким смехом, Анна, что склонилась ближе к камину, расправляя пальцы возле кружки, и Генри, который, откинувшись на спинку стула, что-то негромко рассказывал, обводя их глазами с привычной заботой. Даже мистер Уилсон позволил себе опустить немного плечи.       Друзья.       Слово, что прозвучало в его голове особенно ясно и отчётливо, будто кто-то намеренно повторил его, чтобы Азирафель не смог его проигнорировать. Но едва оно успело поселиться в его сознании, как вместе с ним пришло лёгкое, но болезненное сжатие в груди — невыносимая тень старых воспоминаний, скользнувшая через теплый свет, будто холодный ветер, случайно распахнувший окно.       Энтони.       Имя разлилось в его мыслях, обволакивая их тонкой, почти незаметной дымкой. И хотя Азирафель знал, что никто из сидящих рядом не смог бы услышать этот призрак прошлого, в какой-то миг ему показалось, что Анна задержала на нём взгляд чуть дольше обычного, словно что-то почувствовала.       Он едва заметно качнул головой, словно отгоняя это видение, и вновь сфокусировался на настоящем. Вечер продолжался, и лёгкий смех, как крылья бабочки, коснулся его ушей.       Анна рассмеялась над очередной остротой Джорджа, её голос был тёплым и лёгким, словно тень весны в самом разгаре зимы. Даже Уилсон, что обычно ограничивался сдержанными кивками, позволил себе чуть приподнять уголки губ, потягивая эль из своей кружки, будто этот момент и правда сумел растопить его привычную сдержанность.       — Ладно, друзья, — проговорил он, застёгивая пуговицы, — с меня хватит на сегодня. Азирафель, ты теперь мой проводник в мир спокойных вечеров.       Азирафель с интересом поднял бровь, уголки его губ дрогнули в улыбке.       — Проводник?       — Ну да. Ты же весь вечер только и делал, что излучал покой, — Джордж с лёгким хлопком похлопал его по плечу. — Возможно, мне стоит проводить с тобой больше времени. Может, и я наконец найду это состояние умиротворения.       — Буду рад, если так и произойдёт, — тихо ответил Азирафель.       — Анна, Генри, мистер Уилсон — спасибо за компанию, — добавил Джордж, поправляя воротник. — Увидимся в редакции.       — Доброй ночи, Джордж, — кивнул Генри, натягивая перчатки и подтягивая шарф повыше к подбородку.       Мистер Уилсон, привычно молчаливый, лишь кивнул в знак прощания и, бросив взгляд на часы, вышел вслед за Генри, направляясь в сторону темнеющей улицы.       Анна, накинув пальто и обмотав вокруг шеи длинный шерстяной шарф, подошла ближе к другу.       — Похоже, нам с тобой в одну сторону, — заметила она, чуть ускоряя шаг, чтобы идти вровень с ним, когда они вышли на заснеженный тротуар.       Азирафель посмотрел на неё краем глаза, его взгляд задержался на её лице чуть дольше, чем следовало.       — Похоже на то, — мягко ответил он.       Они шли молча, и каждый шаг по скрипящему снегу казался чуть длиннее и медленнее, чем предыдущий. Город вокруг дремал в тишине зимнего вечера, и редкие тени прохожих растворялись под светом фонарей, оставляя их наедине с лёгким морозом и собственной неуверенностью.       Анна шла рядом, чуть склонив голову, её шарф сползал с плеч, и темные пряди волос то и дело выбивались из-под берета, сверкая в свете фонаря. Она что-то негромко рассказывала, делилась воспоминанием о поездке к морю в детстве — и хотя Азирафель слушал её, он чувствовал, что больше сосредоточен на её голосе, чем на самих словах.       Тепло её присутствия казалось таким близким, почти осязаемым.       — Так вот, я стояла на берегу, и волны доходили мне до колен. Мне было шесть, но я думала, что море — самое прекрасное, что я когда-либо видела, — Анна улыбнулась и посмотрела на него. — А потом налетел ветер, и я потеряла шляпу.       