for the spilled blood?

                    — Ну и чего вы такие скучные в мой-то день рождения? — Кадзуха опирается локтями о стол, щурится, мимолётно кидая взгляд на поблёскивающий умэсю в стакане. — Гю-гю, налей Субину ещё.       — Субин-сан и так, по-моему, уже добился просветления, — бурчит Бомгю, но всё-таки тянется за бутылкой и неловко наполняет стакан. Не до краёв. Совсем каплю. Ну ладно, немного больше.       Субин принимает и благодарно кивает.       — Субин, а выйдем потом на перекур? Ты куришь? Познакомимся поближе заодно, — спрашивает Кадзуха, по-кошачьи улыбаясь; в её глазах — лёгкое хмельное тепло.       Тот сжимает губы так, что появляются отчётливые ямочки, и слишком спокойно делает глоток.       — Нет, Кадзуха-сан. Не переношу запах сигарет.       — Уму непостижимое разочарование, — протяжно мычит она и что-то делает под столом. — Что ж, тогда позже Иччи мне составит компанию, а сейчас сыграем? — Она резко ставит на стол потрёпанную коробку с картами. — Кто проиграет, тот завтра встаёт в шесть и готовит завтрак на всех вместо меня.       — Это какое-то новое традиционное наказание, Кадзуха-сан? — осторожно уточняет Субин, в то время как улыбка на его лице обещает согласие с любым её капризом.       — Нет, это я только что придумала, — гордо отвечает Кадзуха и начинает перетасовывать карты, ловко щёлкая ими в руках.       — А если проиграете вы?       — Естественно, такого не случится.       Бомгю глубоко и демонстративно вздыхает. Да уж, именно этого ему и не хватало. Он бы сейчас с куда большим удовольствием спал, раскинувшись на полу; или — ещё лучше — сидел напротив окна и рисовал мангу, пока за стеклом тянется вечер; а в идеале — наконец вспомнил, на какой полке видел старую книгу о сверхъестественном, о которой думает уже неделю и каждый раз упрямо забывает.       — Карты отменяются! — внезапно и очень громко решает Кадзуха. — Вы, городские, в картах только мух ловить умеете.       Она с размахом поднимается, исчезает где-то в кладовке. Бомгю хмурится: по-любому сейчас притащит что-то ещё более дурацкое. Возвращается она действительно с сюрпризом — кендамой. Его детской кендамой. С облупившейся краской и тёмными царапинами на шарике, с ручкой, на которой кривым тёмно-зелёным маркером выведено: «НЕ ТРОГАТЬ, ЭТО ГЮ-ГЮ». Подчёркнуто три раза.       — Боже, Кадзу-нэ, ты где её откопала, — шипит Бомгю, будто она достала на него компромат.       — Естественно, там, где ты её бессовестно спрятал, — радостно отвечает она. — Так вот. Кто не попадёт в шарик три раза подряд, тот завтра готовит завтрак. И не кашу какую-нибудь, а нормальный: рис, мисо, яйца и чтобы красиво!       — Почему сразу завтрак? — хмурится Бомгю. — И у Субин-сана наверняка с моторикой плохо. Он из города.       — Я вообще-то играл раньше, — уверенно говорит Субин и принимает кендаму.       Но кто бы мог подумать, что в конечном счёте «лузерами» — так их назвала Кадзуха — окажутся именно Субин и Бомгю (проиграть в игру детства — позор). И Бомгю остаётся только терпеть её восторженные крики и издевательские аплодисменты, поджимая губы.       Через некоторое время готовки и нескончаемых историй Кадзухи на столе появляется ужин: карри с рисом, аккуратные онигири, нимоно в глубокой миске и маленькое пирожное с одинокой свечкой по центру. Скромный набор, но пахнет так густо и пряно, что у любого должен проснуться аппетит.       У любого, кроме Субина.       Тот накладывает себе карри с рисом ровно на дно тарелки — такой мизер, что Бомгю бы даже не стал мыть её после. Берёт стакан с умэсю, подносит к губам и с вежливым лицом делает вид, что всё в порядке.       Вот он. Третий пункт.       К счастью, Бомгю не придурок. Он уже не в первый раз замечает, что Субин просто… не ест. Странно? Да, ещё как. Неправильно? Ну, по-человечески точно не назовёшь.       Для понимания картины: первый пункт — ненормальный режим сна, второй — холодная кожа, и это подтверждается далеко не впервые. Субин может часами сидеть на крыльце ночью или поздно вечером рядом с Иччи, рассеянно водить палкой по земле или читать что-нибудь циничное вроде Чарльза Буковски (Бомгю так ни разу толком и не увидел, что именно), и всякий раз, стоит Бомгю, конечно же, «случайно» коснуться его ладоней, — они оказываются ледяными. Так происходит уже неделю. Теперь вот это. Не ест. Кадзуха сначала сказала: «Может, ему просто не нравится еда? Люди вообще разные бывают», — а затем добавила с ехидством: «Ты ж с детства книжки про всяких тварей читал. Вот и не удивляйся, что теперь под каждым кустом чудовище мерещится». Но Субин-то ни разу не готовил себе еду и ни разу не пробовал блюд Кадзухи.       В смысле это может не вызывать подозрений?       И Субин даже сейчас просто делает глоток умэсю, берёт хаси и… просто держит их над тарелкой как статуя. А карри с рисом вкусное. Его невозможно не есть.       Бомгю косится на него с прищуром, пока в какой-то момент их взгляды не встречаются.       У Субина всё ещё чёрные глаза.       