for the spilled blood?

                    Мазок начинается с капли из чашки (вчерашний чай это или акварельная жижа, Бомгю предпочитает не уточнять). С облупившейся краски на старой да полностью безнадёжно испачканной палитре. С едва заметного дрожания руки и расползшегося пятна.       И потом ещё одного пятна, почему-то очень похожего на яблоко. Ну, такое, которое давно лежит на дне ящика и тихо впадает в затяжную депрессию. Бомгю криво усмехается, пытается вывести контур лица из сна — острый разрез глаз, родинка у носа с небольшой горбинкой, аккуратный овал лица, — но всё выходит ещё хуже: линии плывут, и через пять минут вместо загадочного красавца получается яйцо с глазами.       — Отлично, — заключает Бомгю, откидывая кисть. — Новый уровень бездарности достигнут.       Голова опускается на руки, зевота выворачивает челюсть. В груди противным комом тянет усталость — хоть сейчас обратно на футон и выключайся. Пыль танцует в солнечных лучах, оседает на кожу и волосы, щекочет нос; лёгкий шорох листвы снаружи скользит по стеклу, смешиваясь с тихим колыханием лиловых штор с ромашками из-за соснового ветра, что залетает в приоткрытое окно прямиком с гор.       Тишину разрывает грохот сёдзи, отчего Бомгю едва не подскакивает. В нос бьёт мягкий шлейф табака, тянущийся за появившейся Кадзухой с её привычно невозмутимым лицом. Она начинает с въевшихся им обоим слов: «Боже, ну и срач у тебя» (речь идёт о разбросанных повсюду банках, коробках, кистях и бумагах — всего лишь небольшом творческом беспорядке). Впрочем, это неважно. Важнее другое:       — К нам тут скоро жилец приедет.       Бомгю не сразу осознаёт услышанное.       — Чего?.. Что? Какой жилец?       — А я не говорила? — Кадзуха лишь коротко пожимает плечами. — Я же комнату сдавать собралась.       Он медленно моргает.       Вот тебе и старческий сюрприз.       — Кадзу-нэ, у тебя всё хорошо? У нас и так ни пройти, ни проехать в доме, и ванна едва работает — какой сдавать комнату? А если он маньяк?       — Чепуху не неси. Ты бы вместо того, чтобы хернёй маяться, на работу бы пошёл.       Кадзуха резко хватает его кисти, её пальцы крепко сжимают тонкие деревянные ручки.       — Э-э-эй, ты мои кисти не трожь! — ворчит Бомгю. — Всё я уберу.       — Естественно, знаю я, как ты убираешься. — Она шутливо замахивается рукой, и Бомгю по инерции отводит голову. — Короче, денег у нас совсем мало. Поэтому я неделю назад попросила разместить в газете объявление о комнате. Повезло, что жилец так быстро нашёлся. Вчера уже телеграмма пришла! Видно, парень богатый.       — Идиот он, значит, раз решил припереться к нам в глушь, — фыркает Бомгю. — А ты? Даже без понятия, в какой газете объявление решила выставить! С нашим адресом!       — Гю-гю! — резко перебивает Кадзуха, ставя руки на бёдра. — Он вообще-то из Токио, ему двадцать семь, будь уважительнее!       — Он ещё и из Токио? — Бомгю ухмыляется, поднимая бровь. — Ну точно с приветом.       — Убирайся давай, — как ни в чём не бывало меняет тему она. — Через два часа вернусь и проверю. Не будет прибрано — кисти твои с картинами полетят в мусорку, а ты следом за ними. Он, если что, сегодня приедет, — быстро заключает Кадзуха и выходит из комнаты, громко задвигая сёдзи.       — Что?! Кадзу-нэ!       Вот это новость. К такому жизнь его ещё точно не готовила.       И, собственно, с этого всё и началось. На первый взгляд обычное утро: влажное, душное, слегка недовольное собой.       Август во всей своей красе.       Но Бомгю от этого «обычного августа во всей красе» только сильнее поджимает губы и бросает взгляд на картину. Это же полный абсурд, умноженный на тупость. Какой ещё, господи, жилец?       