Он улыбнулся в ответ — коротко, почти незаметно, но девушка уловила это движение.       — И что было потом? — его голос прозвучал мягко, словно он опасался спугнуть эту хрупкую историю. Анна пожала плечами, и её взгляд скользнул куда-то в глубину улицы, в прошлое.       — Отец сказал, что море просто выбрало её себе.       В этом было что-то настолько простое и правильное, что Азирафель чуть кивнул. Они остановились у поворота, и свет ближайшего фонаря, падая на их лица, подчеркнул лёгкий румянец от холода на её щеках.       Анна пристально посмотрела на него, её взгляд чуть задержался, будто она пыталась прочитать что-то невысказанное.       — Ты иногда смотришь так, будто тоже что-то потерял, — сказала она, и её слова, казалось, повисли в морозном воздухе, медленно оседая вместе с падающими снежинками.       Азирафель отвёл взгляд, опуская глаза к снегу под ногами.       Где-то в глубине его сознания всплыл образ — рыжие волосы, пронзительный взгляд и лёгкая усмешка, которую невозможно было спутать ни с чьей другой.       — Возможно.       Анна немного наклонила голову, её волосы в слабом свете фонаря казались темнее обычного, но отдельные пряди всё же ловили отражение и искрились, как тонкие нити янтаря. Она смотрела на Азирафеля с лёгкой, едва заметной улыбкой — такой, какой улыбаются только те, кто чувствует себя в безопасности рядом с человеком, которого они не до конца понимают, но доверяют.       — Хочешь сказать, что море забрало и твою шляпу?       Он усмехнулся.       — Нет. Скорее, что-то более важное.       Ветер тихо пронёсся мимо них, но никто из них не шелохнулся. Они стояли слишком близко, и эта близость пульсировала в воздухе, как непривычный ритм в песне, к которому не сразу привыкаешь, но который почему-то кажется правильным.       Анна скользнула чуть ближе, так, что между ними осталась лишь тонкая грань неуверенности. Её дыхание лёгкой дымкой коснулось его щеки, и Азирафель почувствовал, как оно оставляет след, почти как прикосновение.       — Может, найдётся, — произнесла она шёпотом, будто боялась спугнуть что-то хрупкое, живущее между ними в эту минуту.       Этот голос, этот момент — всё казалось таким правильным, и в то же время что-то внутри Азирафеля застыло, словно он стоял на краю чего-то, что не до конца понимал. Он чувствовал, как в груди растёт странное тепло, но вместе с ним поднималось и лёгкое беспокойство, будто тень от огня, отбрасываемая на стену.       Анна подняла глаза, встретившись с его взглядом, и что-то в её глазах заставило его забыть о том, где они находятся, о холоде вокруг, о времени. Он шагнул ближе, медленно и осторожно, словно боялся, что эта близость окажется иллюзией, которая растает, как снег под солнцем.       Она не отступила.       Её рука, мягко дрогнув, коснулась края его шарфа, пальцы слегка зацепились за ткань, как будто она проверяла, можно ли ещё ближе.       — Азирафель… — произнесла она едва слышно, но в её голосе не было ни сомнения, ни вопроса.       Их губы встретились в лёгком, мягком поцелуе, полном осторожности, будто они боялись, что любое движение может разрушить эту невидимую нить, связывающую их в этот момент.       Анна чуть крепче сжала пальцы на его шарфе, словно боялась, что если она разожмёт руку, то потеряет не только шарф, но и что-то большее.       Когда их губы медленно разъединились, Азирафель остался стоять, не двигаясь, его дыхание слилось с холодным воздухом, а сердце всё ещё отбивало рваный ритм. Анна смотрела на него с тихой радостью в глазах, в её взгляде было что-то невероятно простое, но в то же время близкое, как давно знакомая мелодия.       — Похоже, море что-то вернуло, — шепнула она, легко коснувшись его руки, её пальцы мягко скользнули по его ладони.       