И Бомгю всё ещё слишком хорошо помнит, что там были красные вкрапления.       Впрочем, сейчас важнее то, что Субин положит хаси на стол.       И он действительно это делает.       Оттого Бомгю только поджимает губы. Ну, может, ещё и задумывается, не настало ли подходящее время завести чёткий, аккуратно выверенный список в блокноте. И дело даже не в том, что заняться по вечерам особо нечем; тревожнее то, что, возможно, в их доме обитает самый настоящий психопат. И в случае чего Бомгю без малейших сомнений сдаст подозреваемого туда, куда положено.       Следующим утром он берёт морковь, кладёт её на доску, делает короткий вдох и не успевает даже поднять нож, как Субин молча тянется, перехватывает у него морковь, потом и сам нож. Уже в третий раз. Бомгю моргает, смотрит на него с таким видом, будто тот назвал Токугаву Ёрикуни жалким диктатором (а тот нежный тюльпан, вообще-то).       — А ничего, что вы всё сами делаете? — обиженно спрашивает он.       — Ты просто медленный. — Субин пожимает плечами.       — Ты просто медленный, — пародирует его Бомгю и добавляет с полуулыбкой: — Палец себе только не отрежьте.       Субин не отвечает, режет тихо, ровно. Морковь падает на доску аккуратными оранжевыми кружками. Бомгю глядит на это и чувствует лёгкое раздражение, смешанное с каким-то странным любопытством.       — Хотя, Субин-сан, вы так морковь режете, будто собираетесь кого-то расчленить. Мастер-класс от психопата, да?       — Морковь должна быть одинаковой толщины, — только и комментирует Субин, продолжая работать ножом.       Бомгю закатывает глаза. Прекрасно. Он не психопат. Кулинарный перфекционист. И неизвестно ещё, что из этого хуже.       Он наклоняется, чтобы заглянуть на разделочную доску поближе. Морковь действительно нарезана ровно — идеальная геометрия, точно её шлифовали, а не резали. И от этой безупречности почему-то становится подозрительнее.       Когда доходит очередь до тамагояки, Субин отходит к мойке, и Бомгю наконец-то получает свою зону ответственности. Он аккуратно разбивает яйца в миску, слегка морщась, когда маленький осколок скорлупы падает внутрь. Ловко выуживает его ложкой и кидает в раковину. Венчиком работает медленно, но основательно, потому что спешить в таких делах — признак дилетанта.       И всё это время Субин мельком наблюдает через отражение в стекле кухонных шкафчиков. То есть достаточно, чтобы бесить.       — Ты даже яйцо не можешь разбить, — опять комментирует он. — Ты правда вырос в Японии, м?       Бомгю снова закатывает глаза.       — У меня есть черновик манги, где твой персонаж умирает двадцатью способами. — Очевидная ложь, но тут важно именно наступление без всякой вежливости.       — Господи. Ты всё ещё этим занимаешься?       — Это вообще-то моя самореализация, доброе утро.       — М-м-м…       Вот и весь разговор.       Бомгю шумно втягивает воздух, делает вид, что не слышит, и оставляет тамагояки на Субина. Если этому человеку так хочется всё делать самому — флаг в руки. Сам он отходит к соседней доске, берёт лук и с мрачной решимостью начинает шинковать.       Получается… ну, скажем, куда хуже, чем хотелось бы. Лезвие то цепляется, то отъезжает, оставляя после себя ломкие неровные полоски. Глаза щиплет, слёзы подступают так быстро, что он едва видит, куда бьёт нож. Рука машинально поднимается к лицу, намереваясь стереть влагу, но пальцы предательски соскальзывают. Сталь проходит по коже тонко, но с ощутимым давлением.       — Блять!       Нож глухо падает на столешницу.       — Японский мне по голове…       Кровь проступает сразу на всех четырёх порезах. Больно? Нет. Скорее горячо — невыносимо, обжигающе, словно кожа пытается воспламениться изнутри. Он бросает взгляд на Субина и резко замирает. Тот стоит у плиты, где масло уже начинает сердито шипеть, но ничего не делает и не двигается.       Только маниакально смотрит на кровь.       С таким выражением, что Бомгю почти физически ощущает, как в комнате становится тесно.       — Субин? — Он машет раненой рукой перед его глазами, проверяя, жив ли тот вообще.       Субин совершенно заметно — и пугающе осознанно — делает вдох. Медленный, глубокий, будто втягивает воздух до самого дна лёгких. Принюхивается с такой жадностью, которую невозможно спутать ни с отвращением, ни с простым любопытством. И после этого просто разворачивается и уходит.       — Эй! Мы вообще-то должны вместе готовить завтрак! — выкрикивает Бомгю в пустоту.       Ответа нет.       И это уже четвёртый пункт. Чрезмерная реакция на запах крови.       Теоретически это можно было бы свалить на гематофобию или, в крайнем случае, на банальную брезгливость. Но нормальный человек не тянется вперёд, не втягивает запах крови с таким голодным интересом и не застывает, будто его загипнотизировали. Нормальный — нет. Псих — да. И, чёрт побери, какой-нибудь вампир — тоже, как бы бредово это ни звучало.       Именно поэтому Бомгю всё меньше верит в эти невинные «не ест за ужином» и «спит странно».              

