И возвращается ветер на круги свои

В пять его мать-одиночка просит отца Алексия, настоятеля монастыря, присмотреть за своим сыном и оставляет его холодным утром у одного из храмов. Антоша плачет, поскальзывается, расцарапывает лицо о заледеневший сугроб и, заикаясь, с трудом называет своё имя. И очень просится обратно к маме, когда слишком высокий, слишком спокойный мужчина весь в чёрном впервые касается его растрёпанных отросших волос и обещает, что теперь Господь обо всём позаботится. В восемь его впервые ловят за воровством хлеба и секут перед остальными воспитанниками в трапезной. Отец Алексий поручает это брату Сакердону, грузному, обтянутому рясой, и Антон начинает вырываться и умолять с первых ударов. Когда матушка Марионилла, у которой никогда не было своих детей и желания угодить братьям, уже после обеда умывает его холодной водой, Антон всё без конца спрашивает, а простит ли его Господь. В одиннадцать он впервые видит, как отец Алексий приобнимает за плечи послушницу, впервые замечает, что к проверкам весь их быт меняется, впервые угрожает, что всё расскажет матери, когда у него слишком сильно болят бёдра, чтобы сидеть ровно. Брат Сакердон размашисто его крестит и, облизываясь, говорит, что его мать и так обо всём знает и не нужно забивать голову всякой ерундой. В четырнадцать отец Алексий впервые на исповеди спрашивает о том, какие поганые и грязные мысли покоятся в его голове. Впервые заставляет признаться, что Антон занимается богомерзким рукоблудием — и долго ждёт ответа, что тот представляет. Антон давно привык верить отцу Алексию, который всё повторяет, что перед ним ничего не утаить и что Господь ещё сможет спасти эту грешную жалкую душу. В отличие от тех, кто решил уйти из монастыря и навсегда себя загубить. А Антону так хочется остаться спасённым и любимым Всевышним. Пускай и через земную боль. В семнадцать Антон впервые задумывается о том, чтобы выбраться. Поступить, уйти служить, заставить выгнать себя, пройти пешком десятки километров до ближайшей большой дороги и умолять хоть кого-то, хоть за что угодно забрать его и спасти. Впервые — и тут же встаёт на колени, чтобы вымолить прощение за эту мысль. Отец Алексий всегда говорил, что за стенами монастыря Господь не сможет спасти, что с каждым обязательно случится что-то настолько страшное, что невозможно будет оправиться. И Антон чувствует, как в глазницах копится смолистый, как запах ладана, страх. Отец Алексий уже давно обещал вызвать его на разговор — и Антон не хочет даже предполагать. Каждый грешен — и он со своей первой сигаретой, и с той ночью, когда они с соседом выбрались и сбежали к реке, и с мыслями, мыслями, мыслями, о которых Ему всегда становится известным первому. Антон уяснил это ещё в первые несколько лет, когда ещё верил, что мама обязательно скоро его заберёт. Ему часто снилось то холодное утро — почти так же часто, как и хлеб. И уже почти не хотелось плакать. Скорее — скулить, сипло так, чтобы выше кельи не ушло. Господь не любит, когда жалуются, — говорил отец Алексий, — Господь любит послушание — тогда и свою любовь дарует. И Антон вжимается ноющими от недавних нескольких часов на гречневой крупе коленями в пол, чтобы тоже однажды её получить. Заслужить и запомнить. В келье или столовой, где в полдень его за широкий рукав ловит брат Сакердон. — Он ждёт тебя к двум, — брат Сакердон, у которого под подрясником купола, перебирает пальцами чёрную ткань и сероватым то ли от бледного утра, то ли прошлой жизни языком пересчитывает верхний ряд зубов. — Не опаздывай, маленький грешник. А то амба тебе будет, — и усмехается, пока Антон думает, что будет, если он не придёт. Если в этом сыром и жадном до тепла октябре он впервые так сильно ослушается.