Азирафель улыбнулся, но что-то внутри продолжало дрожать, как тонкая струна, которую едва коснулись. Мир вокруг вдруг показался теплее, чем был до этого, и даже снег под ногами теперь казался мягче.       Анна опустила взгляд, улыбнувшись про себя, но не сделала шага назад. Её пальцы продолжали держаться за шарф, словно это было единственное, что связывало их с этим вечером и друг с другом.       — Я не думала, что ты… — начала она, но слова растворились в белом облачке её дыхания.       Азирафель чуть склонил голову набок.       — Я тоже не думал, — тихо сказал он, и его голос дрогнул так, будто он сам удивлялся собственным словам.       Анна снова взглянула на него, и в её глазах появилось что-то новое — неуловимое, но тёплое, что заставило Азирафеля сделать ещё один шаг вперёд.       Она приподнялась на носочках, и их губы снова встретились в поцелуе, медленном, как снег, что плавно падал вокруг них.       Улицы Лондона были почти безлюдны, и тишина, которая их окружала, казалась укрывал их обоих от всего мира. Шаги Азирафеля и Анны глухо отдавались по заснеженному тротуару, и каждый звук казался мягким, приглушённым, как будто и город, и ночь прислушивались к их разговору.       — Неожиданно, — прошептала Анна, её голос прозвучал как прикосновение к стеклу, лёгкое, почти невесомое.       — Вряд ли что-то в жизни бывает ожидаемым, — усмехнулся Азирафель, чуть склонив голову и внимательно вглядываясь в её лицо. Он не заметил, как их шаги замедлились, как его пальцы чуть сжали её ладонь в ответ на невидимую просьбу остаться рядом.       Анна рассмеялась тихо, легко, словно снежинка, коснувшаяся ресниц и мгновенно растаявшая. Она не отстранилась, не отвела взгляда, а лишь чуть наклонила голову, разглядывая Азирафеля с любопытством, как будто пыталась прочесть в нём что-то, чего ещё не знала.       — И всё же, — сказала она чуть задумчивее, скрестив руки на груди и поправляя шарф, — я не уверена, что смогу просто так отпустить тебя одного в этот вечер.       Парень чуть приподнял бровь и с любопытством посмотрел на неё, в уголках его глаз вспыхнула тень едва уловимой улыбки.       — Боюсь, я ничем не смогу развлечь тебя у себя дома.       — Азирафель, — Анна покачала головой и чуть шагнула ближе, её голос был тёплым, но в нём сквозила ласковая укоризна. — Я уже поняла, что ты умеешь быть удивительно скромным, но не надо недооценивать себя.       Её рука чуть крепче сжала его локоть, и в этом движении чувствовалась неуверенность, как будто она проверяла, сделает ли он шаг назад. Но Азирафель не отстранился. Он рассмеялся негромко, и этот смех выдал в нём лёгкое смущение — такое редкое и непривычное даже для самого себя.       — Ну что ж… тогда приглашаю тебя на чай, — сказал он, чуть приглушённым голосом, будто в этих словах пряталось что-то большее, чем простая вежливость.       Они шагали бок о бок, не торопясь, словно растягивая этот вечер, позволяя каждому мгновению задержаться в воздухе чуть дольше, чем обычно. Анна легко зацепилась рукой за его локоть, и её прикосновение казалось настолько естественным, как будто оно всегда было частью их прогулок.       — Знаешь, — вдруг заговорила она, разглядывая редкие огни окон, — мне нравится, как тихо в этом городе зимой. Как будто Лондон тоже засыпает.       — Иногда кажется, что он только делает вид, — тихо ответил Азирафель, наблюдая, как свет фонарей отражается на снегу. — Город может быть обманчивым, даже если кажется таким умиротворённым.       Анна на секунду задумалась, чуть замедлив шаг.       — А мне кажется, что ты сам немного похож на книгу, — сказала она, неожиданно подняв на него взгляд.       Азирафель остановился, его брови чуть приподнялись в лёгком удивлении, и он посмотрел на неё с интересом.       — В каком смысле?       