А, да. Тот самый, который в итоге начинает своё появление с фразы: «Извините, мне никто не отвеч…» — и громкого крика. Ладно, это правда смешно в какой-то степени, но в данный момент Бомгю больше волнует то, что у него упали баклажаны, и Кадзуха наверняка надаёт ему подзатыльников за это и заставит срезать новые. Однако её явно отчего-то беспокоит вовсе не огород:       — Какие баклажаны?! — с паникой в голосе кричит она, вмиг направляясь к лежащему на земле парню. — Господи, говорила же, что трава скользкая… Чего ты стоишь?! — По пути она хватает Бомгю за руку и тянет за собой. — Ты в порядке?       Парень подаёт признаки жизни: издаёт неясный звук, медленно поднимает голову и осторожно касается затылка рукой.       — Больно… — тихо тянет он, зажмурив глаза.       Бомгю и Кадзуха с молчаливым интересом наблюдают за его нахмуренными бровями и гримасой боли — почти как за экспонатом в токийском музее.       — Субин? — негромко спрашивает Кадзуха без всяких формальностей. Типичная Кадзуха.       Тот мычит в ответ и вновь хватается за голову, будто проверяет: всё ли на месте.       — У вас очки упали, — буднично замечает Бомгю, поднимает их с газона и цепляет на чужую переносицу, попутно вглядываясь в детали внешности.       Чёрные волосы, слегка завитые на концах, блестят на солнце, словно по ним провели кисточкой с лаком; профиль аккуратно вырезан канцелярским ножом; кожу проще всего сравнить с белым листом бумаги; а возле правого глаза — ближе к горбинке носа — притаилась деликатная родинка. Что-то ему это напоминает. Да, наверное, настоящего героя из манги, который, разумеется, появился не где-нибудь, а на их газоне.       — Ты чего это вытворяешь? — ворчит Кадзуха, аккуратно снимая очки с носа и водружая их себе на темя. — Баклажаны собери, я ему пока подняться помогу.       Порой Кадзуха кажется Бомгю не девушкой, а трансформером в человеческом обличье — настолько она сильна, что смогла поднять парня в два раза выше себя. Как она это делает — тайна, над которой стоит подумать всему научному сообществу.       Субин с трудом держится на ногах, опираясь плечом на Кадзуху, что странно: ощущение, будто он ударился головой не о мягкий газон, а как минимум бетонную стену. Бомгю проводит взглядом по белой рубахе, обернувшейся к нему спиной, и машинально произносит:       — У вас спина зелёная.       Субин лишь медленно, почти лениво оборачивается через плечо, сжимает челюсти до проявления желваков на лице, и что-то между не то удивлением и не то немым «это уже диагноз» читается в его глазах. Хотя, может, и нет; может, это всего лишь игра света и собственной интерпретации, склонной додумывать лишнее. Зато алые вкрапления в чёрной радужке, сверкающие под августовским солнцем, не могут быть обманом зрения. И почему-то — через несколько секунд зрительного контакта — Субин словно между делом прячет глаза за тёмными стёклами.       Бомгю снова думает задуматься о том, что ему просто показалось.       И потом на кухне тишина тянется подозрительно вязко. Субин прикладывает лёд в полотенце к затылку, что-то невнятное бормочет под нос, сидя возле большого стола, под которым умиротворённо спит Иччи. В раковине плескается вода — Бомгю промывает баклажаны, испачканные травой и грязью.       — Неплохо я головой приложился, — слышится хриплое позади.       Бомгю вздрагивает, но не оборачивается. И ощущает себя весьма странно, когда не находит слов, чтобы продолжить разговор — в частности потому, что он человек, которому лишний раз рот не заткнуть.       Хотелось бы мыть баклажаны ещё добрых минут двадцать, однако это оттягивание времени перед неизбежным — лишь иллюзия безопасности, на которую Бомгю ведётся каждый божий раз. Именно поэтому прочистить горло, взять ведро и повернуться к Субину удаётся с катастрофически большим усилием, как и следом подойти к столу и опуститься на корточки.       И когда Бомгю невольно поднимает голову, глаза Субина теперь играют чёрным цветом настолько, что теряются даже зрачки. А сам взгляд (как бы Бомгю ни пытался сопротивляться его интерпретации) странный, непонятный и почему-то в сердце вызывает лёгкую дрожь. Наверное, здесь самое точное слово… «притягательный»?.. Да, да, именно так.       Притягательный.       