第2.2章

                    Лёгкий ветер переходит по шторам невесомой рябью, заодно цепляет непослушную прядь, выскользнувшую из маленького хвоста на затылке. Рядом стоит коробка с акварелью; карандаш давит на старую мозоль, на свежие порезы на указательном пальце. Перед глазами — лист с начатым наброском манги для двадцать пятой страницы третьей главы. Самурай в доспехах со шрамом на носу смотрит прямо на него с некоторым укором.       Бомгю прищуривается, думает: вставить ли ему нудную тираду о деконструкции жанра или всё-таки лучше сразу шарахнуть метеоритом в череп, разом избавив всех от излишнего диалога?       Злость подспудно тлеет.       На Субина, который каждый божий день обесценивает всё, что он делает, оправдываясь когда-то написанной докторской.       В груди колет неприятное давление, но, как обычно, злость постепенно уходит в скуку, скука — в рисование, а рисование — в ту самую осторожную надежду, от которой Бомгю безуспешно пытается избавиться месяцами.       Парадоксально, но Субин вдохновляет.       Не своими идиотскими выпадами, а внешностью. Та — холодная, заострённая, с чем-то клишировано вампирским в линии скул, в мраморной бледности кожи, в том, как свет из окна неестественно обрамляет его профиль в памяти.       На бумаге уже проступают полутона, когда с улицы доносится стрёкот сверчков: острые клыки Субина впиваются в протянутую сбоку руку — его руку; кожа хранит едва заметные, но жгучие следы укусов; тонкие капли крови медленно тянутся вниз, сливаясь с тенью; взгляд Субина — томный, изнуряюще вожделенный, такой, что прожигает изнутри и не даёт отвлечься.       И Бомгю ловит себя на том, что именно он наделяет его этим, потому что так видит в своих мыслях, так чувствует.       Позже место рисования приходится сменить на кухню исключительно по причине сожрать что-нибудь неполезное и запить всё терпким каркаде. Пока клубы горячего пара поднимаются вверх, с губ слетают ленивые ноты неизвестной мелодии, а карандаш в руке старательно выводит скат черепичной крыши. И вдруг мимолётный холодной прошивает заднюю сторону шеи и позвоночник, отчего Бомгю боязливо замирает. Спустя секунду раздаётся размеренный, почти шепчущий, с той самой характерной язвительностью в интонации голос:       — Ты серьёзно? «Я упал с велосипеда и стал говорящим веером сёгуна»? Название оборжаться можно. Ты правда думаешь, что кто-то будет это читать?       Когда он успел подойти? Ещё и так незаметно. Ненормальный.       Бомгю закатывает глаза, делает глоток чая, после пытаясь не заорать, ибо сделал это по инерции, а каркаде только из-под кипятка.       — Иди, куда шёл, — по итогу бурчит он и зачем-то прикрывает второй рукой бумажку с названием манги.       Субин, конечно, никуда не идёт. Вместо этого деловито обходит стол и упирается ладонями в край, наклоняясь так, что пар от каркаде касается его лица. Взгляд переливается от строки к строке, задерживается на панелях манги.       — Я просто хочу понять, — тянет Субин, в то время как губы медленно растягиваются в ухмылке, — это всё… аллегория, м? Или ты реально думаешь, что читателю интересно, как какой-то бедолага реинкарнировался в веер и теперь обмахивает сёгуна три главы подряд?       Бомгю отрывает карандаш от бумаги, шумно выдыхает через нос.       — Ты издеваешься, потому что завидуешь, — говорит он, не поднимая глаз. — Сам бы придумал хоть что-то.       — А что, — отвечает Субин, — я бы мог. И назвал бы: «Я упал с кафедры и стал линейкой императора». Звучит лучше.       У Бомгю дёргается уголок губ, но он упорно прячет это за показным раздражением, делая вид, что продолжает рисовать.       А после некоторого времени его внимание цепляется за кружку в руке Субина. На треть она наполнена густой, тягучей, почти чёрной в перманентном полумраке красной жидкостью. Слишком похоже на кровь, чтобы не подумать об этом. Бомгю вздёргивает бровь и уже собирается мысленно сделать пометку о пятом пункте в списке, но Субин успевает уловить его задержавшийся взгляд:       — Расслабься, это не кровь, — лениво произносит он и не торопясь делает глоток. — Сакэ с вишнёвым соком.       Он что, мысли читает?       — В три часа ночи, — уточняет Бомгю.       — Творческим людям положено, — парирует тот, качнув кружку так, что жидкость внутри опасно колыхается. — Помогает с вдохновением.       Бомгю беззвучно хмыкает. Карандаш снова касается бумаги, но теперь линии идут мягче. Краем глаза он замечает, как Субин сначала берёт чайник с заваренным каркаде, наливает его себе в сакэ — боже правый, что за извращение вкуса? — и без спешки перемещается ближе. Кружка оказывается на столе, прямо на свободном углу листа, а сам Субин наклоняется, отбрасывая тень на рисунок.       — А ты в курсе, — тихо начинает он, — что редакторы чаще цепляются за додзинси или короткие истории для конкурсов? Ты думаешь слишком масштабно. А заметить про…       — В курсе. Спасибо за самый очевидный совет на свете, — отрезает Бомгю и едва ли не цокает от раздражения.       Ещё он в курсе, что для успеха нужно ехать в Токио, пробиваться в ассистенты к каким-нибудь уже культовым мангакам и там из кожи вон лезть: ночами не спать, стирать ластиком до дыр бумагу, забивать пальцы мозолями и всё равно рисовать, рисовать, рисовать. Но, прежде всего, у него нет денег даже на билет; помимо этого, нет реальных возможностей; и, наконец, сейчас это скорее любительская тема, которая в будущем, может быть, и выстрелит как надо.       Бомгю невольно чертыхается и ведёт линию толще, чем собирался.       — Ты нервничаешь, — негромко замечает Субин.       — Правда? Может, из-за того, что ты дышишь мне прямо в ухо? — рявкает Бомгю, хотя знает, что это неправда, и карандаш только сильнее дрожит.       Субин лениво выдавливает улыбку, выпрямляется, отпивает свою смесь, облизывает остатки с губ слишком… Слишком, да. Ещё и глаза щурит так, будто пытается выжечь из него последнюю каплю терпения. И всего на пару секунд Бомгю кажется, что видит клыки из-за растянувшихся уголков рта и тёмно-красные вкрапления в радужках, поймавшие тусклый свет андона в конце большого стола. Бомгю едва не сплёвывает чай, но сдерживается, вновь хватается за карандаш и выводит резкий штрих, словно пытаясь прогнать отвлекающий жар, что медленно ползёт по коже.              