Она пожала плечами, улыбаясь, словно это сравнение само по себе было настолько очевидным, что и не нуждалось в объяснении.       — Ты не всегда раскрываешься с первого взгляда. Иногда кажется, что нужно чуть дольше читать, чтобы понять, о чём ты на самом деле.       Азирафель почувствовал, как тепло поднялось к его щекам, и он отвёл взгляд, пряча мягкую волну смущения, пробежавшую по лицу.       — Надеюсь, эта книга не покажется тебе слишком скучной, — тихо произнёс он, чувствуя, как сердце слегка ускоряет ритм.       — Уверена, что нет, — с улыбкой ответила Анна, чуть плотнее прижимаясь к его локтю.       Тишина в комнате казалась почти осязаемой.       Девушка первой сбросила пальто, стряхивая с волос остатки снега, и шагнула внутрь, вглубь небольшой комнаты. Азирафель задержался у двери, повесив своё пальто рядом с её. Мягкий свет лампы тонул в золотистых бликах на книгах, лениво растекаясь по полу и стенам. Анна осторожно скользнула пальцами вдоль его руки, словно проверяя, насколько далеко она может зайти, и парень чувствовал каждое прикосновение так отчётливо, будто её ладонь оставляла тёплые следы на его коже.       Она смотрела на него с каким-то лёгким интересом, теплотой, которая распускалась в уголках её глаз, и на секунду ему показалось, что этого вполне достаточно — просто сидеть рядом, позволять этой близости существовать, но…       Анна приподнялась на носочках, и их губы снова встретились.       Её ладонь мягко легла на его грудь, пробежалась вверх к шее, и он почувствовал, как дрогнули её пальцы, когда она запустила их в его волосы. Он отвечал на поцелуй, но с каждым мгновением становилось труднее игнорировать тревожное напряжение, которое медленно разворачивалось внутри него.       Что-то не давало ему сосредоточиться.       Её тело было так близко — дыхание, мягкая ткань её блузки, тепло её ладоней. Азирафель чувствовал это, но, как ни странно, что-то застряло в груди, будто стеклянная преграда, через которую не удавалось пробиться.       Это должно было быть естественным.       Он знал, что так и должно быть — когда ты с кем-то, кто тебе дорог, кто рядом, кто смотрит на тебя с этим мягким ожиданием. Но чем ближе Анна становилась, тем сильнее росла его внутренняя скованность, нарастающая волнами.       Он не понимал, почему.       Азирафель провёл рукой по её спине, её кожа теплом сквозила под тканью, но его пальцы двигались как-то слишком осторожно, словно он боялся сделать что-то не так.       Они сели на кровать.       — Азирафель… — её голос был тёплым, почти шёпотом, она склонилась ближе, прижимаясь к нему бедром.       Он ответил на поцелуй, но сердце гулко билось в груди не от желания, а от чего-то другого — тревожного, холодного, как сквозняк, проскользнувший сквозь тонкие стены.       Её ладонь опустилась ниже, к его талии, и пальцы коснулись ремня.       Анна чуть замедлилась, заглядывая в его глаза, как будто искала в них ответ, которого ещё не успела озвучить.       Азирафель почувствовал, как его дыхание сбилось. Он знал, что должен отреагировать, должен был ответить ей так же, но внутри разрасталась неуверенность, липкая и тяжёлая.       Он не чувствовал ничего.       Не так, как должен был.       Анна продолжала, её руки скользнули дальше, трогая его, но девушка не чувствовала его возбуждения.       Азирафель вдруг осознал, что всё это время едва сдерживал себя, пытаясь поймать нужную эмоцию, нужное ощущение, но оно ускользало.       Он не понимал, почему.       Девушка чуть отстранилась, её пальцы остановились на его ремне, но она не расстёгивала его. Она посмотрела на него внимательно, не спрашивая вслух, но он прочитал всё в её взгляде.       — Ты напряжён, — сказала она наконец, тихо, почти ласково.       