Может, у Бомгю и правда уже крыша поехала. Красивых людей он не видел сто лет — в городе одни бабушки да дедушки, а из среднего сорта только Кадзуха и её тупоголовая подруга Химеко. Ну а как иначе объяснить, что он разглядывает первого встречного вдоль и поперёк с каким-то странным, почти нескрываемым удовольствием? Вряд ли это просто любопытство. Шутки в голову не лезут — и уже тревожный знак.       — Кхм… — сипло прокашливается Бомгю. — Убери… те ноги, пожалуйста.       — А, конечно, — отзывается Субин, поднимая ноги.       Бомгю почти спокойно ставит под стол ведро. Почти, потому что под чужими ногами возиться как-то не очень спокойно.       Он выпрямляется, на секунду — это вряд ли — замирает. И что теперь? Просто оставить его сидеть на кухне, а самому уйти в комнату? Ну… не слишком гостеприимно. С другой стороны, Кадзуха сама потом всё объяснит, когда вернётся с огорода.       Если вернётся.       В этом и проблема.       Бомгю всё-таки решает показать, где находится комната Оджи-сана, чтобы не оставлять только что приехавшего человека в подвешенном состоянии.       По просьбе приходится с неохотой и показным великодушием тащить чемодан с улицы, потом подхватить Субина под руку — тот слегка шатается от «головокружения» — и вести его по дому; говорить спокойно, на ходу коротко пояснять и устало указывать: «Ванная — здесь, кухня — тут, гостиная — там». Возле комнаты Субин тихо благодарит, но задвигает сёдзи, пожалуй, чуть громче, чем стоило бы.       Отчего неловко, очевидно.              

第1.2章

                    Возможно, всё дело в будильнике, у которого заело механизм из-за ослабшей пружины, и Бомгю проспал, теперь впопыхах пытаясь хотя бы адекватно одеться и не забыть нацепить кепку на голову. А возможно — в резком толчке в плечо уже в коридоре и в чёртовом козырьке той самой кепки, что больно задел кончик носа.       Так или иначе, Бомгю уже на лёгком стрессе, недоволен и опаздывает.       И так или иначе, это может быть не то случайностью, не то расплатой за вчерашний грех.       — Куда идёте, смотрите, будьте добры, — мямлит Бомгю, морщась. — Это вроде я в кепке, а не вы.       Он чуть приподнимает козырёк, чтобы увидеть чужое лицо. Невозмутимое. Глаза сияют, как у бродячего щенка, ждущего косточку.       — Извини, я забыл надеть линзы.       — Субин, то, что вы без линз, не делает вас слепым.       Мысленной пощёчины за свою наглость — ведь перед сном Бомгю что-то там бубнил себе под нос о нормальном да уважительном поведении к старшим — вряд ли хватит для полного отрезвления.       — Субин-сан, — поправляет в свою очередь Субин и по-идиотски улыбается.       — Хмф, — выдыхает Бомгю.       Ну да, месть вежливостью. Самая худшая разновидность. Теперь хоть раскатай его по полу, хоть заставь полоть все грядки — извинения из Бомгю не вытянуть.       — Субин-сан, — протягивает он концовку обращения с достаточной твёрдостью и напыщенностью, чтобы показать всё своё недовольство, — я очень спешу, не представляете как. — Губы поджимаются в натянутой улыбке, и он проскальзывает мимо, стараясь даже тени не бросить в чужую сторону. — Придурок.       Не так он представлял себе отношения с жильцом — в таком случае лучше их вообще не иметь. Будь это какой-нибудь служащий за сорок, уверенный, что место женщины — у плиты, а голос её — лишь шорох кастрюль на кухне, Бомгю ощутил бы не раздражение, а максимально чистое холодное отвращение. А здесь приехал совершенно обычный человек: более-менее ухоженный, более-менее воспитанный, да ещё и привлекательный.       Полный отврат.       Как и то, что у Субина, наверное, отсутствует привычка выражать эмоции: ни приподнять бровь, ни пожать плечами, ни закатить глаза. Разве что несильно заметная — а порой и вполне явная — улыбка, тихий блеск в глазах и слабо выделяющиеся желваки, когда челюсти сжаты. Всё это подводит к мысли, что он то ли принял Бомгю за законченного раздолбая и решил не тратить слова, то ли просто не считает нужным реагировать.       