Everything Except

      Кун просыпается от резкого запаха чего-то горящего.       Сознание приходит к нему с перерывами, его мозг и зрение затуманены. Он медленно вспоминает руку Арлен, то, как она рассыпалась по земле от взрыва. Присутствие Кандидата в Убийцы, заявление и ловушка, и Баам—       Баам.        Его глаза расширяются, когда он делает судорожный вдох, сердце болезненно колотится в грудной клетке. Баам был совсем рядом, он был прямо там всё это время, он был—       — Что всё это значит?! — ноющий голос прерывает его размышления, игла, пронзающая его живот, нагревается и внезапно вспыхивает. — Зачем ты поджег иглу для иглоукалывания?! Ты убьёшь его!        Он отводит взгляд в сторону. Его взгляд останавливается на светловолосом парне и длинноволосой девушке, которые в данный момент спорят перед ним. Честно говоря, он их не знает, но они, мягко говоря, невероятно подозрительны.       — Ч-что мне делать?! — девушка в панике. — Может, мне потушить огонь?!       Кун некоторое время молча наблюдает за происходящим, мысленно перебирая всё, что он может узнать об этом месте и этих людях.       Они продолжают препираться, не зная, как поступить, и Кун, воспользовавшись тем, что его отвлекли, медленно вытаскивает иглу из своего живота, резко встаёт и прижимает её к горлу блондина, прерывая его на полуслове.       — Угх! — жалуется парень. Кун крепко сжимает его затылок.       В голове пульсирует боль, и крики девушки не помогают.       — Кто... ты? — спрашивает, прищурившись. Его горло хрипит от долгого неиспользования. — Почему ты заботишься обо мне?       Парень смущённо улыбается, его поза напряжена от неловкости и дискомфорта.       — Это... то, о чём мы... хотим тебя спросить? 

☆

      Они знакомят его с целой командой избранных, которые утверждают, что были товарищами по команде Джу Виоле Грейса.        Это не имеет смысла, потому что они выглядят абсолютно заурядно. Возможно, даже некомпетентно. В них нет ничего особенного, что оправдывало бы их участие в команде Кандидата в Убийцы.       Они объясняют, почему они оказались в руках Арлен, и как Куна нашли в кармане Виоле.        — Что там произошло? — спрашивает блондин, на его лице видно замешательство.       — Я не знаю... пока, — честно отвечает. — Где карман, который вы нашли?       Когда ему вручают устройство и Кун включает его, его сердце уходит в пятки.       Карман класса “А“ смотрит на него в ответ почти насмешливо — такой обычно носят рядовые. Это не то, что носят обычные люди ранга “Е”.        Кун срывается с места, механически переставляя ноги, чтобы уйти, не сказав больше ни слова. Он не может позволить себе тратить время впустую. Ему нужно—       — Куда ты идёшь?!        — Я собираюсь вернуть свою команду, — заставляет он себя сказать.       — Мы идём с тобой, — вмешивается высокий мужчина, появляясь, казалось бы, из ниоткуда.       Они должны знать, что происходит, объясняет он. От этого могут зависеть жизни их товарищей по команде.       Кун на мгновение замолкает, задумавшись. Это были товарищи Баама по команде, не так ли? Люди, которые оставались рядом с ним, когда у него ничего не получалось.       Баам, который застенчиво признался, что у него никогда ничего не было. Баам, который улыбался ярче солнца Шинсу, говоря ему, что всё в порядке, потому что теперь у меня есть друзья.       С дрожащим вздохом он закрывает глаза.       — У вас есть квалификация, чтобы подняться на 29-й этаж?        — Да.        — Тогда следуйте за мной.

☆

      Всё гораздо хуже, чем он себе представлял.       Дан и Гэ-танг лежат на полу, повсюду кровь. Символ FUG, нарисованный на стене, кажется, издевается над ним.       Они ничего не могут поделать с Гэ-тангом, но отвозят Дана в больницу. Кажется, что он в безопасности, но его ноги…       Его ноги—       Кун выходит подышать свежим воздухом.