Азирафель отвёл глаза, скомкано улыбнувшись, как будто хотел скрыть что-то важное.       — Прости… я… не знаю, — пробормотал он, и в голосе прозвучала досада на самого себя.       Она ведь нравилась ему. Правда, нравилась. Что не так?       Анна медленно убрала руку, сжимая её в кулаке, как будто пытаясь понять, что делать дальше. Она внимательно всматривалась в его лицо, но не выглядела разочарованной — скорее обеспокоенной.       — Всё в порядке, — наконец произнесла она, чуть улыбнувшись. — Если ты не хочешь…       — Нет, — быстро перебил он, но в голосе не было той уверенности, на которую он надеялся.              Анна замерла, подумав, что, возможно, это его первый раз.       Свет настольной лампы лениво стекал по краям книжных полок, и в этом приглушённом золотистом сиянии девушка выглядела так, будто сама была частью этого уюта — тёплой, спокойной, почти домашней.       Азирафель чувствовал её близость с каждым медленным вдохом, но почему-то это тепло, так близко подступившее к его коже, не проникало внутрь. Оно застревало где-то на поверхности, как луч солнца, не пробивающийся сквозь облако.       Поцелуй продолжался, медленно и терпеливо, но с каждым мгновением Азирафель ощущал, как что-то внутри него напрягается. Он отвечал, но мысли ускользали, будто тонкая ткань скользила сквозь пальцы, оставляя пустоту.       Он говорил себе, что хочет — хотел близости, хотел тепла, хотел позволить себе забыться в этих прикосновениях, но тело оставалось чужим, неотзывчивым, словно его дыхание не совпадало с ритмом её движений.       Анна не торопилась. Её ладонь мягко скользнула ниже, остановилась у его талии, на секунду замерев в ожидании. Она подняла голову, её глаза блестели мягким светом, и в них скользил вопрос, который она так и не озвучила.       Она толкнула его к краю кровати, заставив сесть и вытянуть ноги, а затем устроилась у него на коленях.       Анна медленно расстёгивала ремень, её губы чуть коснулись его шеи, но в этот момент он осознал, что ничего не изменилось.       Его тело молчало.       Не так, как должно было.       Азирафель закрыл глаза, надеясь, что, если просто сосредоточиться, если отбросить мысли, всё придёт само собой. Но чем больше он пытался, тем сильнее ощущал, как что-то внутри скручивается, затягивая его в нервное, неудобное молчание.       — Не нервничай, — её голос прозвучал мягко, почти шёпотом, но этот вопрос ударил по Азирафелю тяжелее, чем он ожидал.       Он замер, прикрыв глаза и опуская голову на её плечо, стараясь скрыть волну смущения, которая захлестнула его.       В чём была его ошибка?       — Всё хорошо, — сказала она, её голос был тёплым, как и прежде.       Азирафель медленно поднял голову, его глаза встретились с её взглядом, и он увидел там не разочарование, а тихое, заботливое понимание.       Но почему тогда это ощущение неловкости не проходило?       Он снова отвёл взгляд, опустив его на свои руки, которые безвольно лежали у неё на талии. Ему хотелось что-то сказать, как-то объясниться, но ни одно слово не казалось подходящим.       Почему он не мог просто… хотеть её?       — Я не хочу, чтобы ты думала…       — Я ничего не думаю, — перебила Анна, медленно покачивая головой.       Её пальцы плавно потянулись к пуговицам блузки, и одна за другой они медленно расстёгивались, открывая мягкую, гладкую кожу.       Азирафель чувствовал, как его сердце слегка учащает ритм, но он не отводил взгляда, следя за каждым движением Анны.       Анна позволила блузке соскользнуть с плеч, и ткань мягко скользнула вниз, оставляя её грудь открытой. Она не спешила прикрыться, а просто смотрела на Азирафеля, давая ему возможность увидеть её такой, какая она есть.       А потом она взяла его ладони и поставила себе на грудь.       