第2.3章

                    — Книги тебе не музей, перестань рассматривать.       Голос за спиной заставляет мелко вздрогнуть. Книга откладывается в аккуратную стопку; взгляд тут же цепляется за бумаги, которые протягивает Фурухаси.       — Ценники ты какие решил клеить? Вымышленные? — сухо уточняет он. — Держи. — И кладёт перед ним ленту наклеек с яркими цифрами; после собирается уйти, но его останавливает внезапно всплывший вопрос:       — Фурухаси-сан, у вас… э-э… есть книги о сверхъестественных существах? Или вампирах?       Утром Бомгю уже перевернул весь дом вверх дном — вплоть до бабушкиной комнаты, куда обычно старается лишний раз не заходить. И всё равно не нашёл ту самую книгу, с которой когда-то началась его любовь к вампирам, нечисти и всей этой уютной, мрачноватой готике.       Фурухаси скептически приподнимает бровь, скрещивает руки на груди и смотрит, не моргая. Его морщинистое лицо точно задаёт немой вопрос, смысл которого Бомгю никак не может уловить. И что теперь? Оправдаться? Объяснить зачем? Забрать сказанное обратно? Он выбирает:       — У меня в детстве была любимая книга об этом, но я так и не нашёл её у себя дома. — Да, он выбрал оправдания. — А я увлекаюсь мистикой, часто рисую вампиров и…       — Ясно, — холодно и резко обрубает Фурухаси. Бомгю сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Я посмотрю. Если что, принесу. А ты…       Фразу закончить не удаётся: звон колокольчика внезапно прерывает разговор. Фурухаси на мгновение странно замирает, будто… будто уже знает, кто там.       — А ты, Бонкю-кун, иди прими своего первого покупателя.       Бомгю резко замирает и даже вздрагивает от удивления.       — Но, Фурухаси-сан, вы даже не показа…       — Не суть важно́, Бонкю. Иди, я тебе говорю. У меня дела.       И Бомгю уже готов провалиться сквозь землю, когда у прилавка замечает Субина с тем же медленным взглядом, дотошно скользящим по каждому дюйму пространства, будто тот вымеряет его под себя.       — Ты меня преследуешь? — Бомгю подступает ближе, голос вырывается с оттенком раздражения.       — Мир не крутится вокруг тебя, ласточка.       Ласто…       Бомгю едва не давится воздухом.       Что?..       Рот приоткрывается, слова вязнут где-то глубоко в горле. Ну и, может, жар вспыхивает на кончиках ушей слишком сильно, ярко, отчего приходится неловко поправить пряди волос.       — Я тебя смутил, м?       — Завались!.. — шипит Бомгю, снова поправляя волосы, но уже на затылке.       Это возмутительно. В самом откровенном смысле этого слова.       — Зачем пришёл? — решает перейти к делу он, пока его уши окончательно не сгорели.       — Мне нужна книга.       — Очень информативно.       Субин, видимо, фыркает машинально, скользя пальцами по дужке очков и устраивая их поудобнее на темени.       — Меня интересует «Паутинка». От Акутагавы Рюноскэ.       Бомгю моргает, пытаясь вспомнить, есть ли она вообще в наличии.       — Сейчас посмотрю, — бурчит он, направляясь к полкам классической литературы.       Субин зачем-то следует за ним.       Взгляд перескакивает с названия на название, пальцы мимолётно скользят по корешкам книг. И всё бы ничего, если бы не спина, которая буквально горит под прицелом чужих глаз сильнее, чем от любого палящего солнца.       Минуты бродения по рядам проходят, а нужной книги так и не находится, потому на Субина Бомгю поворачивается с жалостливыми, почти щенячьими глазами. Признаваться, что ничего не нашёл, стыдно до костей.       Но, наверное, Фурухаси — его ангел-хранитель. Иначе как объяснить то, что он выходит из-за полок, с невозмутимым лицом протягивает книгу «Тайны загадочных существ» и предельно спокойно произносит:       — Вот твои вампиры.       И почему-то в последующей тишине становится слишком тесно, жарко. Ненормально душно. Бомгю совершенно случайно встречается взглядом с Субином. И становится горячо. Жар расползается по венам, полыхает в ушах, в груди, в самых кончиках пальцев.       — Спасибо, Фурухаси-сан! — Бомгю резко глубоко кланяется, дабы прервать эту звенящую неловкость и непонятные ощущения в теле, и забирает с чужих рук долгожданную книгу. — Наш дорогой покупатель хочет Акутага…       — Да, я слышал, Бонкю.       Бомгю вопросительно приподнимает бровь. Каким это таким образом он слышал?       — «Паутинка» есть только в сборнике рассказов. Интересует? — Фурухаси моментально находит сборник на одной из ближайших полок.       Субин недолго просто поводит глазами по Фурухаси, а потом расплывается в ленивой полуулыбке, что сжимает грудь Бомгю и заставляет сердце биться ещё быстрее.       И оно бьётся, кажется, ещё и стремительнее, когда Кадзуха спустя пару тягучих, безнадёжно скучных дней начинает фразу с: «Раз уж вы всё равно как старые носки в одном тазу…» — ибо Бомгю уже по наитию знает, что ничем хорошим это не закончится.       