☆

      Он вытаскивает карман Виоле, полуприкрыв глаза, и осматривает его.       Это устройство не носят обычные люди ранга Е, мысленно повторяет он, как бы подтверждая жизненно важную информацию. Это неоспоримо, хотя Кун и не хочет этого признавать.       Это устройство... то, что носил с собой Баам.       Его свободная рука сжимается в кулак, ногти оставляют на ладони отметины в виде полумесяца.       Он невольно сжимает карман чуть сильнее, воспоминания полуторагодичной давности всплывают в нем. Они перемешиваются в его голове, переставляя всё, что, как он думал, знал.       Это обжигает кожу, откровение пронзает его, как осколки льда. Кровь покалывает, когда бежит по венам, от ужасающего осознания у него перехватывает дыхание.       Что он натворил?       Кун сказал Бааму, что будет использовать его. Он прикасался к нему в таких местах, которых раньше никто не касался; он тщательно разбирал его на части каждую неделю в течение нескольких месяцев.       Баама.       Острое чувство вины переполняет его, когда он понимает, что именно произошло. Баам, несомненно, согласился на все это только потому, что хотел снова увидеть Куна, потому что он был первым в его жизни человеком, который напоминал друга.       Потому что он доверял Куну.       Он беспомощно стискивает зубы, вспоминая, как дрожало тело Баама, как тот колебался. То, как тот застенчиво отдавался ему целиком, как его пронзала неприкрытая уязвимость. То, как он держался за него, словно иначе вся Башня развалилась бы на части.       И в ту последнюю ночь Кун—       Яркое воспоминание выбивает воздух из его лёгких, горло сжимается от пустоты. Баам обратился к нему с просьбой остаться, но Кун просто резко оттолкнул его руку.       Он назвал их отношения сделкой.       И в довершение всего, после всего этого Кун удалил свою контактную информацию, вообще исчезнув из его жизни.       Всё его тело сотрясается от ужаса, сердце тяжело колотится в груди. Нет никакого способа это исправить. Нет никакого способа—       — Ты наконец-то понял это, не так ли?        Он поднимает взгляд и встречает единственный красный глаз, смотрящий на него. На её лице появляется улыбка, и Кун думает, что она выглядит странно знакомой.       — Джу Виоле Грейс — Двадцать Пятый Баам.       Его глаза расширяются от осознания.       — Ты—        — Давно не виделись, Кун Агеро Агнис.

☆

      Хва Рьюн всё ему объясняет.       О том, что она гид и может пойти куда угодно, несмотря на то, что провалила тест. О том, что она работает с FUG, и о том, какие у них были планы с Баамом.       Её лицо не меняется, когда она говорит ему, что даже их первая встреча на двадцатом этаже была спланирована и спровоцирована ею.       В нём разгорается ярость, берущая верх над здравомыслием, его кулак с резким лязгом встречается с её посохом. Несмотря на то, что кровь хлещет и капает на пол, он ничего не чувствует.       — Куда… они забрали… Баама?!        Он тяжело дышит, его мысли рассеяны. Баам, такой сломленный и несчастный, он казался совершенно другим человеком, неузнаваемым и неправильным.       То, что сделали с ним FUG.       То, что сделал с ним Кун.       — Я не знаю, — отвечает она, закрывая свой единственный глаз. — Я в этом не участвовала.        — Что?       — Это было спланировано старейшинами FUG и некоторыми Убийцами, — объясняет она беззаботным голосом. — Они хотят полностью контролировать Виоле.        — Так... значит ли это, что они тоже нанесли тебе удар в спину?       — Да, — говорит с покорной улыбкой. На самом деле, она, кажется, не очень возражает. — Итак, я хочу попросить тебя об одолжении, Кун Агеро Агнис.

☆

      Одолжение состояло в том, чтобы сражаться бок о бок с товарищами по команде Баама и выиграть битву в мастерской.       Ни за что, ответил Кун.       Ты тоже пользуешься Баамом!       Это эхом отдается в его голове даже спустя несколько часов после ухода Хва Рьюн. Слова показались ему горькими, ядовитыми на вкус. Какое он имеет право злиться на FUG за то, что те использовали Баама? Он ничем не лучше их. Он сделал то же самое.       Он моргает, глядя на свой карман. четыре-ноль-три утра.       Вздохнув, Кун окончательно отказывается от попыток уснуть.       И направляется на кухню, намереваясь сварить кофе.       Ты потерял свою команду и теперь являешься целью FUG, сказала Хва Рьюн. Её улыбка была понимающей и настойчивой. Ты планируешь сбежать и всё бросить?       Вопрос был задан с упрёком. Даже с двойным дном.        Конечно, первым побуждением Куна было убежать. Как он сможет снова встретиться с Баамом после того, что он сделал?       Он никогда не сможет простить себя.

☆

      Три часа спустя он навещает Дана в его больничной палате.       Возможно, тот больше никогда не сможет бегать, и в этом тоже виноват Кун. Знакомое ощущение, будто он был единственной причиной, по которой жизнь его сестры оборвалась.       Дан просит его взять его с собой на Мастерскую, несмотря на то, что Рахиль сделала с ним. Из-за того, что Рахиль сделала с ним.       Он не может не чувствовать своего рода родства в том, как Рахиль отняла у них обоих всё. И, честно говоря, Кун отчасти виноват в том, что с ним случилось, так что, по крайней мере, он хочет исполнить это единственное желание.