Ничего.       — Ты красивая, — сказал он, немного сжимая их, поглаживая большим пальцем соски, чувствуя невероятный за себя стыд.       — Знаешь… — продолжила она, её голос был тёплым, но чуть дрожащим. — Может, дело не в тебе.       Азирафель медленно поднял голову, его взгляд задержался на её лице.       — Что ты имеешь в виду?       Анна слабо улыбнулась, её глаза на миг затуманились.       — Может, проблема во мне, — сказала она, чуть пожимая плечами. — Может, я… не то чтобы не та, но…       Она запнулась, будто пыталась подобрать слова осторожно, чтобы они не прозвучали слишком резко или неуверенно.       Фелл нахмурился, мягко коснувшись её руки.       — Ты — не проблема, Анна.       Она опустила взгляд, её пальцы медленно скользнули по ткани простыни, словно она искала в складках постели ответы, которых не находилось в словах. Тишина, что повисла между ними, была почти осязаемой — тонкой и хрупкой, как лёд на поверхности озера ранней зимой.       — Я просто… — она тихо выдохнула, продолжая избегать его взгляда. — Может, я что-то делаю не так. Или, может быть, я… не совсем та, кого ты хочешь рядом.       Азирафель чуть сильнее сжал её грудь, мягко, но уверенно. А потом, осознал, что у него под ладонями, и переместил свои руки на её.       — Анна, — его голос прозвучал мягко, словно он выбирал каждое слово с особой осторожностью. — Ты невероятная. Ты добрая, сильная, у тебя есть талант видеть в людях то, что не замечают другие. Ты — одна из самых лучших, самых…       — Это из-за Энтони, да?       Его сердце замерло на долю секунды, и взгляд, до этого легко скользивший по её лицу, внезапно потяжелел. Имя Энтони прозвучало в комнате как что-то большее, чем просто слово.       Она внимательно следила за ним, и, заметив, как его губы чуть дрогнули, поняла, что попала в самую точку.       — Анна… — голос дрогнул, и он медленно, словно боясь услышать ответ, спросил: — Причём тут Энтони? Откуда ты…       Он замолчал, чувствуя, как слова застряли в горле.       Анна, заметив, как напряглось его лицо, тут же отвела взгляд. Её плечи чуть приподнялись, и она, словно внезапно осознав, что блузка всё ещё приоткрыта, поспешно натянула ткань на грудь.       — Азирафель, я… — начала она, но тут же запнулась, неловко поправляя воротник. — Прости. Я не должна была говорить.       Он не двинулся с места, не отводя взгляда.       — Откуда ты знаешь про Энтони?       Анна закусила губу, чувствуя, как её щеки начали заливаться лёгким румянцем. Она попыталась сделать вид, что занята пуговицей на блузке, но знала — его взгляд этого не упустит.       — Я… спрашивала у Джорджа.       Азирафель нахмурился.       — У Джорджа?       — Ну… — она наконец подняла глаза и посмотрела на него с лёгким сожалением. — Я просто… любопытства ради. Спросила, есть ли у тебя кто-то…       Он смотрел на неё так, будто пытался понять, шутка ли это или серьёзность, которую он не может принять сразу.       — И он сказал… Энтони?       Анна слабо улыбнулась и медленно кивнула.       — Джордж сказал, что он твой друг детства, которого ты не можешь забыть до сих пор. И он подозревает, что ты испытываешь к нему не просто дружеские чувства… Вот я и подумала…       Он вздрогнул, как будто её слова дотронулись до чего-то, что он давно прятал под поверхностью. Лицо побледнело, а губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но воздух застрял в лёгких.       — Это… — он замялся, беспокойно потерев потные ладони об рубашку, будто пытаясь стереть с них невидимое пятно. — Это неправда. Джордж… Джордж выдумывает.       Анна молча наблюдала за ним, не сводя внимательного взгляда.       — Азирафель…       — Это невозможно! — его голос неожиданно сорвался, и он тут же осёкся, как будто испугался собственного тона. — Прости. Прости, я… я не хотел так…       — Послушай…       — Нет, Энтони — мой друг… — Азирафель качал головой, избегая её взгляда. — Это неправильно. Так быть не должно.       — Почему? — мягко спросила Анна, её голос звучал едва слышно, но прозрачно, словно капля воды на стекле.       Его глаза встретились с её, и в них мелькнул страх.       — Потому что он мужчина и я мужчина… А еще он…       Его слова повисли в воздухе, словно тяжёлый груз, и на мгновение тишина заполнила комнату.       — Неважно.       — Ты правда думаешь, что чувства — это что-то неправильное?       — Чувства могут быть ошибкой, — поспешно выпалил Азирафель, сжав кулаки так крепко, что побелели костяшки. — Мы не должны… Я не могу чувствовать к нему чего-то подобного. Это невозможно.       — Но ты чувствуешь, — спокойно сказала Анна, и её слова прозвучали мягко, но неумолимо, как неизбежность.       Азирафель замер, как будто она вдруг открыла перед ним ту истину, от которой он так долго прятался.       — Нет, — он покачал головой, но голос уже не звучал так уверенно. — Нет…       — Ты боишься признать это даже самому себе, да?       Он резко выдохнул, прикрыв лицо ладонями.       — Я не могу… Как я могу… любить его?       Он так смотрел обреченно на неё, что Анна осторожно потянулась вперёд, обхватила его голову ладонями и прижала к своей груди. Её пальцы зарылись в его волосы, и он почувствовал, как его щека коснулась мягкой ткани её блузки, под которой билось сердце. Она не пыталась утешить его словами.       Какое-то время они сидели так, молча. Азирафель чувствовал, как с каждым её вздохом тепло её тела передаётся ему, словно в этом простом прикосновении было больше понимания, чем во всех словах мира.       — Как… как в этом мире, — её голос срывался, словно каждая буква застревала в горле, — мужчины, которые поднимают руку на женщин, могут спокойно идти дальше? Жить, дышать, улыбаться, будто ничего не произошло? Те, кто ломают чужие жизни, бьют, унижают, отбирают… — она замолчала, закрыв глаза, и на миг показалось, что её дыхание тоже стало чуть реже. — Почему для них всегда находится прощение?       Её пальцы чуть сильнее сжали его голову, будто она боялась, что, если ослабит хватку, он растворится в воздухе.       — А те, кто просто… просто любят, — её голос стал почти неслышным, слова обрывались, как шаги на краю пропасти, — тех, кто посмел любить кого-то… похожего на себя, — она коротко вздохнула, будто сама не могла поверить в произнесённое, — называют греховными. Порочными.       Азирафель закрыл глаза, не зная, от чего пытается спрятаться — от её слов или от того, что они так громко отзывались в его сердце. Он медленно провёл рукой по её спине, как будто этот простой жест мог стереть всё, о чём она говорила.       — Почему Бог прощает убийц? — прошептала Анна, её голос дрожал, будто на грани полного разрыва. — А те, кто просто любят… кого-то не того… отправляются в Ад?       Он почувствовал, как тёплые капли, одна за другой, начали стекать по его шее, обжигая кожу.       — Почему, Азирафель? — её голос стал тише, но от этого только громче отзывался в его груди. — Почему в этом мире любовь — самое страшное преступление, если она выглядит чуть иначе, чем принято?       Она всхлипнула, и его сердце болезненно сжалось, как будто каждый её рывок напоминал ему о том, что он сам так тщательно прятал в глубине души.       — Почему ты… ты должен стыдиться того, что чувствуешь? — её голос дрожал, срываясь на хриплый шёпот.       Азирафель медленно поднял голову, встретив её взгляд. Её глаза блестели от слёз, но в них не было осуждения — только тепло и глухая боль, которую она больше не могла сдерживать.       — Почему, — повторила она, и её губы чуть дрогнули, — мужчина, который бил меня, свободно ходил по улицам, улыбался людям и делал вид, что ничего не происходит?       Пальцы девушки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, но Азирафель мягко отвёл её руки, сжимая их в своих.       — Его все считали хорошим человеком, — продолжала она, чуть дрожащим голосом. — Он был обожаем. Его даже жалели.       Её глаза затуманились, и дыхание стало рваным.       — А я…       Она замолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше.       — Ты ненавидишь его, — тихо произнёс Азирафель, сжимая её ладонь чуть крепче.       Анна чуть качнула головой, прикусывая губу.       — Я убила его.       Азирафель замер.       Она сказала это спокойно, словно наконец освободилась от тяжести, которую несла слишком долго.       — Он ударил меня в очередной раз… — её голос сорвался, и она всхлипнула, но продолжила. — И я просто… я больше не смогла.       Её плечи затряслись, и Азирафель почувствовал, как в его груди что-то оборвалось, словно невидимая струна, натянутая годами молчания, внезапно лопнула.       — Прости, — прошептала Анна, зарывшись лицом в его шею. — Я не знаю, почему я говорю тебе это…       Азирафель медленно закрыл глаза, его пальцы зарылись в её волосы, а сердце гулко стучало в груди.       — Тебе не за что просить прощения, дорогая.       Анна медленно подняла голову, её глаза, всё ещё блестящие от слёз, с удивлением и легким недоверием встретились с его взглядом. В них не было осуждения, только тихий вопрос — как будто она пыталась понять, почему он говорил это с такой уверенностью, как будто сам знал, что значит носить на душе тяжесть вины.       — Я тоже убил человека, — его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину комнаты, словно тяжёлые камни на гладь воды. — Если бы я не сделал этого…       Он замер, будто не был уверен, стоит ли продолжать, но её глаза смотрели на него с таким вниманием и теплотой, что Азирафель почувствовал, как стены, которые он возводил вокруг себя годами, начали рушиться.       — …меня бы уже не было, — наконец закончил он, и его голос едва слышно дрогнул.       « — Это ты сделал, Энтони. Ты использовал меня!»       Он почувствовал, как в уголках глаз защипало, и вдруг испытал странное облегчение — словно слова, которые он столько времени держал в себе, наконец нашли выход.       Анна молчала, её пальцы слегка дрожали, но она не отстранилась.       — И как ты жил с этим?       Азирафель чуть улыбнулся, но его улыбка вышла горькой.       — До сих пор не живу, — признался он, и его голос дрогнул на последнем слове.       Анна медленно накрыла его руку своей, её ладонь была тёплой, и этот жест, такой простой и невесомый, вдруг показался ему единственной вещью, которая удерживала его в реальности. В её прикосновении было что-то большее, чем утешение — это было понимание. Они оба знали, каково это — носить в себе боль, о которой нельзя рассказать никому другому.       — Мы не монстры, Азирафель, — прошептала Анна, её пальцы сжали его ладонь чуть крепче. — Мы просто сделали то, что должны были сделать.       Он кивнул, хотя внутри всё ещё было неспокойно. Слова Анны тёплым эхом разливались в груди, но часть его не могла поверить в это.       — Но если Бог прощает убийц… — Анна посмотрела на него, и в её взгляде было столько боли и надежды, что он почувствовал, как дрожь снова прошлась по его спине. — Может, и нас простит?       Азирафель не нашёлся, что ответить. Он лишь крепче прижал её к себе, его рука медленно скользнула по её спине, а пальцы снова зарылись в волосы. В её тепле, в её присутствии было что-то, что давало ему силы.       И так они сидели в тишине, деля между собой ту тяжесть прошлого, которую никто другой не смог бы понять.