Вопрос времени

      Первые пять минут я пыталась убедить себя, что всё в порядке. Что это просто другой водитель, который просто перепутал заказ, что сейчас всё прояснится, и я выйду у ближайшего светофора. Но чем дольше мы ехали, тем дальше становился город — фонари редели, шум улиц утихал, и Питер будто растворялся в темноте. — Почти приехали, — оповестил меня незнакомец.       Машина вдруг свернула резко вбок, колёса скрипнули по гравию. Я вжалась в спинку. Рука водителя двинулась куда-то под сиденье. Мы остановились.       Из машины меня вытаскивал уже кто-то другой. Он же нацепил на меня какую-то узкую и тесную шапку, натянув её мне до ключиц. Дышать удавалось с трудом.       Пальцы пытаются ухватиться за ткань, но мои руки перехватывают. Я брыкаюсь уверенно, но когда меня окружают уже трое — деваться некуда. Почему-то я понимаю, что кричать бессмысленно, и потому даже не пытаюсь. — Не дёргайся, — голос водителя возле уха. — Не сделаешь глупостей — останешься цела.       Сердце бьётся где-то в горле. Мир превращается в гулкий хлопок крови в ушах и в горький привкус страха на языке. Меня тащат куда-то в сторону от машины. Снег хрустит под ногами, ветер пробирает до костей. Невидимость оказалась пыткой — не видеть, куда тебя ведут, значит не понимать, когда и откуда ждать боль.       Несколько шагов, потом — ступени вниз. Подвал. Холодный воздух, запах сырости и металла. — Садись, — приказывает кто-то. Будто я могу не сесть, когда меня сажают насильно.       Грубая поверхность, дерево, похоже на венский стул. Сложно сказать сквозь шубу. Я чувствую, как пальцы дрожат, хотя пытаюсь держаться спокойно. Всё тихо. Слишком тихо. Только дыхание — чужое, рядом, со всех сторон.       Шапку сдёргивают одним рывком. Свет бьёт в глаза. Я щурюсь.       Передо мной — трое, те что тащили меня, судя по всему.       Парни около двадцати пяти, плюс-минус пять лет. Поди разбери... Выглядят почти одинаково. Патлатые, одеты в мешковатые спортивки. И только теперь на заднем фоне я замечаю, что водитель сел в угол комнаты. И одет он наряднее. По крайней мере в костюм и тёплое пальто.       — Знаешь, почему ты здесь? — Спрашивает один из трёх уличных мушкетёров.       Молчу. Он приподнимает бровь, будто удивлен, что я не сразу сдалась. — Просто хотим кое-что узнать. И пойдёшь домой. — Отзывается второй.       Я смотрю на него, не мигая. Мой голос, когда я наконец обретаю его, дрожит — но не от страха. — Не знаю. — Конечно, — усмехается первый, уткнувшись в телефон. — Никто ничего не знает. Все просто гуляли себе по городу и случайно пересеклись с Данилой.       Имя звучит как выстрел. Пальцы вновь дёргает. Водитель мгновенно ловит реакцию и чуть улыбается уголком губ. — Вот видишь, — мягко говорит второй. — Его всё-таки знаешь.       Я сжимаю губы, но уже поздно. Ошибку уже заметили. — Где он? — спрашивает первый. — Не знаю. — Когда видела в последний раз? — Не помню. — Что он делал в Эрмитаже? — Что такое Эрмитаж?       Двое переглядываются, третий прыснул, не выдержав абсурдности. Водитель качает головой. — А, не немой всё-таки, — отзываюсь я на смешок самого тихого из них. — Остальные где? Керман? Ксюша?       На имя Кермана мне хочется заорать, но я просто откидываюсь назад, сцепив пальцы в замок. Пусть спрашивают. Пусть пытаются. Я чувствую, что стоит сказать хоть одно конкретное слово — и не выберусь.       Второй обходит меня и останавливается за спиной. — Знаешь, что с ним будет, если ты не скажешь? — шепчет прямо у уха. — Или с тобой. — Не знаю, — нарочито шепчу в ответ. — И знать не хочу. — Не играй в героиню, зайка. Данила уже сделал свой выбор. Тебя в нём нет.       Я смотрю в глаза водителя. — Зато я в своём есть.       Тишина.       На несколько секунд — абсолютная. Даже первый перестаёт клацать по экрану. — Ладно, — вдруг говорит он, — пусть посидит. Может, передумает.       Шапка вновь оказывается на моей голове.       Я слышу шаги — уходят. Потом дверь. Щелчок замка.       