И возвращается ветер на круги свои

Мама, ты правда знала обо всём, что там со мной было? Тридцать первого числа учительница зовёт его к себе, чтобы Антону не пришлось в одиночестве праздновать Новый год. Она улыбается и говорит, что ей будет ужасно одиноко одной в полночь, что ей ещё нужна помощь с салатами, что ей всегда хотелось обсудить, имел ли право Жеглов стрелять в того бандита, с кем-то, у кого ещё взгляд легче и проще, а своих детей у неё никогда не было. А ещё — что помниn про его мечту. Антон сжимает на локтях свою тонковатую флиску и думает, что эта учительница на кое-кого очень похожа. Кого он тоже предал своим побегом и кто тихонько спрашивал у него, случилось ли уже с ним то большое тёплое чувство в груди. Антон часто перед сном, касаясь пальцами иконки под подушкой, думал о том, сможет ли когда-то понять его матушка Марионилла. Едва ли простить, ведь было кое-что куда важнее. Он стал так редко молиться, что теперь его просьбы к Небесам едва ли пробивались через декабрьские снегопады, но, если бы хоть что-то теперь от него зависело, ему было бы куда важнее хотя бы просто знать, что с ней всё в порядке. Как и с его соседом по бывшей келье, как и со всеми оставшимися послушниками — даже если они уже давно считают его недостойным ни спасения, ни следующего года после очередной проповеди. Они ведь точно знают, что случается с теми, кто покидает монастырь — и едва ли помнят, что когда-то жили иначе. А Антон для них теперь — очередное доказательство. Даже если и только со слов настоятеля. Стоя на остановке, учительница не прячет руки в по-кучерявому шерстяных перчатках и поправляет ему воротник пуховика, который ему выдали через директрису в фонде помощи детям в трудной жизненной ситуации, и Антону вдруг снова так хочется приставить кулак к заледеневшему окну автобуса и рассказать то ли ей, то ли Антоше, что это следы снежных младенцев, с которыми теперь всё хорошо. Что они нашли дом и им осталась вечность, чтобы быть любимыми. Что им никогда не придётся смотреть в пересвеченное городскими огнями небо, какого он никогда не видел над монастырём, и гадать, можно ли их простить. В чужой квартире Антон уже слишком привычно чувствует, что едва ли знает, как здесь очутился. Что едва ли он там, где должен быть. Что едва ли он это заслужил — и, наверное, в чём-то и когда-то настоятель был прав, когда говорил о том, что жизни вне монастыря им не будет. Наверное, это всего лишь дело привычки, а у неё никогда не бывает расписания и она не умеет пользоваться часами — но Антон хочет ей верить, потому что она точно знает, как отучиться вспоминать. Он только выпросит у неё, только сегодня, только один и последний раз, чтобы теперь уже окончательно, чтобы теперь навсегда, чтобы ему не снились ни брёвна под треугольным потолком, ни ноющие колени, ни ускользающий из рук украденный хлеб, ни чёрные купола под рясой одного из братьев или небом. Антон вспоминает о том, что ему говорил тот водитель о настоятеле — и старается не забывать об этом, когда следом чувствует, как будто его снова прижимают к себе чужие руки. Липковатые, грязные, выжигающие по форме ладоней — тёплые, ласковые, выделяющее его, на пару секунд уверяющие, что он не грешник, а любовь в этом мире. Карающие — нежные на его теле. Нечестные — оставшиеся с ним. Антон хочет верить, что будет привычно останавливаться на первой части — и просит у учительницы телефон. Только сегодня — и он выпрашивает у снежных младенцев в долг у их вечности, чтобы решиться. Он знает наизусть всего два номера — знает, что едва сможет вновь назвать настоятеля по имени. Знает, что едва ли готов рисковать, даже если едва может объяснить себе, как он здесь оказался. Знает — и, когда до полуночи остаётся всего полчаса, набирает номер. Который помнил с пяти. Который точно знает, почему с ним это случилось. Который может ответить на всего один вопрос. Антон мог бы задать их столько, что едва ли смог бы после снова коснуться свой подподушной иконки, но его Антоше важен лишь один. Потому что в его мире нет ещё бесконечных постов, молитв, святых с их жизнями и тех желаний, которые он не сможет объяснить. Даже себе. — Мама, ты правда знала обо всём, что там со мной было? — О чём ты, сыночек? — у мамы в трубке хрустит, по-младенчески воет, надрывается, и Антон прижимает телефон ближе к уху. На пустой кухне чужой квартиры холод лезет ему под флиску, и он позволяет, потому что до сих пор так хочет согреться о голос, заглушаемый в трубке. — Я знала, что ты усердно молишься и что ты встаёшь на праведный путь. Отец Алексий мне говорил, что твой непокорный характер тебе мешает, но он ведь опытный настоятель, он знает, как тебе помочь с этим справиться. Он мне каждый месяц звонит, говорит о твоём поведении. Я его как-то просила и тебе трубку давать, но он сказал, что для твоего исправления лучше тебя оградить от меня. Только что-то он последние два месяца не звонил. Ты ничем его не обидел? О. Вот оно что. Настоятель даже не сказал об этом его маме. Которой раньше звонил каждый месяц. Который так уверял её, что ей нельзя говорить с сыном и что всё с ним в порядке. А Антон ведь хотел, чтобы его не искали, чтобы о нём не вспоминали, чтобы дали шанс оказаться где угодно, но не в монастыре — только как будто он не был готов к тому, что его так легко вычеркнут. Ему столько лет так хотелось быть ближе, правильнее, чище, был ко всему и на всё готов — а о нём теперь даже не вспомнят. Быть может, только рассказывая, без имён и уточнений, что ещё один послушник не смог справиться с тем, что его ждало без его настоятеля. И в пустой кухне, в чужой квартире, в чужом столько лет городе, где он едва ли знает, как оказался, становится по-пустому холодно. Антон чувствует, как Антоша дёргает его за рукав остывшей флиски, и едва размыкает озябшие губы. — Он говорил тебе, как именно он помогал? — Разве это так важно? — А если бы мне его методы только вредили? Если бы всё это было несправедливо? Нечестно? — Так не бывает, Антоша. Ты ещё просто слишком мал, чтобы понять. Антон вдруг так просто, через весь этот холод и чужие, прилепившиеся друг к другу дома, понимает, что не был готов ни к одному из ответов и проще было бы выучиться жить дальше без них, проще вычеркнуть, как настоятель. Только Антоша об это ещё не знает. Антоше должно хотеться вырвать у него трубку, услышать маму, рассказать о том, что Антон решил, что будет поступать в педагогический, что ему дадут комнату в общежитии, что он впервые за столько лет будет праздновать Новый год, что ему столько здесь помогают так помогают — только Антон сейчас чувствует, как разжимается ладошка на его флиске, а на том конце звонка кто-то кричит. Надрывается. И вот ему самому снова пять, и он, впервые оставшись один, плачет так, что не замечает, как ноет расцарапанная льдом щека. Ему снова восемь, и он, когда не чувствует голода, учится так сильно скучать, что тело, от вен до трахеи, ноет. Ему снова одиннадцать, и он думает, что, раз ему так больно от наказаний, значит, его так же сильно любят. Ему снова четырнадцать, и он ещё может называть настоятеля по имени и ещё не помнит его рук у себя под рясой. Ему теперь зачем-то семнадцать, и до его первого за столько лет Нового года остаётся пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы вытравить из-под флиски холод и выучиться жить без последних, ветреных и чужих, семнадцати лет. С Новым годом, Антоша.