Everything Except

      Когда Виоле приходит в себя, уже перевалило за полдень.       Руки Куна крепко обхватывают его, прижимая к груди, они оба лежат на боку, лицом друг к другу. Он чувствует его ровное сердцебиение, каждый мягкий вдох и выдох, успокаивающий аромат, по которому Виоле тосковал всё это время.       После их бурного разговора, состоявшегося несколько часов назад, они вернулись в комнату вместе и так и остались лежать, переплетя руки и ноги. Кун продолжал повторять, что он принадлежит Бааму, что он загладит свою вину перед ним, несмотря ни на что.       Кун распустил его волосы, проводя пальцами по длинным прядям. Он шептал слова, которые Виоле больше не мог разобрать, единственный узнаваемый слог — Баам. Он крепко прижимал его к себе всю ночь, и даже когда Рак проснулся и поднял шум по поводу того, что его черепашки наконец-то собрались перед отъездом, Кун не отпустил его.       Это непривычное ощущение — Кун рядом с ним после рассвета. Чем больше Виоле думает об этом, тем больше понимает, что всё, что он хочет, это больше подобного — это даже лучше, чем его мечты, яркая реальность рук Куна вокруг него почти ошеломляет. Опьяненный эмоциями, он импульсивно прижимается лицом ещё ближе, и чужое дыхание овевает его кожу головы.       — Доброе утро, Баам, — бормочет Кун, и в его тоне слышится что-то тёплое и интимное.       Виоле замолкает. Это правда нормально..?       — Доброе утро, Кун-щи, — позволяет себе произнести это, несмотря ни на что. Затем он поднимает взгляд и видит, что голубые глаза устремлены на него.       Глаза Куна полны любви и глубины, золотистый свет, проникающий через окно, заставляет их мерцать. Его губы слегка приоткрыты, как будто он на самом деле не может поверить в то, что видит, на его обычно бледных щеках появился лёгкий румянец.       Есть что-то драгоценное, что даже самая тёмная часть этой Башни не смогла испортить за все эти годы — это отражается в том, как Кун смотрит на него, как он произносит имя Баама, как смягчается его голос, когда он разговаривает с ним наедине.       Виоле затаил дыхание от этой мысли. Это разрушает его сдержанность, и, прежде чем он успевает это обдумать, его лицо приближается, а губы прижимаются к губам Куна.       У того вырывается тихий стон, но вскоре он отвечает на поцелуй, держа руку на затылке Виоле. Это немного похоже на кислород, немного на дыхание; как будто он наконец-то выныривает на поверхность после того, как был пойман в ловушку под водой. Шинсу разливается по всему его телу, когда он снова и снова встречается с губами Куна, распространяясь по всем его конечностям.       Чужие пальцы запутываются в его волосах, а затем язык скользит по его губам, обводя внутреннюю часть рта. Когда он, наконец, отстраняется, Кун прижимает их лбы друг к другу.       — Баам...       От того, как хрипло он это произносит, по телу Виоле пробегает дрожь, заставляя его напрячься и судорожно вздохнуть, а по венам разливается чистое желание.       — Ты сказал, что ты мой, — выпаливает в ответ внутренний голос, губы Виоле всё ещё нависли над губами Куна. — Весь ты.        — Верно, — легко соглашается, его тон уверенный, а выражение лица искреннее. — Чего ты хочешь? Я дам тебе это.        Виоле чувствует, как горит его лицо, а дыхание сбивается. Как Кун может говорить что-то подобное с таким серьёзным выражением лица?       — Я хочу... — выдыхает он, рана от предыдущих отказов еще не зажила полностью. — Я хочу прикоснуться к тебе...       Кун проводит пальцами по его предплечью, задерживаясь на запястье, и из горла Виоле вырывается тихий стон. Как и несколько часов назад, тот прикладывает его руку к своей прикрытой одеждой груди, прижимая ладонь к сердцу.       — Если это ты, то всё в порядке, — отвечает он, закрывая глаза, и Виоле замечает, как участился пульс Куна, почти совпадая с его собственным ритмом. — Только ты, Баам.        И, честно говоря, он приходит в восторг от такой возможности, и Виоле уже много раз представлял себе это раньше. Он с трудом сглатывает, его пальцы задерживаются на первой пуговице на чужой рубашке. Неуверенно теребя её, у него перехватывает дыхание, когда она расстёгивается.       