☆

      — Хва Рьюн!        Он стоит у двери, и его голос эхом разносится по всему коридору. Все оборачиваются, несколько пар глаз устремлены только на него.       — Я принимаю твоё предложение. Я составлю с ними команду и приму участие в Битве при Мастерской! И я обязательно выиграю его!        Кажется, все в разной степени удивлены смелым заявлением Куна. Первым заговорил блондин.       — Ч-что ты имеешь в виду?! Ты идёшь с нами на битву?!       — Да, — подтверждает он, закрывая глаза. — Я, Кун Агеро Агнис, старый товарищ по команде Баама— то есть Виоле. Пожалуйста, давайте вместе примем участие в Битве при Мастерской.        Когда снова открывает глаза, выражение лица блондина слегка меняется. На нём по-прежнему написано потрясение, но уже по-другому, как будто в том, что только что сказал Кун, есть что-то такое, что всё ещё не укладывается в его голове.       Но это не имеет значения. Возможно, Кун не сможет исправить причиненный им ущерб, даже если будет исправлять его всю оставшуюся жизнь, но, по крайней мере—        — Если мы победим... мы сможем вернуть Виоле. 

☆

      В тот же день он снова оказывается на улице.       Холодный ветерок заставляет его поеживаться, Шинсу мягко покачивается. На самом деле, это ошеломляющая мысль, как Шинсу может быть одновременно и разрушительным оружием, и тем, что им всем нужно для выживания. Без него они бы просто задохнулись бы и перестали существовать.       Блондин — Ванг Нан — осторожно приближается к нему, возвращая его к реальности.       Всё в нём кричит о неуклюжести. В каком-то смысле, Кун отчётливо видит, что они с Баамом очень хорошие друзья.       — Итак, — начинает Ванг Нан. — Кун, верно? Ты друг Виоле?       Он, кажется, колеблется, как будто боится. Не то чтобы Кун мог винить его, особенно после того, как заявил, что заставит их всех выиграть Битву при Мастерской.       Ещё—       — Я его старый товарищ по команде, — тихо говорит, опустив глаза. Он больше не заслуживает того, чтобы называть себя другом Баама.       Глаза Ванг Нана расширяются от шока, и он немедленно напрягается. Он прерывисто выдыхает, в его взгляде горит что-то, что Кун явно воспринимает как негодование.       — ...Я действительно надеялся, что ты не скажешь ничего подобного, — его руки сжаты в кулаки, голос дрожит. — Это с тобой он встречался каждую неделю, не так ли?       Кун замирает на месте, его дыхание прерывается.       — Он рассказал тебе об этом? — слова выходят слабыми, сдавленными.       Ванг Нан не смотрит ему в глаза.       — Не твоё имя, — уточняет. — Но я могу сказать. К тому же, твоё лицо говорит всё, что мне нужно знать.        Чёрт, он действительно был так откровенен в этом? Кун всегда гордился тем, что был хорошим лжецом и ещё лучшим актёром. Он действительно так потрясён всем этим, что даже не может сохранять самообладание?       — Всё не так просто, — объясняет он. Это звучит как слабое оправдание.       Ванг Нан качает головой и глубоко вдыхает. Кун берёт себя в руки—       — Ты разбил ему сердце, понимаешь? Даже после того, как ты вот так исчез, он всё равно ждал твоего сообщения каждую пятницу. Он всё ещё ждал, когда я в последний раз видел его три дня назад.        —но это бессмысленно, он всё ещё переживает.       Внутри него постоянно назревает буря. Количество воды в лёгких только увеличивается, и ему кажется, что не осталось воздуха, чтобы дышать.       В отличие от семидесяти девяти серых пятниц, которые были у него, у Баама они были чёрными, как смоль, и каждая секунда превращалась в острые как бритва лезвия.       Кун знает, как это выглядит. Не только для Ванг Нана, но и для Баама.       Он действительно отвратительный человек, не так ли?       — Я понятия не имел, — тихо признается, хотя и уверен, что слишком многое узнал за чересчур короткое время.       Честно говоря, он сделал бы что угодно, чтобы повернуть время вспять, стереть свои отпечатки пальцев с кожи Баама. Кун прикасался к нему, запятнал его, мучил бурными эмоциями, замаскированными под горько-сладкую нежность.       И поскольку он позволил себе поверить, что находит утешение в ком-то, кто похож на его лучшего друга, Кун делал всё это совершенно честно, привязанность и страстное желание струились из каждого уголка его тела, заполняя промежутки между каждым ударом его сердца.       И это— это было то, чего Кун никогда не смог бы вернуть.       — Послушай, — кидает Ванг Нан с явным раздражением в голосе. — Ты мне не нравишься. Не думаю, что когда-нибудь понравишься. Но вы — наш лучший шанс вернуть его, поэтому я отложу свои проблемы в сторону и буду работать с вами до тех пор. После этого я закончу.        Кун не успевает и слова сказать, как тот вылетает с террасы, оставляя его наедине с самим собой.