Примерно через десять минут он уже стоит на крыльце в порванных кедах, объёмных шортах, с красной кепкой, натянутой по самые уши, с почтальонкой через одно плечо и папкой через другое.       «До озера, короче, съездите, — сказала тогда Кадзуха. — А то велики скоро заржавеют. И вы заодно».       «И вы». То есть он и Субин. Как будто они один комплект.       Субин, конечно, отозвался на эту инициативу с таким лицом, словно его позвали пахать на рисовом поле по колено в грязи, но всё равно выходит, хоть и с театральной паузой. И в белёсой, слегка выцветшей рубашке с закатанными до локтей рукавами; его угольные волосы слегка растрёпаны, через плечо болтается небольшая кожаная сумка, а солнцезащитные очки уже как по команде располагаются на переносице.       Бомгю закатывает глаза. И на всякий случай ещё внутри черепа.       Они недолго катят велосипеды по рыхлой дороге, после начинают движение нарочито медленно: дальше асфальт в трещинах, а в ямах ещё лужи с прошлой недели. Над головой тянутся фиолетовые тучи — густые, ленивые, похожие на акварель, в которой переборщили с водой. Воздух странно смешивает запахи: влажных полей, свежескошенной травы, древесного угля от чужого очага и благовоний из храма неподалёку. Бомгю крутит педали с остервенением, ибо что-то в спине напряжено, в животе колет и вообще раздражает всё до жути. Как ветер хлопает футболкой по спине, как папка упирается в рёбра, как Субин спокойно едет рядом и как ветер беззаботно играет в его волосах.       Они не разговаривают, не язвят, даже не обмениваются молчаливыми взглядами. Бомгю не спеша едет за Субином, временами залипая на его широкую спину. Он мог бы снова спросить себя, зачем вообще делает это: наблюдает, анализирует, будто пытается составить досье. Вампирское досье. Глупость, конечно, звучит смешно даже в голове. По заново прочитанной книге (это, оказывается, европейская мифология), вампир — это мертвец, восстающий из могилы, сосущий кровь у живых и насылающий на людей кошмары. Но Субин ведь не такой: из могилы вроде не встаёт, кровь вроде тоже не пьёт, ну, разве что Бомгю кошмарит каждый день.       А если спросить прямо? Выглядит это примерно так:       — Субин, а ты вампир?       — Хотел бы. Было бы легче терпеть студентов, которые приходят на пару в середине лекции.       И в этот момент Субин коротко оглядывается, уголки губ дёргаются в едва заметной улыбке. Жар опять ползёт по венам, педали крутятся сами собой.       А может, он действительно самый обычный человек — просто с небольшим набором тараканов в голове. Вампиров ведь не существует.       — Можешь не ехать со мной, — спокойно говорит Бомгю, когда они наконец добираются до конечной точки.       На самом деле он врёт. Хочет наоборот. Даже не «хочет», а скорее организм требует, чтобы Субин продолжал ехать рядом и дальше.       Тот не отвечает, только слишком несвойственно тепло ему улыбается с кивком, и Бомгю моментально истолковывает это как согласие, отворачивается, тут же добавляет скорости.       Дождь начинается мелкий, неощутимый, однако после холодные капли начинают бить по рукам, голове, ногам. Бомгю не тормозит. Даже когда дождь усиливается и хлещет уже всерьёз. Футболка липнет к коже, волосы мокнут под кепкой, всё мёрзнет, промокает до костей.       Через пару минут они всё-таки тормозят у автобусной остановки. Навес облупленный, табличка кривая, на ней нарисованный вручную ёжик с зонтиком — красота сельского искусства, не иначе. Бомгю прислоняет велосипед к столбу и сдёргивает мокрую кепку. Вода течёт с неё ручьём.       — Ты не промокнешь? — спрашивает Субин вполголоса, небрежно встряхивая волосы.       — А что, переживаешь? — Бомгю криво ухмыляется.       Субин пожимает плечами, зачёсывает волосы пятернёй настолько соблазнительно, что внутри всё предательски ёкает. Потом отводит взгляд, снимает очки.       — За твоё искусство переживаю.       Ой. Точно. Картины!       Бомгю резко спохватывается, скидывает с плеча папку — та мокрая насквозь. Сердце стучит быстрее, пальцы слегка дрожат от холода и нервов, пока он пытается раскрыть её с целью спасти хоть что-нибудь. Сегодня Бомгю собирался пойти на рынок: здесь спрос выше, людей — больше. Но акварель уже расползается, цвета смешиваются в грязный хаос, некоторые листы мокрые до прозрачности. И он правда не знает, как реагировать: то ли орать матом, то ли плакать, то ли закопать себя вместе с этими жалкими ошмётками.       — Всё… — тихо бросает он, будто констатация факта поможет легче принять (не поможет).       Субин без спешки берёт один из рисунков, рассматривает под косым дождём, что задувает внутрь остановки.       — Ну… знаешь ли, может, так даже лучше, — раздаётся его спокойный голос сверху.       