Выражение его лица становится извиняющимся, осторожное предупреждение застывает на кончике его языка.       — Ах, но— Возможно, у меня это не очень хорошо получается, так как это мой первый раз.       Глаза Куна снова открываются, чтобы сфокусироваться на нём, но тот не торопит его, терпеливо ожидая продолжения.       — Знаешь, у меня это тоже было в первый раз, — признается, и, хотя это заставляет Виоле замереть, ему хватает смелости расстегнуть ещё одну пуговицу.       — Ни за что, — бормочет он, не веря своим ушам. — У тебя с самого начала так хорошо получалось.       — Это было только потому, что я так сильно хотел доставить тебе удовольствие, — губы Куна изгибаются в ленивой ухмылке, его взгляд прищурен и такой, такой яркий. — К тому же, ты вряд ли сможешь сделать что-то, что мне не понравится, Баам.        Это звучит как обещание, за которое он прежний упрямо держался бы и отказывался отпускать. Виоле расстегивает третью пуговицу почти наполовину. Его левая рука движется быстрее, чем его мозг, соприкасаясь с недавно обнажившейся кожей, но пальцы всё ещё колеблются.       — Кун-щи, — начинает, встречаясь с ним взглядом, и, расстегивая четвертую пуговицу, поддерживает зрительный контакт. — Ты уверен в этом?       — Я уверен, — заверяет Кун, наклоняя голову, и его улыбка становится шире. — А что, у тебя на уме было что-то конкретное?       Фыркая, Виоле внезапно прикусывает нижнюю губу. Он хочет сказать это, но облечь это в слова оказывается сложнее, чем он думал.       — Да, — подтверждает, несмотря ни на что, теребя пятую пуговицу, во рту у него пересохло. — Я хочу отсосать тебе, — тихо признается он, и слова вылетают из него прежде, чем успевает передумать.       Кун издаёт страдальческий звук, заметно содрогаясь. Отстраненно Виоле задается вопросом, следовало ли ему это говорить.        — Хорошо, — отвечает Кун, сухо кивая, и почему-то тот больше не кажется таким уверенным. В его голосе слышится скрытая дрожь, которую невозможно скрыть. — Мне бы этого хотелось… очень сильно.       Это побуждает его потянуть за шестую пуговицу, остаётся всего одна. Желание всколыхнулось в нём, чужие слова придали ему смелости.        — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — он продвигается дальше, и от этой мысли его член начинает пульсировать, а штаны становятся невыносимо тесными.       Кун прерывисто выдыхает, из него вырывается прерывистый стон, когда Виоле расстегивает последнюю пуговицу. Грубые руки расстегивают рубашку, его ладони исследуют всё, что попадается на глаза. Тот, кажется, поддаётся его прикосновениям, по коже уже бегут мурашки.       — А потом, — добавляет, укладывая Куна на спину, его руки скользят вверх и вниз по обнаженной груди, и следующие слова застревают у него в горле. — Я хочу быть сверху на тебе, когда ты будешь внутри меня, Кун-щи.       Это заставляет Куна простонать, его глаза на мгновение закрываются. Он громко сглатывает, и из него вырывается слабый смешок.        — Как бы мне ни нравилось, как это звучит, я не думаю, что это сработает, Баам, — честно говорит, проводя большим пальцем по нижней губе Виоле. — Нет, если я уже кончил из-за твоего рта.       Виоле отвечает не сразу, вместо этого заставляя его замолчать ещё одним поцелуем. Его губы скользят по чужой щеке, подбородку, мочке уха.        — Ты сказал, что дашь мне всё, что я захочу, — бормочет, и у Куна перехватывает дыхание.       — Баам…       Он не понимает, что за эмоции движут им, вырывая эти смущающие слова из глубины души. Виоле спускается все ниже, оставляя трепетные поцелуи и маленькие укусы на подбородке и шее, и ещё одно “Баам” эхом разносится по комнате.       — Ты позволишь мне взять это, Кун-щи?       Дрожащие руки Куна хватаются сзади за рубашку Виоле, притягивая его ещё ближе.       — Да, Баам, — выдавливает, и его голос звучит уже сокрушенным. — Ты можешь взять всё, что захочешь.

