Другой разговор

Гриша медитировал перед полкой с сухариками. Это было одним из любимых его занятий: пока не ограничишь себя выбором, все сухарики вроде бы твои, потому что каждую пачку по отдельности ты себе можешь позволить. В такие моменты Гриша забывал горести жизни и чувствовал себя киношным богачом, которому только что подали меню в ресторане. — Татьяна Андреевна? Здравствуйте! Знакомый голос выдернул Гришу из приятных раздумий и заставил спрятаться поскорее за вертушку с журналами. Мимо процокали каблуки — неповторимый, неумолимый звук, который ни с чем не перепутаешь! — и вдалеке, где-то в районе круп и макаронных изделий, послышался мамин удивлённый возглас: — Елена Михайловна! Гриша вжался в неестественно оранжевые, пахнущие типографской краской груди какой-то звездульки и зажмурился. Мама и Селёдка уже нашли друг друга, их голоса больше не взлетали над приглушённым шумом магазина. Гриша наконец опасливо выглянул из своего убежища. Может, это и не мама была, а какая-нибудь другая Татьяна Андреевна с похожим голосом? Предполагать совпадение в случае Селёдки было бы глупо: не существует других таких каблуков. Гриша короткими перебежками добрался до угла и осторожно высунул нос в проход. Мама и Селёдка стояли на фоне гречки. Селёдка что-то тихо говорила, мама заискивающе улыбалась. Сердце у Гриши упало. В прошлый раз папа пообещал: «Ещё раз на тебя в школе пожалуются — разговор будет другой». Другой разговор — это когда ремнём, как Ваську. Один раз Гриша оказался дома, когда они с папой так «разговаривали», и абсолютно точно знал: он так не хочет. И что папа слово держит, знал. И поэтому из кожи вон лез, чтобы на него больше не жаловались. А теперь получается, всё зря? Селёдка нашла к чему придраться, как Гриша ни старался. Может быть, даже чью-то вину на него свалила, ей не привыкать. Гриша мрачно колупал ногтем ближайшую пачку печенья. Может, это не случайность, что он оказался в магазине одновременно с мамой и Селёдкой? Может, это его ангел-хранитель решил его предостеречь? В ангелов Гриша особо не верил, но лучше ведь так, чем одному против всех. Папа слово сдержит, в этом можно не сомневаться, как и в том, что Селёдка по своему обыкновению сгустила краски. А значит, дома ждёт немыслимое, а значит, домой никак нельзя. Гриша тяжело вздохнул, поправил тяжёлый рюкзак на плече и вышел из магазина, так ничего и не купив. Бежать из дому с бухты-барахты не хотелось. Ни припасов заготовить, ни с котом попрощаться — безобразие, а не побег. Но что делать, если всё вот так? В квартиру зайдёшь — уже не выпустят. Мама, наверное, ещё по пути нагонит, будет полоскать мозги, пока её не сменит папа с ремнём. Гриша испуганно оглянулся и отошёл подальше от магазина, спрятался за мусорными баками, чтобы всё обдумать. Первым делом он выпотрошил рюкзак. Учебники и тетради выкинул — всё равно не пригодятся, в школу беглецы не ходят. Половинку бутерброда и яблоко оставил — будет заначка. Пересчитал деньги, уже не думая о бессмысленных покупках вроде сухариков. Нет, надо на первое время запастись хлебом. Пить воду из колонки, а ночевать… Вот тут Гриша споткнулся, но ненадолго. Ночевать можно под летней сценой! Там же есть дверца, крохотная, но протиснуться можно, залезешь — и сиди себе под трибунами. «На воре и шапка горит, — совсем недавно разглагольствовала Селёдка, расхаживая туда-сюда по классу. — Кто может объяснить смысл этого выражения?» Гриша мог. Вот сейчас — очень мог. Ему казалось, что на него все смотрят, что все знают о его побеге, что вот-вот завоют сирены и налетят машины с мигалками, потому что убежать из дому — это страшное преступление, даже если убегаешь от порки. Нет, не даже, а особенно, потому что наказание надо принимать, а не бежать от него. На эту тему Селёдка тоже любила порассуждать. Под летней сценой было грязно и воняло мочой, сигаретами и ещё чем-то вроде лежалого мусора. Гриша пересилил себя, пролез в дальний угол и сжался в комок, стараясь как можно меньше соприкасаться с реальностью. Высидел недолго, до вечера. Мысленно обживался, привыкал к новой реальности, строил планы на зиму. Потом накатило как-то сразу: ноги затекли, пальцы закоченели, очень хотелось пить, есть и в туалет. Гриша вылез, чтобы разобраться хотя бы с последним, уединился в кустиках, но назад под сцену после этого уже не вернулся. Не смог себя заставить. Там по-прежнему воняло, а вдобавок сделалось совсем темно и страшновато. И не сидеть же всю жизнь среди чьих-то окурков! Гриша побродил по улицам, чуть не купил пирожок в киоске, вспомнил, что экономит, зашёл в магазин за хлебом. Ему уже не казалось, что на него все смотрят. Наоборот — накатило ощущение полной невидимости. Никому не было до него дела, никто не заметил, что он несколько часов просидел под сценой. Наверное, и ангела-хранителя никакого не было. Гриша свернул к парку, доел хлеб, прошёл мимо школы. Ощущение было странным. Не торжественным и слегка волнительным, как когда идёшь на дискотеку, а опустошённым, трагическим. Гриша будто со стороны смотрел на свою безвременно оборвавшуюся жизнь: вот стоит по-прежнему школа, будут продолжать звенеть звонки и распахиваться поутру двери, но Гриша никогда уже в них не войдёт. Стало совсем тошно, тоскливо. Гриша достал было половинку бутерброда, который ему с утра положила в рюкзак мама, и тут же спрятал обратно, чтобы не разреветься. И побрёл по привычной дороге от школы к дому, и вошёл в подъезд, машинально перескочив через надколотую ступеньку, и поднялся на третий этаж. Кот мягко спрыгнул с обувной полочки, оглянулся на Гришу, задрал хвост трубой и ушёл, всем своим видом давая понять, что ни капельки не волновался и не ждал. Васька выглянул из комнаты и присвистнул: — Ну, ты вообще! От мамы уже пахло корвалолом, она кричала и плакала, прижимая Гришу к себе. Папа не кричал. Он молча расцепил мамины панические объятия и взял Гришу за плечо: — Ну-ка пойдём. — Бессовестный! — всхлипывала из-за двери мама, пока папа снимал ремень. — А Елена Михайловна мне тебя сегодня так хвалила!