☆

      Его первоначальное предположение было верным.       Эта команда даже хуже, чем в среднем, — они некомпетентны.       Потребление кофе Куном растёт в геометрической прогрессии; почти в тандеме с количеством головных болей, которые он испытывает.       Но его пальцы все равно задерживаются на изображении приглашения на Битву при Мастерской, потому что он знает, что поставлено на карту.       Есть много вещей, которые Кун не сможет исправить. Есть ещё больше вещей, которые он не сможет отменить.       Несмотря на это—       В нём растет тихая решимость, сжигающая, заставляющая трепетать каждое нервное окончание.       Даже если Баам никогда не простит его, даже если Кун никогда не простит себя, есть одна вещь, которую он может исправить, кое-что, что может сделать для первого человека, который назвал его своим другом.       Кун клянется, что вернёт Баама, даже если это убьёт его.       Он будет стратегом, оружием и инструментом. И останется здесь столько, сколько захочет того Баам, оставаясь полностью доступным, но никогда не осязаемым, всегда держась на безопасном расстоянии и наблюдая за ним издалека.       А затем?       Остальное зависит от Баама. 

☆

      Уже почти рассвело, но Виоле не спится.       Сон совершенно не шёл к нему. Он думал, что почувствует себя лучше, увидев своих друзей, но чувство одиночества, нарастающее внутри него, только росло, расширяясь в груди и не оставляя места для кислорода. Крепкие объятия Рака и резкие слова Шибису вызвали у него резь в глазах, на мгновение ослабив его и без того слабую решимость.       Свет не проникает сюда, однако если закрыть глаза, Виоле почти видит это: сияние льётся через открытое окно, окрашивая мир в ослепительный янтарный и золотой цвета. Его воображаемое тепло проникает под кожу, проникает глубоко в кости, облегчая дыхание. При мысли об этом его окружение кажется ещё холоднее, невидимый слой инея покрывает всё, что от него осталось, болезненным напоминанием о том, что вот-вот произойдёт.       Сегодня Виоле снова увидит Куна.       Почему-то это горько-сладкая мысль. Раньше это было единственным, чего он ждал с нетерпением, единственным спасательным кругом, который помогал ему пережить остаток недели. Но сегодня тревога волнами поднимается по его телу, тошнотворная и отвратительная, потому что—       Он знает о чувствах Куна.       Они неоспоримы, надвигающаяся неизбежность, которая раскалывает его грудную клетку и полностью захватывает лёгкие — непоправимое осознание того, что эти чувства относятся к кому-то, кого больше нет.       Даже сейчас он не понимает, чего пытался добиться тогда. Хотел ли он, чтобы Кун запомнил его таким, каким он был, чтобы сохранить чистые воспоминания об их прошлом?       Если бы только Кун сохранил Баама живым в своём сердце, Виоле верит, что всё это того стоило, даже если бы все остальные забыли. Даже если бы ему пришлось бороться и корчиться в когтях FUG до конца своих дней, он мог бы продолжать защищать его, не требуя ничего взамен.       Но этого ли Виоле на самом деле хотел?       Отдавшись Куну таким интимным образом, он что-то исказил в нём, обнажил ту хрупкую сторону его личности, которую он всё это время пытался скрыть. Это поколебало основы его решимости, смыло оцепенение, которое каким-то образом скрывало остатки его сердца, и теперь было невозможно вспомнить, кем он должен был быть, не рассыпавшись в прах.       Он был разбит на множество частей, и когда его, наконец, собрали, Баама нигде не было видно.       Иногда бывает трудно заснуть. Трудно уснуть, потому что тогда ему будут сниться нежность и тепло, руки, бережно снимающие с него слой за слоем. Он отдастся им, цвета превратятся в свет, превратятся в то единственное, что Виоле счёл бы спасением.       Он знает. Даже если пытается убедить себя в обратном, он знает.       Чего он желал, так это чтобы Кун принял каждую сломанную часть, которая осталась от Баама, даже если они больше никогда не соединяться воедино. Что ему было нужно, так это чтобы Кун держал сердце Виоле в руках, смотрел, как оно всё ещё бьётся, несмотря ни на что, как оно кровоточет от каждого слова, которое он слишком боялся сказать.       Ему так хотелось, чтобы Кун оставался с ним до рассвета, чтобы утренний свет заполнял промежутки между ними. Чтобы его рука нежно ласкала его, а губы раскрывали секреты на коже Виоле.       Но сон всегда внезапно меняется, и в конце концов эта рука лишь отшвыривает его прочь. Кости Виоле болезненно хрустят под непреодолимым давлением, цвета сливаются во что-то холодное и одинокое.       Всякий раз, когда он просыпается, бесконечный кошмар, который является реальностью, поджидает его, как зловещая тень. Прячется, отказываясь отпустить его.       Единственное, что всё это время оставалось рядом с ним.