☆

      Кун толстый и тяжелый у Виоле во рту.       Член дёргается, когда он проводит языком по всей его длине, приоткрыв губы. Комнату наполняют тихие звуки, но из этого положения, когда его руки и ноги раскинуты по телу Куна, он не может видеть выражения его лица.       Он продвигается вверх, оставляя прерывистые поцелуи, пока не достигает кончика, захватывает его губами и сильно посасывает.       — Баам, — выдыхает Кун с интонацией, которую Виоле никогда раньше не слышал.       Это то, чего он всегда хотел.       Это совершенно не похоже на то, что они делали раньше — обнаженная кожа Куна была под ним. Каждое прикосновение заставляет его чувствовать себя ближе, чем когда-либо прежде, его собственный член подсознательно трётся о чужую грудь.       Ладони Куна гладят его ягодицы, пытаясь помочь ему расслабиться. Он сжимает и разводит их в стороны, его хватка усиливается при виде колечка мышц.       — Дай мне тоже воспользоваться ртом, — умоляет, проводя кончиком пальца по краю. Кажется, он уже задыхается. — Баам...       Несмотря на сильное желание сказать ему “нет“, слова Куна что-то воспламеняют в нём, наполняя его голову дымом.       — Хорошо, — с большим трудом выдавливает он, прижимаясь губами к кончику чужого члена.       Холодные руки обхватывают его бёдра, увлекая назад. Горячее дыхание овевает его поясницу, влажное прикосновение к входу. Он вздрагивает, когда Кун произносит это имя так, что оно звучит очень похоже на тихий стон, и это вызывает дразнящее ощущение того, что тот хочет его.       Тяжелое дыхание, обдувающие кожу Куна, подстегивают его, и вскоре Виоле обводит языком всю длину члена, прежде чем обхватить его губами, запечатлевая в памяти его вкус. Он никогда раньше не делал ничего подобного, поэтому ему остается только вспомнить, что тогда делал с ним другой, и взять это в рот.       Желание скапливается у него в животе, когда он чувствует, как Кун прижимается языком к его входу, надавливая, но ещё не проникая внутрь, а тщательно смазывая его. Сзади раздаётся хлюпающий звук, когда тот смазывает смазкой свою руку, соединяя пальцы и дразня, толкая и подталкивая. Он посасывает его вход, доводя чувства до предела, разум Виоле затуманен мыслями о Куне, Куне, Куне.       Из горла вырывается протяжный звук, и он обнаруживает, что ускоряет темп, покачивая головой вверх-вниз, беспорядочно и не в такт. Его внимание приковано к бёдрам Куна, его руки рассеянно поглаживают гладкую кожу, к которой он всегда так сильно хотел прикоснуться.       Кун-щи, пытается застонать, но стон получается приглушенным из-за того, что его челюсть напрягается из-за ширины члена. Кун добавляет ещё один палец, осторожно растягивая его, дыхание становится коротким и неглубоким, когда колечко мышц открывается. Это не больно, но внутри у него всё пульсирует и горит, нетерпение в нём только усиливается.       По его спине пробегают ногти, рука касается везде, где может, неразличимые звуки на его коже, форма этого имени безошибочна. Так же, как лихорадка, жарко и холодно одновременно, дезориентируя в своей дымке, вызванной похотью. Пальцы Куна скручиваются внутри него, и Виоле почти скулит, мерцающие ощущения отпечатаны на задней части его век.       Виоле надувает щеки, как это делал Кун много раз до этого, и вскоре он обнаруживает, что тот рассеянно отодвигается назад, проникая внутрь, его язык трахает Виоле в тандеме, и все рациональные мысли превращаются в помехи.       Он почти задыхается от члена Куна, словно не может насытиться им, его глаза слезятся от чужеродного вторжения. Кун запрокидывает голову и сжимает бёдра Виоле, как спасательный круг, с его губ срывается протяжный стон.       — Баам, п-подожди… — наконец выдавливает он хриплым голосом. Его грудь вздымается под его весом. — Прошло слишком много времени, я так не продержусь...       Виоле вздрагивает, внезапно осознав, что ненавидит эту позу. Эта мысль пробуждает в нём что-то горькое и опьяняющее. Он отпускает член и тянет Куна за запястье, чтобы вытащить пальцы, затем садится у него на груди, пытаясь понять, что это значит.       — Баам?       