Богмю спешно добирается до нужного места — книжного магазина. Банально, но вариант лучший: таскаться с удочкой и вонять тухлятиной не хотелось, подметать храм или полоть огород у незнакомых женщин — тоже, а все их с двойку кофеен на лето благополучно обернулись деревянной табличкой на двери «Закрыто временно». Чтобы получить место продавца в единственном местном книжном, он чуть ли не на коленях умолял владельца взять его. Как оказалось, дедуля этот тот ещё упёртый баран: всё твердил, что кого попало с улицы брать не собирается, а в итоге сдался под натиском постоянных просьб.       Колокольчик над дверью звякает. Бомгю едва ли не падает внутрь, упираясь руками в колени. В ноздри врезается тёплый запах корицы и старых книг, уши улавливают унылую классику с радио. За прилавком сидит дедуля в тонких очках чёрной оправы и читает газету вверх тормашками. Закатить глаза так и тянет, но он сдерживается, улыбается и делает шаг вперёд. Дедуля замечает его почти сразу: прищуривается, поправляет очки дважды, потом громко прочищает горло.       — Кем будешь?       — Вашим новым продавцом. — Бомгю глубоко кланяется. — Чхве Бом…       — А, Чхве Бонкю, да, припоминаю такого, около полутора недель тут крутился, — отзывается дедуля, даже взглядом не удосужив. — Ну так, ты опоздал на две минуты, — он снова прочищает горло, — в следующий раз можешь сразу разворачивать обратно, а сегодня иди туда, — машет рукой в сторону книжных полок, — сейчас, как видишь, я очень занят.       Бомгю сглатывает, бросает взгляд на наручные часы.       — Вообще-то на минуту и тридцать две секунды, — поправляет он. — И я Бомг…       — Со взрослыми нормально разговаривай, ишь какой. — Дедуля шелестит газетой.       Так, ладно. Видимо, это бесполезно.       — Так куда идти?       В ответ только тяжёлый взгляд из-под очков, которые опасно сползают с носа. Бомгю держит безразличную улыбку, хотя сердце колотится так, что уши гудят.       — Тц. Направо, прямо и налево. Пока что книги шпаклевать ценниками будешь и хлам в подсобке разбирать.       Не прилавок, конечно, но сойдёт. Возможно, дедуля просто хочет проверить, на что он способен, насколько терпелив и упёрт.       — Понял, э-э-э… — Бомгю осекается — имени-то не знает. И скользит взглядом по прилавку, по газетным строчкам, по очкам, словно оттуда оно само вывалится.       — Хиронори Фурухаси, — ухмыляется тот, не поднимая головы. — Всё, иди, не видишь, я занят?       — Хорошо, Фурухаси-сан. — Бомгю кланяется, сквозь зубы сдерживает комментарий «газету, кстати, переверните» и поспешно идёт по указанному пути.       Подсобка встречает его глухим пыльным воздухом. Полки тянутся вверх до самого потолка, на них громоздятся коробки с книгами и туго стянутые бечёвкой стопки; в углах висит паутина, а в воздухе переплетаются плесень, затхлость и горьковатый запах старой бумаги. Бомгю медленно шагает внутрь с тяжёлым выдохом и решает начать с перебора коробок: книги без ценников аккуратно откладывает в сторону, а нужные бережно помечает, чтобы не потерять.       Через четыре часа руки уже норовят отпасть, а желание когда-либо убираться в своей комнате, кажется, умерло навсегда. За это время одиночества он также успел примерно двадцать пять раз поймать себя на желании умыться холодной водой, почистить зубы — и, разумеется, поразмышлять о Фурухаси. Не то чтобы он пришёл к какому-то внятному выводу насчёт его неуважительного отношения — скорее, к россыпи догадок. Может, у того была какая-то неприятная история, из-за которой он теперь никому не доверяет. Или, может быть, магазин достался ему по наследству, и теперь он просто привык рулить им в одиночку, не подпуская никого близко.       Это определённо не оправдывает его.       — Бонкю, заканчивай уже, — слышится старческий голос позади.       — Я Бомг…       — Завтра так же приходи, — перебивает его Фурухаси и, не дожидаясь ответа, скрывается за дверью.       Бомгю только вздыхает.       