Бомгю вскидывает голову. Слишком часто они оказываются в ситуации, когда он смотрит на него снизу вверх. Субин осторожно держит рисунок двумя пальцами за уголок, точно боится, что лишнее движение расплавит остатки линий. Вода стекает по бумаге, оставляя новые разводы, и от этого она кажется живой — дышащей, ускользающей. Чересчур красивое объяснение для того, что, по сути, просто мусор.       Уголок губ Субина чуть приподнимается, размокший лист он отправляет обратно в папку.       — Пошли к озеру, — говорит он и даже не ждёт согласия, направляясь вперёд.       — Что?!.. Зачем?..       Но руки сами по себе уже собирают все рисунки и открытки в папку, а ноги спешно торопятся следом. Как только Бомгю нагоняет его, спрашивает:       — Что ты хочешь сделать?       В ответ тишина.       На призрачно-бледной коже Субина почти отражается фиолетовый оттенок туч. За горами Касимаяри слышен раскатистый гром. Капли падают на озеро и разбегаются кругами, что мгновенно исчезают. Субин подходит к сакуре на небольшом склоне, снимает кроссовки и аккуратно укладывает их вместе с сумкой. Затем оборачивается, медленно подзывает рукой, и Бомгю по неизвестной причине слушается.       — Не говори мне, что ты решил идти в воду? — ошеломлённо спрашивает он, хотя ответ, впрочем, и так очевиден. — Тебе же двадцать семь.       — Возраст что-то меняет? Мне может быть хоть шестьдесят восемь.       Бомгю едва не давится нервным смешком, скрещивая руки на груди. И откуда только такие цифры?       — Я не пойду.       Но Субин даже не слушает, ступает ближе к склону, осторожной поступью спускается и заходит в воду. Лодыжки исчезают, брюки темнеют, цепляясь за ноги.       — Ты заболеешь.       Звучит как оправдание собственному нежеланию последовать.       — А ты слишком боишься, ласточка.       Game over.       Каждое это «ласточка» словно переставляет внутренности местами. Бомгю моментально ненавидит себя за то, что готов ради этого идиотского прозвища снять кеды и полезть в холоднющее озеро.       Но стоит безвольно пустить взгляд по тёмной глади, по каплям, разбивающимся о неё, как вдруг папка летит на землю, сверху ложится сумка, слетают кеды — и ноги уже несутся к воде.       Да, идиотское прозвище отлично работает.       А трава под босыми ступнями холодная и скользкая, прилипает к коже.       — Я передумал, я пойду, — оправдывается он, боязливо ступая в воду.       Та сначала лёгким потоком обдаёт лодыжки, потом поднимается до колен, и вот он уже мнётся напротив Субина почти вплотную. Шум дождя усиливается, зубы Бомгю начинают стучать друг о друга в неконтролируемом ритме. Субин отступает всё дальше, даже не глядя назад. Бомгю следует за ним. Это странно. Но так естественно, будто он всегда должен идти за ним, куда бы тот ни решил направиться. Дно неожиданно уходит из-под ног; холод вползает в каждую мышцу, тянет вниз, но почти фантасмагоричным образом не пугает.       — Почему? — отчего-то шёпотом спрашивает Субин. — Почему передумал?       — Потому что потому.       Отчитываться Бомгю не обязан. За что и получает порцию воды в лицо (не оправдано).       — Эй! — И он неуклюже сгребает воду в ответ.       Волна обнимает чужое лицо, что сразу же морщится, закашливается и смешно фыркает (оправдано).       Всплески в унисон со слабо слышным громом разносятся по округе; к ним со временем присоединяется громкий раскатистый смех. Футболка и шорты уже полностью прилипли к коже, сковывая движения. Субин, откинув мокрые волосы со лба, делает ещё один широкий взмах ладонями — и волна почти достигает груди Бомгю.       — Сдаёшься, м?       — Не дождёшься, — отвечает Бомгю, при этом едва удерживаясь на ногах, когда под ним снова срывается дно.       Они кружат друг вокруг друга — то сближаясь, то расходясь, — и в какой-то миг всё вокруг будто сжимается до странного замкнутого пространства. Смех постепенно стихает. Субин выпрямляется, медленно идёт к нему — господи, зачем он это делает? — глубоко дышит и просто смотрит.       — Ласточка, — произносит он тише, чем шум воды, — я ведь мог бы тебя утопить.       В груди что-то ухает. От страха? От незнания, что сказать в ответ? От его взгляда? Томного, тёмного, почти гипнотического. Бомгю не успевает заметить, в какой момент Субин оказывается опасно близко, опасно ненормально. В какой момент его руки — предатели чистой воды — сами по себе обвивают плечи.       Лёд.       Они холоднее воды в озере, холоднее дождя. Чужие пальцы скользят по спине, задерживаются на лопатках, и сердце начинает стучать так, что уши глохнут.       — Ты дрожишь, — шепчет Субин, наклоняясь так близко, что каждое слово касается кожи.       Голос у него глубокий, такой мягкий, близкий, ниже обычного. И Бомгю на долю секунды представляется, как бы это было, если бы он…       Если бы он подошёл ещё ближе.       