Его сердце бешено колотится, мысли разбегаются.        — Кун-щи, - говорит он, его горло совершенно разбито. — Я передумал.        Переводя дыхание, он поворачивается лицом к нему. Тот, кажется, застыл на месте, его глаза непривычно широко раскрыты. Виоле видит, как шевелятся его губы, прежде чем он успевает произнести слова.       — Мы не обязаны—        — Ты сказал, что дашь мне всё, что я захочу, — настаивает дрожащим голосом. Упрямая храбрость была свойственна Бааму, а не Виоле. Даже зная это, он должен это сказать.       Кун ошеломленно смотрит на него, его дыхание всё ещё прерывисто. В его глазах появился блеск, который Виоле видел раньше, но другой.       — Да, Баам, — подтверждает он напряжённым тоном.       Слова, которые он должен произнести, давят ему на живот, горло болит от неизбывного напряжения. Теперь Виоле понимает — единственная причина, по которой всё стало так плохо, в том, что тогда никто из них не хотел разговаривать друг с другом. Чтобы в этот раз все было по-другому, Виоле нужно—       — Я хочу, чтобы ты был внутри меня прямо сейчас, — говорит ему он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       Кун фыркает, его лицо смягчается. Он кажется ошеломленным и испытывающим облегчение одновременно, как будто не может должным образом переварить всё это, но через мгновение он кивает. Виоле опускается, чтобы встретиться с его губами, жадно целуя его, в то время как прижимается задницей к его эрекции, проводя языком по внутренней стороне рта.       — Баам, — невнятно произносит тот, и в его голосе слышится настойчивость. Это притягивает его, неуверенные руки Куна тянутся к смазке, растирая её по всей длине. — Баам, — выдыхает в перерывах между судорожными вдохами. — Баам, — и это звучит отчаянно, как будто это он наполняет свои лёгкие кислородом.       Виоле медленно садится на его член, заставляя себя расслабиться, чтобы растяжка не причиняла боли. По его телу пробегают электрические разряды, руки Куна тянутся, чтобы погладить его кожу, успокоить, пока он принимает всё это.       — Баам, дыши. Ты двигаешься... слишком быстро.        Тяжело сглатывая, Виоле чувствует, как его член дёргается, когда он достигает оргазма, бёдра Куна плотно прижимаются к изгибу его задницы. Это заставляет его вздрогнуть, ощущение знакомое и незнакомое одновременно, тот факт, что они никогда раньше не занимались сексом в такой позе.       Он чувствует, как внутри него пульсирует Кун, и он так сильно этого хочет, но пока не двигается.       — Ты сказал, что загладишь свою вину, — говорит, позволяя слабому внутреннему голосу заговорить самому. Чужая грудь вздымается с каждым резким вздохом, но он не отрывает взгляда от его лица.       — Я сделаю это, Баам—        Но Виоле не даёт ему закончить. Он начинает двигаться прежде, чем тот успевает закончить свой ответ, его бёдра напрягаются, когда он поднимается, пока внутри не остается только кончик. А затем резко опускается, вызывая у Куна сдавленный стон, что-то более сильное, чем он сам, берёт верх. Это одновременно пугает и возбуждает; это пустота и жажда.       — Если... — пытается он, но слова даются с трудом. — Если ты действительно сделаешь... что угодно, — он дёргается, задыхаясь от каждого толчка, но уже не в силах остановиться. — Тогда... никуда не уходи...       Кун с шипением крепко зажмуривает глаза и почти сразу же кивает в знак согласия, по-видимому, не в силах говорить.       — Оставайся рядом со мной... несмотря ни на что… — продолжает, подчёркивая каждое слово резким движением бёдер.       — Ба-ам! — крикнул Кун, задыхаясь, его дыхание прерывается, а голос срывается на полуслове.       Голод, сжигающий его изнутри, нарастает, обжигающе горячий и острый, как бритва, невыносимая потребность заставить Куна снова произнести это имя таким тоном. Снова и снова, пока границы между человеком и монстром не станут ещё более размытыми, пока Виоле больше не сможет здраво мыслить.       — Никогда не прячься... и не убегай от меня… и снова—       Кун в смятении лежит под ним, тихо постанывая, его руки на бёдрах Виоле дрожат, как будто его ударили током. Он повторяет это имя, как будто это единственное слово, которое помнит, как будто это всё, что он может сделать, чтобы не потерять связь с реальностью.       