☆

      Его конечности покалывает, когда его вызывают на поле боя, чувства переполняют его.       То, как его друзья смотрят на него, когда они, наконец, воссоединяются, вызывает почти ностальгию. Его взгляд беспорядочно перемещается, чтобы убедиться, что все в безопасности, невидимая тяжесть давит ему на сердце, когда он находит Куна.       Он может только задержать дыхание, воздух наполнен напряжением, голубые глаза такие яркие, что у него кружится голова.       На лице Куна довольное выражение, похоже, он рад снова его видеть. Виоле давно не доводилось видеть его таким, даже по пятницам, и от этой мысли у него внутри всё переворачивается. С годами эта улыбка стала какой-то искусственной, в ней не было ничего настоящего.       Давным-давно его отношения с Куном были невинными, в его груди теплился огонек, от которого смех клокотал у него в горле, воспоминания о кафетерии наполнялись сиянием и звуками.       Когда Битва при Мастерской заканчивается, Виоле не может избавиться от чувства, что он разрушил всё, что было между ними обоими.

☆

      Какая-то глупая часть его души надеялась, что всё волшебным образом вернется на круги своя, как было семь лет назад.       Виоле сдерживает сухой смешок и набрасывается на еду, чувствуя, как с каждой секундой у него пропадает аппетит. Банкет — это не что иное, как что-то экстраординарное, собрание, призванное отпраздновать как их победу в Битве при Мастерской накануне, так и тот факт, что все наконец-то воссоединились после стольких лет.       Все эти люди вокруг него, воспоминания, которые они разделяют, дороги ему. Они — единственная причина, по которой он смог зайти так далеко, удержаться, когда ему казалось, что тонет, вынести бесконечное одиночество Джу Виоле Грейса.        И теперь, когда наконец вернулся, он хочет быть счастливым — действительно хочет. Даже после всего этого, всё, чего ему хочется, — это быть со своими друзьями, смеяться вместе с ними, сражаться за них и обеспечивать их безопасность. Ради этого Виоле не против стать оружием, монстром, если это то, что нужно.       Но если он так уверен в этом, почему не может довольствоваться этим? Почему ему кажется, что его сердце вот-вот остановится, когда он бросает взгляд на пустое место напротив?       С тех пор как они приехали на курорт Wolhaiksong, Кун отсутствовал. Когда тот не появился вчера вечером в их общей комнате, Виоле мысленно извинился за него, сказав себе, что он, вероятно, просто занят. Однако, когда он проснулся этим утром, Куна там тоже не было.       Теперь, когда за обеденным столом обнаружился пропавший человек, неоспоримо, что Кун намеренно избегает его. Что-то в этом откровении напоминает ему осколки стекла в горле, которые режут и крошатся всякий раз, когда он глотает.       Кун теперь ненавидит его, не так ли?       Конечно, он бы ненавидел. Виоле знает, что это не меньшее, чего он заслуживает; потому что он солгал, потому что обманул его, потому что сознательно скрывал свою личность от него, даже после того, как понял, что его друг скорбит. А потом Виоле обнаружил, что не может сказать, потому что он уже очень давно врал.        Скорбя о том, кем он был раньше. Скорбя о том, чего у него никогда не будет. Слабый огонёк, который он почти схватил трясущимися руками, был вырван так резко и жестоко, что он почти забыл, что дышит.       Но как бы он ни понимал, почему Кун на него зол и почему он больше не хочет разговаривать с Виоле, он остаётся для него самым дорогим человеком, и это то, что никогда не изменится. Что бы ни случилось, он должен дать Куну понять все это.       