Если бы он наклонился.       Если бы…       Стоп.       Стоп.       Возможно, Бомгю вдобавок совершил непомерно огромную ошибку, проведя медленную дорожку до чужих губ, но глаза Субина сделали абсолютно то же самое.       Бомгю точно это видел.       Он резко отшатывается, тут же неуклюже запинается в воде, а пальцы Субина уже несильно впиваются ему в локоть.       — Осторожнее, — произносит он спокойно.       Бомгю раздражён. Вот просто чертовски раздражён этим его чересчур спокойно-непринуждённо-соблазнительно-щекочущим тоном. Что вообще происходит? Почему он не может и слова из себя выдавить?       Есть догадки: просто Субин выглядит так… нереально, когда капли дождя невозможно отличить от капель озера, стекающих по его губам, по зачёсанным назад волосам, по вискам, спускающихся к ключицам да исчезающих под просвечивающей рубашкой, плотно облегающей рельеф груди.       Так горячо с этими тёмно-красными глазами.       Тёмно-красными.       Вампиров ведь не существует. Так почему у Субина такой заворожённый взгляд, глаза затянуты кровавым туманом, а с-под губ неправдоподобно естественно проглядывают клыки? И это уже пункт пять — заключительный.       Глаза и клыки.       Бомгю моргает, пытаясь списать увиденное на отражения воды, на игру света, на усталость, на всё что угодно — только не на реальность.       — Ты… — едва слышно начинает он, но слова застревают глубоко в горле.       — М-м?.. — протягивает Субин, будто действительно не понимает, что происходит, и чуть наклоняет голову; капли с его волос срываются прямо на поверхность воды между ними, расходясь широкими кругами.       — У тебя… — продолжает Бомгю, но уже тянет руку к чужому лицу, оглаживает холодную щёку, прислоняет большой палец к нижней губе (на ощупь она мягкая и почему-то тёплая) и осторожно тычет подушечкой на проглядывающее остриё. — Клыки, — заканчивает он шёпотом, ощущая сильную боль на пальце. Кажется, если надавить сильнее, проступят алые капли крови.       — Не надо. — Субин резко перехватывает его руку, отводит голову, но прикосновение выходит слишком снисходительным.       Бомгю не понимает, отчего лёгкая дрожь пробегает по коже, отчего хочется закрыть глаза и одновременно смотреть, отчего уши снова горят, и он совсем не хочет этого скрывать.       — Ты вампир.       Его утверждение (хоть и планировался изначально вопрос) остаётся без ответа даже тогда, когда они плывут, лениво плетутся по воде к берегу, когда раздеваются — не до наготы, разумеется — и выжимают одежду под успокоившимся дождём; аккуратно приземляются на землю чуть поодаль друг от друга и смотрят на проглядывающие, слегка закруглённые вершины гор. Лёгкий ветер треплет мокрые волосы, холодит кожу, и на этом совершенно обычном фоне бледность Субина в свете редких разрывов облаков кажется светящейся изнутри. И Бомгю даже не знает: ему бежать со всех ног (вариант «вампир реально может его убить» всё ещё никто не отменял), то ли остаться (и тогда хотя бы умрёт как первый человек, официально задокументировавший вампира).       — Начну с оправданий, — вдруг начинает говорить Субин.       Бомгю моментально выбирает остаться. У него тоже есть оправдания: прежде всего, любопытство; помимо этого, он станет первым, кто узнает настоящего вампира; и, наконец, Кадзуха выкусит.       — Во-первых, нет, я не пью кровь людей. Во-вторых, я просто приехал в свой родной город. В-третьих, нет, я не собираюсь тебя кусать, убивать или о чём ты там ещё успел подумать, — на одном дыхании выпаливает Субин и замирает.       Бомгю заторможенно моргает, кивает и изо всех сил сдерживается, чтобы не начать смеяться, ибо уголки губ уже предательски тянет вверх.       — В-четвёртых, я умею считывать поверхностные эмоции и понимаю, что ты сейчас пытаешься бессовестно не заржать!       Бомгю не выдерживает: выдыхает хриплый смешок, прикрывает рот рукой, чтобы не расхохотаться громче.       — Прости, — невнятно бормочет он, всё ещё улыбаясь. — Просто ты реально сейчас как уголовник отмазываешься.       Субин косится на него с выражением, где удивительным образом уживаются лёгкое раздражение и какой-то тёплый оттенок, словно ему приятно, что Бомгю реагирует именно так.       — В-пятых, — продолжает он, — мне, знаешь ли, не так часто приходится объясняться перед теми, кто видит меня… таким.       Слово «таким» он произносит медленнее, чем нужно, с лёгким нажимом.       — А в-шестых?       Нависает небольшая пауза, в которую успевают втиснуться шум ветра и далёкий раскат грома.       — В-шестых… я тебе всё равно нравлюсь.       Бомгю моргает, пытаясь перезагрузиться, а затем резко отводит взгляд к серому небу. Вот это он попал.       — Самоуверенный ты, однако, — бурчит он, но чувствует, как низ живота подло теплеет, и это тепло только сильнее выдаёт субинову глупую — очевидно умноженную на абсурдность — правоту.       Субин чуть усмехается, откинувшись на ладони, и тень улыбки плавно перетекает в профиль. Бомгю сжимает в руках мокрую ткань футболки, пытаясь сосредоточиться на прохладе ветра, но в итоге всё равно ловит себя на желании снова посмотреть: на тёмно-красные глаза, на линию губ, на мягкий изгиб этой чертовски неправильной улыбки.       — Если тебе интересно: в Японии таких, как я, почти нет. Поэтому можешь не бояться, — произносит Субин, перебирая траву в пальцах.       — Серьёзно? Я и не боюсь. — Бомгю морщит лоб, тоже откидывается на ладони.       Субин косится на него, чуть приподняв бровь.       — А должен бы, — тихо замечает он.       — Ну… для меня это скорее подарок, чем угроза. — Бомгю отмахивается рукой, как от комара. — Ты же видел, что я пишу.       — Странный ты, — почти шёпотом произносит Субин после короткой паузы, опустив взгляд.       — Кто бы говорил, — фыркает Бомгю. — Если бы ты хотел скрыть, что ты вампир, то прятался бы лучше, а не сверкал своей бледностью на всю округу.       — Напоминаю, что люди не верят в существование таких, как я.       — Я… допустим, могу поверить. У меня вообще богатое воображение. За счёт чего, кстати, я даже успел составить тебе маленькое вампирское досье.       — Вот оно что… Ты по этой причине на меня так пялился? — Субин хмыкает. — И что же в твоём досье, м? Удиви меня. — Его глаза искрятся настоящим любопытством, и Бомгю не удерживается:       — Ты целыми днями-ночами сидел на крыльце…       — Не целыми, — резво, но безмятежно возражает Субин. — Только с Иччи-ко.       — Целыми! — вскрикивает Бомгю. — Также, поверь, — тебе вообще об этом говорили когда-нибудь? — у тебя очень не по-человечески холодная кожа, — продолжает он. — А ещё ты не ешь и очень резко среагировал, когда я порезался. И вот ладно бы ты смотрел с осторожной боязнью, но у меня сложилось ощущение, что ты сейчас меня сожрёшь. Дальше… красные вкрапления в глазах я заметил ещё в первый день, но подумал, что показалось, а клыки… мельком на кухне — ну и это тоже списал на воображение и угол света.       Субин некоторое время фиксирует взгляд на его глазах с лёгкой улыбкой на губах, затем поворачивается к озеру.       — Впечатляюще, хорошо, — признаёт он.       Бомгю быстро между делом добавляет:       — Дашь рассмотреть клыки поближе?       Чисто для творческого познания. Ничего более.       Наверное.       Субин снова смотрит на него, хлопает пару раз ресницами, открывает рот, закрывает. Выглядит смешно и нелепо.       — И как это связано между собой? — хмыкает он лёгким подрагиваем уголков губ, однако они так же быстро растворяются в пелене серьёзности, как и появились. — Осторожнее с формулировками. Некоторые сочтут за приглашение.       — Так и задумано.       Тишина. Взгляды цепляются друг за друга и не спешат отпускать. Горло пересыхает, и Бомгю тяжело сглатывает.       — Так, ладно… — Он хлопает себя по колену.       Субин чуть склоняет голову и вдруг совершенно серьёзно произносит:       — Хочешь — укушу за мизинец. Говорят, там кровь вкуснее.       Бомгю таращит глаза.       — Что?..       — Шучу, — так же сухо добавляет Субин.       — Ты просто отвратительнейше шутишь, ты в курсе? — Бомгю уже тянется замахнуться на него своей сумкой, но вовремя одёргивает руку. Достаточно же просто напугать, правда? А то мало ли за насилие Субин ещё ночью ему ногу откусит. — Так, ладно… Что там насчёт представления твоих клыков?       — Обычно я показываю их только тем, кого собираюсь съесть.       Бомгю чуть не падает назад.       — Что?!       Едва заметная улыбка на чужом лице даёт понять, что это была очередная шутка, и Бомгю кривится:       — Ты такой очаровательный.       — Это комплимент? Странный ты, — на полном серьёзе произносит Субин.       — Сказал тот, кто притащился сюда из Токио и очевидный сарказм принял за комплимент.       И вот да. Родной город родным городом, но Бомгю бы и под прицелом пистолета сюда не вернулся даже на месяц, если бы ему дали такой выбор.       — Не странно. У каждого есть причины возвращаться.       Бомгю прикусывает нижнюю губу. Спасибо, что не язык, хотя стоило бы. Потому что в голову настойчиво вбивается мысль пожалеть о сказанном. Потому что Субин умеет странно разговаривать: то слишком язвительно и открыто, то слишком меланхолично и закрыто. Поэтому с губ срывается только тихий вопрос:       — И какие же у тебя причины?       — Всё тебе расскажи, — и усмехается Субин так, что ямочки проглядывают на щеках. — У меня здесь семья.       — Подожди. Семья? — удивлённо спрашивает Бомгю, брови взмывают вверх. — Ты же вампир.       — Я обращённый. Раньше как минимум был человеком. И семья, да. Тоже была.