Внезапно что-то сжимается у него в груди, разливаясь по всему телу, затрудняя дыхание. Его глаза щиплет от слёз, он вздрагивает, когда судорожно вдыхает, солёная вода стекают по коже Куна.       — Это… то, чего я хочу, — выдавливает Виоле, его горло напрягается с каждым словом.       Его зрение затуманивается, и он не может разглядеть это отчётливо, но он чувствует, как тот замирает под ним, резкий вдох заменяет все остальные звуки. Это длится всего секунду, потому что затем Кун приподнимается, чтобы сесть, и хватает его губы в требовательном поцелуе. Он крепко обнимает его, выдавливая воздух из его лёгких.       — Я никуда не собираюсь уходить… Баам, — медленно произносит он. — Я обещаю.       Виоле давится рыданиями, каждое нервное окончание кипит, и, возможно, он сам этого хочет — Кун оставляет свой след у него под кожей, оставляет на себе такую глубокую печать, которую никто другой никогда бы не сделал, за которую он охотно отдал бы жизнь. Он заставляет себя кивнуть, его бёдра снова медленно двигаются, Кун ближе к нему, чем когда-либо прежде.       — Произнеси это имя… снова, — слабо произносит что-то внутри него, и его голос больше не похож на его собственный.       Руки Куна внезапно оказываются на нём, когда встречает его на полпути, обжигая кожу. Он двигается так, словно у них есть всё время мира, намереваясь что-то доказать, и от этой мысли у Виоле внутри всё горит.       — Баам, — выдыхает он, прижимаясь лбом к виску Виоле. — Баам, Баам…       Виоле дрожит, из горла вырывается сдавленный звук, мышцы напрягаются. Сейчас они движутся медленнее, но огонь в нём каким-то образом разгорается ещё ярче, яростный и всепоглощающий.       — Кун-щи, — отвечает, потеряв всякое подобие контроля, пронзая его насквозь, когда самозабвенно стонет.       — Баам, — повторяет Кун снова и снова, как будто пытаясь утолить жажду внутри себя, пытаясь заполнить пустоту в своём сердце. Это раскрывает всё, чем он является, разбитые мечты Куна постепенно проясняются.       — Баам, Баам, Баам! Я-я собираюсь—       Кульминация обрушивается на Виоле с такой силой, что у него перед глазами всё белеет, а в ушах звенит. Кун говорит ещё, но, кроме “Баам”, его слова становятся бессмысленными, невнятными. Всё, что он может воспринимать какое-то время, — это то, как тепло разливается у него внутри, как Кун кончает в него, словно так и должно быть.       Он не знает, как долго они так пролежали, течение времени — понятие, которое Виоле больше не осознаёт, руки Куна крепко обхватили его, словно отказываясь отпускать. Его грудь напрягается от тяжёлых вдохов, усталость быстро овладевает им, его вес ложится на чужое тело.       — Баам, — тихо зовёт, прижимая его ещё крепче, и Виоле пытается удержать это имя в своей голове, когда к нему возвращается сознание. Краем глаза замечает, как пальцы Куна нежно и успокаивающе перебирают его волосы.       Он понимает, что Кун был прав. Такие травмы не так-то просто исправить. На это могут уйти десятилетия, и после всего случившегося Виоле, возможно, никогда больше не сможет называть себя Баамом.       Но, несмотря на это, каким-то образом он смог высказать то, что хотел, и Кун принял его целиком. Это похоже на шаг в правильном направлении, на то, что новое начало вот-вот материализуется в его руках.       От этой мысли тепло разливается по его венам, постепенно смывая оцепенение, и слова вырываются сами собой.       — Кун-щи, есть ещё кое-что, чего я хочу.       Рука на его голове замерла, внимание Куна сосредоточилось только на нём.       — Да?        — Ты не подстрижешь мне волосы?       Раздается тихий вздох, а затем тот отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо, всё ещё не отпуская одну руку. Его пальцы откидывают длинную челку с лица Виоле, лазурные глаза такие яркие, что, кажется, мерцают. На его лице появляется мягкая улыбка, и это последнее, что он видит, прежде чем чужие губы поднимаются, чтобы поцеловать его в лоб, до боли нежно.       — Конечно, Баам.