Он должен извиниться.       — С ним всё ещё трудно? — бормочет Ванг Нан, подходя к нему, как будто не хочет, чтобы кто-нибудь услышал. Это отвлекает его от размышлений, и он внезапно осознаёт, что хандрит на глазах у всех остальных.       — Полагаю, можно сказать и так, — задумчиво произносит Виоле, хотя “трудно" может иметь много разных значений — то, что он слишком хорошо усвоил.       — Ты хочешь, чтобы я снова высказал ему своё мнение?       На этих словах он замолкает, у него перехватывает дыхание.       — Снова?       — Я уже делал это раньше. На следующий день после того, как встретил его.        Тебе не нужно было этого делать, со вздохом думает Виоле. Но это наполняет его сердце радостью, потому что он понимает, что его друзья такие драгоценные.        Более того, именно с Ванг Наном он не встречался на втором этаже, а это значит, что тот принимает его таким, какой он есть сегодня, и даже после Битвы при Мастерской он хочет оставаться рядом с Виоле. Эта мысль, кажется, слегка тлеет внутри него, смягчая часть потрясения, вызванного всем остальным.       — Спасибо, Ванг Нан-щи, — отвечает он, и на его губах появляется лёгкая улыбка. — Но то, что произошло, на самом деле моя вина, а не его.        Глаза Ванг Нана слегка расширяются, в его желтом взгляде светится что-то чужое.       — Как это может быть твоей виной? — его голос стал громче, как это бывает всякий раз, когда тот чем-то увлечён, и Виоле знает, что если они не будут сдерживаться, то остальные друзья узнают об этом. — Это он тебя обманул, верно?       Виоле, хмыкнув, поднимает глаза к потолку, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить это. Он никогда не рассказывал ему слишком много подробностей о том, что происходит у них с Куном, даже имени не называл, но Ванг Нан всегда был проницательным и легко заполнял пробелы. Несмотря на его репутацию человека не слишком умного, Виоле знает лучше.       — Я не говорил ему, что это я, — тихо признается он и краем глаза замечает удивление Ванг Нана, но тот по-прежнему полностью сосредоточен на вращающемся под потолком вентиляторе. — Я скрыл это от него. Он не знал.        — Всё ещё! — Ванг Нан переходит на шёпот, на его лице отразилось негодование. — Вы встречались несколько месяцев. Как он мог подумать, что такое исчезновение — это нормально?        Виоле с тихим вздохом закрывает глаза. Он знает ответ на этот вопрос.       — Потому что ему было так же больно, как и мне. Я знал, что ему больно, но не сказал ни слова. Я не мог этому помешать, и он сделал это сам.        Ванг Нан проводит рукой по волосам, явно расстроенный тем, что говорит ему Виоле.        — Но ты всё ещё заботишься о нём, верно? Даже после всего, что случилось?       Улыбка возвращается на его губы, становится шире, становится горькой.       — Конечно, я делаю это. Я никогда не перестану заботиться о Кун-щи, несмотря ни на что, — он заявляет это так, словно это единственное, в чём он уверен, как в маяке, который ведет его к берегу беззвездной ночью.       Ванг Нан отводит взгляд, сокрушенно качая головой.       — Тогда тебе нужно поговорить с ним, — говорит, и его голос становится мягче. — Ты должен дать ему это понять.        В нём оживает воспоминание, смертельное и вездесущее, непреодолимый страх, что он может никогда больше не увидеть своих друзей.       — Я так и сделаю.