Далее по списку: работа, работа и ещё раз работа. Ему нужно накопить на университет искусства, поступить, отучиться, открыть своё арт-кафе или выпустить одну — или не одну — мангу, которую кто-то дочитает до конца. Потому что ему уже двадцать один, а в кармане из нужной суммы только восемьдесят одна тысяча восемьсот пятьдесят йен — и то, если не считать, что несколько тысяч испачканы тушью и слегка склеены рисовым клеем.       Чем ближе он подходит к станции Янаба, тем отчётливее доносятся скрип вагонных колёс где-то вдали и звонкие крики ворон на проводах. Уже на месте дом напротив встречает его потухшими глазами окон. Когда-то свет в них, наверное, горел — теперь же стекло мутное, стены осели и потемнели, а штукатурка пошла трещинами. С выдохом Бомгю укладывает папку на скамью — заклеенную крест-накрест скотчем, с приклеенной бумажной табличкой: «НЕ ТРОГАТЬ (СЕРЬЁЗНО, КАДЗУ-НЭЭ!)» — и раскрывает её. Внутри вперемешку лежит всё подряд: акварельные открытки и картины, пробные страницы манги, случайные наброски. Из почтальонки он вынимает сложенную ткань для подстилки, камни для её закрепления по периметру и термос с каркаде.       Вид в итоге получается странный: словно кто-то вдоль тропинки у рельсов пытался устроить временную художественную галерею и сдался на полпути. Ветер треплет угол открытки с силуэтом в тумане, и Бомгю прижимает её более тяжёлым камнем.       — Ну давай, судьба, — бурчит он. — Подкинь мне одного, ну хоть одного покупателя.       Он делает глоток каркаде, слегка морщится, садится на сложенные ноги. Остаётся ждать. В небе самолёт, как ножницы, разрезает местами ещё белые облака (сезон затянувшихся осадков вроде бы закончился пару недель назад, но тяжёлые свинцовые тучи упорно не дают в это поверить), и где-то глубоко в душе всё ещё теплится глупая надежда.       Глупейшая надежда, умноженная на тупость.       Нет, правда, зачем он здесь сидит? Зачем тратит время впустую? Он смотрит на эти открытки, картины и поджимает губы. Небо всё больше хмурится, ветер сильнее холодит кожу, ревёт, отчего открытка с крыльями ночи всё-таки сдаётся и уносится прочь. Бомгю даже не пытается догнать, поймать, вернуть. Только следит взглядом, пока она не исчезает где-то за опорой линии.       Он медленно поднимается — ноги затекли так, что колени едва разгибаются — и замирает.       За два часа ни одного человека. Нет, они приходят, бросают короткие взгляды, будто он выложил не открытки, а раздавленную на рельсах кошку, и как ни в чём не бывало идут дальше.       Они всегда идут дальше.       Для кого он это делает? Для прохожих? Для Кадзухи? Для себя?       Не смешите.       Порыв ветра чуть не срывает ещё одну открытку. Он машинально придерживает край ладонью.       Он же старается. Почему не выходит? Почему его никто не видит?       Он снова садится, замирает, взгляд упирается в никуда. Рядом тихо шелестит скотчем папка, и этот звук кажется таким жалким, что внутри всё сжимается. Может, вся эта мистика и ужасы — действительно перебор? Может, стоит просто начать писать пейзажи: ромашки, одуванчики, солнце — что-то простое и светлое для жителей деревни. От осознания плакать хочется так, что щемит грудь, но организм экономит даже на этом. Пожалел, наверное. Спасибо.       И вот в этом почти-покое, почти-смирении появляется ритм, но не поезда. Шагов.       Шаги всегда проходят мимо. Всегда.       Поэтому, когда тень всё же ложится на ткань с его открытками, а рядом останавливаются ботинки — чистые, аккуратные, без грязи, — он сначала не верит, не смотрит, молчит, ждёт, пока пройдут мимо.       Но шаги не проходят.       — Это… не так ужасно, как твоя манга.       Он вздрагивает, поворачивает голову и смотрит.       Субин.       Снова в солнечных очках.       Почему он здесь?       Нет, стоп.       Откуда он знает про мангу?       — Спасибо за унижение, — честно выдыхает Бомгю, сдерживая раздражение.       — Пожалуйста, у меня докторская по литературе и несколько публикаций.       