И тишина, в которой стучит только моё сердце. Я считаю удары. Один. Два. Три. Сколько продлится ночь — не знаю. Но одно ясно: молчать — единственное, что у меня осталось.       А Данила сейчас крутится в делах. Встречи, короткие разговоры с людьми, которых он уже перестал различать. Подписывает серые бумаги, отдаёт распоряжения, выезжает в одно место, потом в другое. Всё на автомате. День, точнее ночь, работает как механизм — точный, холодный, бесперебойный. Как будто Данила сам — часть машины.       Его телефон регулярно вибрирует в кармане, то затихая, то снова оживая короткими толчками. Даня чувствует каждую вибрацию — будто пульс где-то у бедра, но не достаёт. Убеждает себя, что всё подождёт, что нет смысла в спешке. Он научился откладывать реакцию. Откладывать чувства. Всё потом. Сейчас — дела.       Он снова едет куда-то из центра. В приоткрытое окно тянет сырой воздух, вперемешку с выхлопами и запахом мокрого асфальта. На обочинах — подсвеченные витрины, редкие прохожие, неровный снег, под которым сереет декабрьская крошка соли. Город живёт, а он — просто движется сквозь него.       Данила добирается до знакомого бара. Он сидит за стойкой, а из колонок льётся что-то старое — глухие ударные и гитарный шум, который не раздражает и не радует. Просто фон. На столе — стакан, почти пустой, а телефон переполнен уведомлениями.       Он наконец достаёт его, экран вспыхивает серым светом. Почта, бесконечные чаты, какие-то отметки, напоминания, спам, сообщения без ответа. Он листает лениво, механически, пока не видит конкретный номер.       Керман просыпается медленно. Свет из окна не режет глаза, ведь сейчас середина ночи, но ощущение — будто впервые за долгое время он выспался.       Он переворачивается на бок и видит Ксюшу. Она сидит рядом, волосы спутаны, на коленях телефон, пальцы быстро бегают по экрану. Она улыбается — не ему. — С кем переписываешься? — лениво тянет он, хотя внутри уже что-то кольнуло. — С Даней, — отвечает она просто, не поднимая взгляда. — Ревнуешь??? — мгновенно поймав настроение Кермана спрашивает она. — А должен? — он усмехается, но слишком хмуро для шутки. — Кому должен, тем прощаю, — отзывается Ксюша и, наконец, откладывает телефон.       Он смотрит на неё и думает, что ревность — штука глупая. Они с Даней дружат, у них своя странная динамика, а Ксюша просто общается… Но в горле всё равно что-то цепляет. — Поедем к маме? — предлагает Ксюша, прерывая его мысли. — Ближе к утру, да. Давай. Всё равно надо отчитаться по делам.       Они дождутся утра, неспешно позавтракают. Доберутся до клиники, порадуют маму корзинкой фруктов. Их беседа будет течь легко и непринуждённо, а потом мама спросит: — А Диана как?       Керман и Ксюша переглядываются. — Не знаю, — первым отвечает Керман. — Должна быть дома.       Меня успели перевести в другую комнату, не без шапки на лице. Здесь пахнет деревом и лаком. Слишком чисто, слишком тихо. Окно закрыто жалюзи, откуда пробивается тусклый свет. Стены светлые, без картин. На подоконнике — стеклянная ваза с веткой сухой ели.       На тумбочке у кресла — графин с водой и белая кружка. Слишком пусто, чтобы быть домом. Слишком уютно, чтобы быть убежищем. В голове — тихий гул. Я не знаю, сколько прошло времени. Может, ночь, может, сутки.       Дверь скрипит.       Входит тот самый парень — водитель. Без пальто. С подносом. Ставит его на тумбочку. — Поешь, — говорит он спокойно.       Я не двигаюсь. — Не отрава. Это суп. — В детстве так же говорили. — отзываюсь, заставляя водителя усмехнуться. — Где я?       Он смотрит на меня поверх подноса, потом отворачивается. — Не отвечу. Ты нам тоже ничего не говоришь.       Он кладёт ложку на край тарелки, словно ставит точку. — Данила бы не хотел, чтобы ты умирала с голоду.       Я резко поднимаю голову. — Откуда такие подробности о его желаниях? Знакомы лично?       Парень усмехается, без радости. — Все мы его знаем. Только по-разному.       Он уходит, не дожидаясь ответа.       Я остаюсь одна.              На тумбочке остывает суп, а где-то внутри медленно загорается вопрос: "Кто-то вообще понимает, что я пропала?".