☆

      Виоле не может отвести взгляда от своего кармана.       Время то ускоряется, то замедляется, почти сбивая с толку. Секунды превращаются в минуты, а минуты — в часы, и храп Рака на заднем плане кажется единственным надежным способом следить за ходом времени. Несмотря на цифры на экране, он не может разобраться в них.       Потому что сейчас три двадцать пять утра, и, конечно же, Куну когда-нибудь нужно будет поспать, верно?       Сколько бы он ни ждал, дверь не открывается. Его охватывает разочарование, растёт тихое смирение, и Виоле точно знает, что это значит. Внутри него медленно нарастает боль, признак того, что это начало конца.       Тихий голос в его голове приказывает выйти из комнаты, встать и найти Куна, привести его обратно и всё ему рассказать. Виоле кажется, что он очень давно не слышал этого голоса. Что-то в этом заставляет его длинные волосы казаться тяжелее, тяжесть холодных оков приковывает его к земле.       Голос становится громче, шипящий, приказывающий ему двигаться, и в нём вспыхивает вспышка разочарования. Кажется, что его конечности двигаются сами по себе, почти автоматически; и прежде чем он осознаёт это, он выходит из комнаты и идёт по коридору, а его взгляд беспорядочно блуждает по курорту.       Это место такое большое, что, кажется, в нём довольно легко заблудиться. Виоле осматривает каждую пустую комнату, каждую ванную, каждый тёмный уголок, который только может найти, но знакомого оттенка синего нигде не видно.       Потерпев поражение, он решает вернуться в кафетерий, чтобы выпить немного воды, прежде чем вернуться в постель. Но когда он заглядывает в просторную комнату, то обнаруживает внутри человека, и—       Его сердце замирает в груди, спина выпрямляется от напряжения. Кун стоит прямо перед ним, неестественно ссутулившись и уткнувшись лицом в стол.       Он спит..?       Замолкает, он спокойно наблюдает за своим другом, за тем, как его спина разгибается с каждым вздохом. Он не выглядит очень расслабленным, но—        — Глупый, — шипит Кун едким и обиженным тоном. Его лоб слегка приподнимается и снова с тихим стуком ударяется о деревянный стол. — Как я мог быть таким глупым?       Виоле тяжело сглатывает, в горле у него встаёт ком. Кун, кажется, невероятно расстроен, но тот пришёл сюда не просто так, говорит он себе. Несмотря на это, его конечности одеревенели, а кончик языка онемел.       — Кун-щи, — тихо произносит, и Кун резко вдыхает, поворачиваясь к нему лицом. Его ноги неуверенно приближаются к другу, и он не знает, насколько близко, но точно знает, что ему нужно быть ближе, чем сейчас.       — Баам... — Кун выдыхает, и в его тоне слышится лёгкость. Это имя пронзает его насквозь, и при звуке его ноги подкашиваются.       — Пожалуйста, Кун-щи, — говорит он, его нижняя губа дрожит. Ему невыносимо смотреть на чужое лицо, на его опущенные глаза. — Я понимаю, что я сделал не так. Я пойму, даже если ты меня возненавидишь. Но, пожалуйста, Кун-щи, ты мой самый дорогой друг—        Боковым зрением он видит, как Кун резко встаёт, отодвигая стул в сторону. Раздается резкий звук, за которым следует мягкое постукивание его кожаных ботинок по кафельному полу. Виоле почти кажется, что тот собирается уйти, не сказав ни слова, но затем его фигура появляется прямо перед ним. Если бы он протянул руку, то мог бы даже дотронуться до него.       Виоле думается, что они ещё никогда не были так далеки друг от друга.       Но теперь, когда плотина наконец прорвалась, слова вырываются из него сами собой, и он, кажется, не может их остановить.       — Ты мой самый дорогой друг, и я не могу смириться с мыслью, что снова потеряю тебя, я... — Виоле делает глубокий вдох, сдерживая слёзы. — Прости, Кун-щи, мне жал—       Он оказывается в объятиях Куна, его лицо крепко прижимается к его груди. Это наполняет его голову белым шумом, крадущим каждое слово из его рта. Отдалённо он чувствует, как дрожит тело Куна, но его руки не отпускают Виоле.       — Баам, — начинает, и его голос звучит мягко и успокаивающе. Это цепляет его, вытаскивая воспоминание из глубин его сознания на поверхность. — Как я мог когда-либо ненавидеть тебя? Это даже не твоя вина. Я знаю, ты ничего не мог сказать из-за FUG.        И это—       Виоле не может позволить ему это сказать, потому что—       — Но, Кун-щи, я—        Объятия Куна сжимаются, прерывая его.       — Это я должен извиниться, Баам, — он качает головой, медленно выдыхая. — Я уверен, что сначал ты даже не понимал, что происходит... Но ты смирился с этим, потому что я был твоим первым другом, потому что—       — Это неправда, — перебивает Виоле. Слова, кажется, вырываются из него в спешке, как будто ему нужно, чтобы Кун знал об этом. Его друг замолчал, его поза стала напряженной. — Я хотел этого так же сильно.        Он слышит тихий вздох сверху, как у Куна перехватывает дыхание, когда он сглатывает.        — Да? — его голос звучит почти сдавленно.       — Я хотел тебя так же сильно, Кун-щи. Я всё ещё хочу, но…       Горький смешок срывается с его губ, потому что, несмотря на всё, что он говорит, Виоле всё ещё не забыл о своей реальности. После всего, что случилось, после всего, чем он стал, для них нет пути назад. Неохотно он прижимает ладони к груди Куна, мягко отталкивая, увеличивая расстояние между ними.       Тепло чужих объятий покидает его, лёд, сковывающий его сердце, становится всё толще.       — Я больше не тот человек, которого ты встретил на Этаже Испытаний.        Слова получаются нечленораздельными, произносятся медленно, и только после того, как он произносит их, поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Куном. Его друг выглядит потерянным, его рот приоткрыт, а руки неловко застыли, нависая над тем местом, где всего мгновение назад был Виоле.       — Баам, это не—        — Это правда, Кун-щи. Этот человек никогда не вернётся. Я имею в виду, есть причина, по которой ты не знал, что это я, верно? Это потому, что—        — Я уже знал!       Слова проносятся по комнате подобно взрыву, сметая всё на своем пути. Виоле замирает всем телом, шок скручивает внутренности. Кун никогда раньше не кричал на него, и этот звук настолько же чуждый, насколько и пугающий. Через несколько секунд его голос становится тише и менее сдержанным.       — Сначала какая-то часть меня знала... — выражение его лица выражает сожаление, и он может сказать, что его тело всё ещё дрожит. — Рациональная часть меня говорила мне, что это невозможно, что прошло слишком много времени, что я должен был отпустить тебя. Я боялся надеяться и был в ужасе от возможности ошибиться.        Виоле остаётся только ошеломленно смотреть на него, не в силах вымолвить ни слова, он даже дышать не может.       — Через несколько недель я уже смирился с тем, что больше никогда тебя не увижу, и что Кандидат в Убийцы, похожий на тебя, — это всё, что я мог когда-либо получить. Но, Баам, по крайней мере, моё тело знало, потому что—       Он закрывает глаза, как будто ему больно говорить всё это, уязвимость просачивается сквозь него так, как Виоле никогда раньше не испытывала, даже когда он был просто Баамом.       — Меня никогда ни к кому так не тянуло...       Комната кружится вокруг него, мысли путаются, и абсолютно всё кажется нереальным. Виоле приходится напоминать себе, что нужно продолжать вдыхать Шинсу, каждый вдох прожигает его насквозь. Что-то в нем настаивает на том, что выхода нет, но выражение лица Куна говорит ему, что всё, что тот говорит, — чистая правда.       — Кун-щи, — начинает он, чувствуя дрожь в тоне. Его голос больше не кажется ему собственным. Расстроенное выражение чужого лица трогает его за живое, но он все равно должен убедиться, что его друг понимает. — Это не меняет того факта, что я больше не Двадцать Пятый Баам с Этажа Испытаний. Я убил человека у тебя на глазах, Кун-щи, — резко напоминает ему, подчёркивая каждое слово.       — Ты пытался защитить меня, — парирует Кун, даже не дрогнув. — Теперь я это понимаю.        — Это не единственный человек, которого я убил! — скрипит зубами Виоле в ответ, его разочарование только растёт. — Ты не представляешь, что я натворил, пока мы были в разлуке!        Кун качает головой, его поза упрямая и непреклонная.        — Баам, это не ты. Таковы были обстоятельства.       В горле у него застрял обиженный звук, брови нахмурились, а лицо покраснело от раздражения.       — Перестань называть меня этим именем, Кун-щи! Я теперь всего лишь Кандидат в Убийцы! Ничего, кроме оружия! — словесный натиск только ещё больше истощает его, постепенно приводя к тихому смирению. Он закрывает глаза и, наконец, шепчет слова, которые преследуют его больше всего: — Чудовище...        Между ними воцаряется тишина, и единственное, что он может воспринимать какое-то время, — это то, как колотится его сердце в голове. Это к лучшему, говорит себе. Это то, что ему нужно сделать, чтобы Кун полностью понял.       Холодные руки обхватывают его лицо, заставляя его ахнуть от удивления, а глаза распахнуться. Голубые глаза, кажется, сияют в полутемной комнате, проникая прямо в его душу, и Виоле не может заставить себя отвести взгляд, всё его тело парализовано.       — Ты всегда будешь для меня Баамом..       И тут губы Куна оказываются на его губах, выдавливая воздух из лёгких. Это захлестывает его, как адреналин, кружит голову и дезориентирует. Это длится всего секунду, совершенно не похоже на все предыдущие поцелуи, но Виоле всё равно кажется, что он тонет в нём.       — Кун-щи? — выдыхает, его голос хрупок, как будто одно резкое движение может разрушить его целиком.       — Прости, Баам... — произносит Кун, его руки ласкают лицо Виоле, он не отводит взгляда. — Мне жаль. Не важно, сколько раз тебе это понадобится, я буду напоминать тебе. Не думаю, что когда-нибудь смогу загладить свою вину перед тобой… но если ты хочешь, чтобы я остался рядом с тобой, я попробую.        Сглотнув застрявшие в горле осколки стекла, он выдавливает из себя:       — Попробуешь?        Левая рука Куна отходит от лица, хватая Виоле за правую. Его большой палец выводит на ней тонкие узоры, напоминая о том, что тогда он мог прикоснуться к Куну только так.       — Да, Баам. Я не думаю, что это то, что мы можем решить сегодня. На это могут уйти десятилетия. Но не важно, как долго это продлится, я всё равно хочу стараться ради тебя.        И затем он мягко тянет его за руку, направляя так, чтобы его ладонь легла прямо на сердце Куна. Чувства Виоле, кажется, притупляются до такой степени, что перестаёт осознавать окружающее, оцепенев от всего, кроме чужого сердцебиения, тепла, просачивающегося сквозь его рубашку, подъема и опускания его груди.       — Я твой, Баам, — шепчет он, прижимаясь лбами друг к другу. — Весь я.