Так и хочется дать ему в рожу. И этому придурку уже двадцать семь? Ужас какой.       — Интересуешься вампирами? — задаёт вопрос Субин следом.       Бомгю недолго молча смотрит на него из-под ресниц и томно выдыхает:       — Интересуюсь. А вы интересуетесь чужими личными вещами?       — А ты почаще на кухню ходи и там их оставляй.       — Хмф. Я их не оставляю, — раздражённо отзывается Бомгю. — Они… ну, просто мигрируют… По ветру.       — По ветру к холодильнику? Интересная теория.       Субин улыбается. Это раздражает ещё больше, потому что он улыбается так, будто именно этого и хотел — вывести, поддеть. Или просто ему скучно. Богатым, видимо, вообще всё даётся в развлекательной форме.       — Что вы тут вообще делаете? — Бомгю наконец встаёт, отряхивает колени.       — Дела закончились. Теперь подумываю вложиться в твой стартап.       — Мой что?       Бомгю заторможенно моргает. Сразу понятно, что он разговаривает с человеком из совершенно другой вселенной.       — Ну, бизнес. — Он усмехается, взгляд скользит по открыткам. — Маркетинг у тебя отлажен: ткань, камни, открытки… и один преданный клиент.       — Вы не клиент, — настороженно произносит Бомгю, потому что не понимает, зачем человеку из совершенно другой вселенной всё это.       — У меня в руке тысяча йен, — невозмутимо говорит Субин, выуживая из бумажника купюру. — Что ты мне предложишь?       Бомгю кривит губы и смотрит на открытки. Его любимая — «Кровавый танец» — изрядно погнулась, некоторые картины смяты, а одна вообще залита чаем. И всё равно это его работа, его бессонные ночи, а тысяча йен — слишком хорошие деньги, чтобы отказываться. Он аккуратно берёт открытку с мёртвыми деревьями и покосившимися надгробиями, окутанными дымкой — ту самую, которую начал писать после ссоры с Кадзухой. Там есть одинокая фигура между деревьями. Он не глядя протягивает её Субину.       — Вот. Эта. Не знаю почему.       Субин смотрит на неё с полминуты, потом кивает.       — Похоже на меня.       — Нет, это дерево. А оно не делает тупых замечаний.       Субин смеётся, аккуратно выпрямляет уголок купюры и протягивает её. Их пальцы на несколько секунд соприкасаются. Холодные, словно лёд. По сравнению с температурой тела Бомгю чужая кажется слишком резкой, почти болезненной, ненормальной, если уж совсем честно.       — Увидимся дома, художник.       Он разворачивается и уходит. Бомгю всё ещё стоит, сжимая деньги в пальцах, и смотрит, как кремовая рубашка Субина исчезает за поворотом дороги. Потом он опускается обратно на подстилку, кладёт купюру в папку, берёт термос с каркаде и делает глоток.       Тепло.              

第1.3章

                    Сёдзи в комнату снова резко отодвигается. Бомгю даже не вздрагивает.       — Гю-гю! Ты вообще видишь, что на улице? — орёт Кадзуха. — Быстро теплицу закрой! Нам сейчас дверь снесёт.       Ливень барабанит по крыше, словно специально хочет её пробить. Окно распахнуто настежь, холодные брызги врываются порывами ветра, бьют прямо в лицо, и карандаш на бумаге размазывается ещё сильнее. Криптомерии сгибаются под напором, их иголки дрожат и мерцают в каплях. Ветер срывает обрывки газет с крыльца, гонит их по двору, пригибает траву.       — Тебе надо — ты и закрой, — бурчит он, подперев щёку ладонью. Карандаш всё ещё скользит по бумаге, но это лишь жалкое подобие линий, не рисунок.       — Гю-гю! — Кадзуха почти перекрикивает дождь.       — Это ты ухаживаешь за теплицей и огородом, — лениво отзывается он.       — Вот именно! Я за всем ухаживаю, а прибыль и ужин почему-то наши, — возмущается она, картинно вскидывая руки. — Пошёл и закрыл сейчас же!       Сёдзи следом задвигается так, что весь стол подпрыгивает. Сквозняк тут же хватает его листы, вздымает в воздух и разбрасывает; один уносится прямо в окно и исчезает в серой стене дождя. Прекрасно. Минус рисунок, минус терпение.       