Возможно

      "Ты меня любила?"

"Любила. Жаль, не смогла донести до тебя."

      "Мэм, с вами все в порядке? Мне стоит позвать кого-то из вашей семьи?" Врач с малым беспокойством в глазах посмотрел ей глаза, держа в руках результаты теста. На бледном лице с капельками пота были видны только глаза, переносица и не до конца сбритые бакенбарды, между делом заметила она. Глаза были светлые, непонятного цвета, то ли карие, то ли зеленые. Усталые.       Она отряхнулась, как промокшая собака и размытым взглядом уперлась на врача, поджимая губы и возвращаясь мыслями в реальность. Пришла в себя и более осознанно посмотрела на короткие ногти в руках, осмысливая что ответить и стоит ли.       "Не стоит. Я одна." Голос звучал сухим, звонким как писк при трении доски и мела. Нахмурившись от собственного звука, она встала со стула и тихо поблагодарив врача, вышла из кабинета, не утруждаясь послушать что пытался ей сказать мужчина с маской после.       В коридоре было шумно. Люди ходили туда-сюда, как заведенные игрушечные машинки. Быстро, стремительно и совершенно не туда, куда нужно. Она усмехнулась, натягивая капюшон на голову. Как будто она в итоге приехала куда нужно.       На улице было прохладно. Ветер был холодным, солнце не выглядывало за облаками, все было серо. Как и ее настроение. Ни хорошее, ни плохое. Похолодало. Девушка крепче вцепилась в куртку и пошла по мокрому тротуару с размытыми следами цветного мела в сторону окраины города, ближайшей остановке.       Встала под крышу, посмотрела в телефоне когда приедет ее нужный автобус и после вытащила тонкие сигареты. Выдохнула дым, наблюдала за его исчезновением и прижала руку к низу живота через куртку. Нахмурила тонкие и светлые брови, бросая недокуренный окурок на мусорку.       Ей двадцать лет, безработная и живет в общежитии, не получает стипендию и учится на одни тройки. Не волонтер, не активист, не староста. Серое нечто с более темными оттенками. Ей стоит сделать аборт.       Сама виновата. Знала, что не стоит доверять словам мужчин, говорила об этом другим, но сама же поверила что он не такой как все остальные.       Она вздохнула, пошарила по карманам в поисках жвачки, нашла ее и начала жевать. Стало кисло, она состроила гримасу и вскоре почувствовала приятный мятный вкус.       Подъехал автобус, она пропустила тех кто выходит и вошла первой, занимая свободное место у окна для пожилых и беременных. Теперь есть законная причина не уступать остальным людям место, усмехнувшись подумала она.       Автобус начал двигаться, завелся.       Женщина смотрела через окно на серые пейзажи, что быстро менялись между собой и думала. О жизни с ребенком, желании воспитывать и присматривать за ребенком, как не сорваться на ребенке, как не воспитать его в нелюбви и как она сможет обеспечит нормальную жизнь им обоим. На мужчину она надежды не возлагала.       При аборте есть шанс образования бесплодия. У неё - практически стопроцентный, учитывая ее нерегулярные месячные и халатность к себе. В принципе, у врача она этого не спрашивала. Про последствия аборта тоже. Просто предчувствие.       Эти крошечные клетки в ее матке, через тридцать две недели станут маленьким человеком. И будет маленький человечек ее последним и первым ребенком. Вот так встал вопрос будущего.       Будет ли она жалеть что не родила? Будет ли жалеть что родила? Стоит ли рискнуть и родить? Стоит ли дальше думать рационально и сделать аборт? У ее матери есть еще два взрослых детин, способные однажды обрадовать новостью о новом человечке в семье. У нее нет причин рожать. И есть причины не рожать.       "Я не знаю, я ничего не знаю и не хочу знать."

***

      "И что вы хотите мне сказать?" Быстро перешел к теме мужчина, наблюдая за другим через декоративные очки. Его собеседник хорошо сохранился для своих лет и седые прожилки на полностью черной шевелюре только добавляли шарма его харизме.       "Кем была твоя мать?" Карие, с незаметными зелеными краплениями по краям радужки и обычные карие глаза цвета черного некрепкого чая.       "Она мертва." Слова вышли из его рта как обычные, обыденные слова не приносящие какие либо эмоции. Он увел взгляд от чужих глаз и посмотрел на облака сквозь панорамные окна. Серые облака, без лучей солнца и с ветром.       "Я знаю. Я хочу узнать какой она была." Голос странный. Как будто осипший. Будто репетировал как сказать эти слова и дал осечку, не ожидав этого.       "Зачем?" Почему он спросил? Он знаком с его мамой? Он ее бывший парень с молодости? До его рождения? Он перевел взгляд с окна на него.       Мужчина хмыкнул, слабо улыбаясь и поднял со стола полный стакан воды. Он не смотрел на него. Его начальник начал медленно крутить стакан, следя за водой. Затем выпил до половины и начал говорить.       "Просто хочу узнать как она прожила жизнь. Что изменилось в ней." Он не поверил. С таким взглядом люди не спрашивают просто так, из-за интереса. По птичьи наклонил голову, слегка сузил глаза и сказал. На проверку.       "Это выходит за грань рабочих отношений." Любимый тон разговора его мамы, слегка равнодушный и подозрительный. Вода в стакане мелко заребела. Лицо не изменилось, изменился взгляд.       Значит, он был знаком с ней до его рождения. Мама ослабила свои дружеские отношения с некоторыми людьми после его рождения, скорее всего его начальник один из них. Его взяли на работу из-за этого?       "Ты точно ее сын." Спасибо, он это хорошо знает, ему уже рассказали чей он сын. Мужчина просто усмехнулся на это, будто услышал что он ответил ему мысленно и поставив стакан на стол, подошел к нему медленными шагами. Как будто он ребенок, к которому тот должен найти подход ради чего-то. Или из-за чего-то.       Он промолчал.       После стольких лет наткнутся на прошлое своей мамы, наконец отпустив ее смерть и попытки узнать ее из слов других. Иронично и смешно.