Бомгю ещё с минуту просто пялится в окно, прислушиваясь к пробивающемуся сквозь дождевой шум тиканью часов на стене. Потом вздыхает, цепляет кепку, шлёпанцы, засовывает руки в карманы шортов и направляется к выходу. Ручка двери поддаётся с трудом, и Бомгю тут же пугается, вскрикивая как резанный.       На крыльце дома сидит Субин.       Субин, который странный придурок. Субин, который сидит на улице в одно и то же время уже третий день подряд. Субин, который тянет указательный палец к пушистому уху Иччи. Иччи, конечно, спит и не знает о чужих потугах. Бомгю бы тоже сделал вид, что не знает. Если бы мог.       — Вы зачем до моей кошки домогаетесь? — сухо бросает он, скрестив ноги и упёршись плечом в косяк.       Субин угрюмо поднимает глаза, смотрящие снизу вверх, и у Бомгю от этого взгляда неожиданно пересыхает во рту — становится так неприятно-приятно. Может, это потому, что под таким ракурсом он выглядит подозрительно привлекательно. Или потому, что у него глаза — бездонные и красивые. Хотя, если честно, скорее потому, что Бомгю чувствует себя выше, а значит, властнее.       — Домогаться — громко сказано, — фыркает тот.       — А что вы, по-вашему, делаете?       — Я люблю кошек.       Иччи, растянувшаяся на коврике у двери, вдруг приоткрывает один глаз, лениво мяукает и фыркает, снова засыпает. Отличная актриса.       — Только вот они не любят меня.       — Неудивительно, — отрезает Бомгю, пока взгляд непреднамеренно мажет по свежим царапинам на чужой руке. — Они обычно чувствуют странных придурков.       Субин хмыкает, отводит взгляд.       — Тогда в целом удивительно, что ты до сих пор со мной разговариваешь.       Бомгю закусывает губу. Был бы шанс, молчал бы. Но нет, язык упрямый.       — И почему же Иччи спит на улице в такой ливень, м?       — Потому что Иччи сама выбирает, где ей спать, ходить и есть. В свободной стране живём.       Тишина. Дождь грохочет. Бомгю прищуривается, поправляет кепку, оглядывает двор, который уже можно переименовывать в болото. И зачем вообще Субин здесь сидит? Бессмысленно же.       — Раз уж сидите тут без толку, — бросает он нарочито небрежно, — идите теплицу закройте.       Субин едва слышно хмыкает, молча поднимается. Его футболка — в отличие от собственной, что хоть немного греет и болтается на плечах из-за размера — прилипла к телу от сырости, волосы ещё больше потемнели, потяжелели, липнут к вискам. И стоит он на крыльце, будто этот непрекращающийся дождь вытачивает его собственноручно, капля за каплей, пока из живого человека не останется только контур. На секунду Субин задерживает взгляд на Иччи, тянет уголок губ и уходит в сторону огорода. Послушный, однако.       Бомгю снова опирается на косяк, но уже головой и сам не знает, зачем ждёт, пока тот вернётся. Кепка съезжает на глаза, щёку тянет к плечу, но он не двигается. Дверь в теплицу звонко хлопает где-то вдалеке — значит, дошёл. Бомгю прикрывает глаза, втягивает воздух и сразу кашляет — запах сырой земли пробирается даже сюда. Иччи, подлая, переворачивается на другой бок, подставляет живот. Он тянет руку и гладит мокрую шерсть, думая, что, может, и правда небезопасно оставлять её под таким дождём. Заболеет же. Он осторожно — боится разбудить — подхватывает Иччи, уже разворачивается, и в шуме дождя вновь проступают шаги.       Субин.       Весь мокрый, плечи опущены, футболка тянется ещё ниже. Надо признать, ему идёт.       — Дай сюда, — хрипло говорит он, протягивая руки.       Бомгю моргает.       — Зачем? Я сам могу.       — Дай, — повторяет Субин чуть мягче, но упрямо. — Я её отнесу.       Бомгю прищуривается, прижимая Иччи ближе к своей груди. Вроде ничего такого, но почему-то отдавать не хочется. Хотя в итоге протягивает, потому что Субина кошки всё равно не любят. Однако Иччи даже не думает сопротивляться: сонно утыкается носом в его мокрую футболку и коротко трепыхает ухом. Отличная предательница.       — Она меня обычно кусает и агрессивно бьёт лапой, — будто между делом бросает Субин, обнимая её.       Бомгю прячет руки в карманы, закатывая глаза.       — Потому что вы странный.       И придурок, очевидно.