***

      "Как назовете сына?" С теплой, искренней улыбкой обратилась к ней медсестра-практикантка, нежно держа в пеленках маленького человечка. Она замолчала, бросив умоляющий, по своему мнению, взгляд на акушерку. Ее малыша уже должны были положить ей на грудь, чтобы связь между матерью и ребенком сформировалась. Как говорят.       Старая акушерка неловко подняла уголки губ и устало взглянула на молодую девушку с намеком качая в ее сторону. Та быстро поняла свою оплошность и суетливо подложила ребенка к ней, быстро краснея щеками. А она просто прижала сверток к себе, послушала его дыхание и почувствовала как поднимается грудная клетка.       Чувство облегчения быстро накрыло ее с головой и она силой подавила всхлип, сжимая такое маленькое тело к подбородку. Воспоминания о боли во время родов медленно утихала, она почти забыла ее в своем беспокойстве о жизни маленького человечка. Забыла все маты, все крики и проклятия.       "Витя. Виктор."       Как будто это самый лучший момент в ее жизни. Стало на миг грустно, что он будет ее единственным ребенком. Сколько с того что он будет ее единственным ребенком, столько с того что он будет единственным ребенком в семье. Не будет рядом другого малыша, с кем он проведет большую часть свою жизнь. С кем будет делится секретами, кто будет его прикрывать и сам будет делать это в ответ.       Она смахнула слезу свободной рукой, посмотрела на спящего маленького человечка после истошных первых криков и с новой силой улыбнулась, даже почувствовала фантомное тепло летнего солнца на коже.       "Крылов Виктор Вероникович."

      

***

      "Еще немного и я смогу отдать тебя в дом, Витя." Устало и язвительно пробормотала под нос женщина, убирая разбросанные игрушки в комнате спящего ребенка, предварительно включив белый шум и не закрыв шторы. Благо, она купила мало игрушек так что она быстро закончила с этим. "Меня даже уговаривать не надо, сама добровольно сдам."       Она с гордостью от проделанной работы осмотрела маленькую комнатку и кивнула самой себе, оценив чистоту и порядок на все десять из десяти. Спокойно вышла и закрыв за собой дверь вздохнула, возвращаясь в свою комнату, проводить уборку уже там.       Как же лень убираться в своей комнате. С горем пополам и ленью в придачу, она закончила уборку, выбрасывая мысли о генеральной уборке в дальний угол. Не до него сейчас.       Теперь настали мысли о еде. Что приготовить, что сойдет за первый прикорм ее малышу Вите и что она сможет съесть из первого прикорма, без рвотных позывов. Не хватало ей еще капризов маленького человечка в пище. Ее уже достаточно напугали, чтобы она серьезно и с опаской к этому относилась.       "Если не будешь нормально есть прикорм, я тебе трахеостому сделаю и буду кормить только так."

***

      "Не беси меня, Виктор Вероникович." Сквозь зубы прошипела женщина, раздраженно и от того сильней, намыливала пригоревшую сковороду и не смотрела на провинившегося сына. "Иначе я за себя не ручаюсь."       Поняв, а не услышав высокомерный хмык, она медленно положила немытую сковороду на раковину и также медленно обернулась, используя тот самый мамин взгляд на сыне. Тот сидел, насопившись и нахохлившись как пернатый голубь во время драки с другими птицами, смотрел на что угодно, только не на нее.       Вдох-выдох-вдох-выдох. Своей злостью на неуважение, она только усугубит ситуацию и только принесет вред в вперед идущее будущее взаимоотношения сына и матери. Досчитав до трех, она включила кран и наполнила сковороду водой, чтобы та смягчила налипшие остатки еды.       "Ладно, хорошо. Если ты так не хочешь говорить об этом, то я не буду говорить об этом." Мальчишка еще усмехнулся, победоносно посмотрев ей в глаза. Она почти зарычала, чувствуя текучий жар по венам. "Ты. Я. Бой подушками."       Никто не говорил что Виктор пошел своей импульсивностью в своего отца. О-о нет, он пошел этим в свою мать.       "Ну мама-а. Так нечестно! Ты всегда выигрываешь!" Виктор быстро потерял всю свою спесь и захныкал, как избалованный ребенок. В прочем, он и так избалованный ребенок своей матери. Не хватало только слез для драмы.       "Именно поэтому бой подушками. Нельзя смотреть на свою мать так." Раунд два в пользу старшего избалованного ребенка. У избалованного человека должен родится такой же избалованный ребенок, как говорится. "Проигравший убирает поле боя."       Поэтому ее маленький человечек захныкал, полностью признав поражение. Она усмехнулась, сверху вниз смотря на своего сына, почти полную ее копию.