точка омега

в унылости серых будней нет ничего привлекательного. цикличная рутина сменяющих друг друга дней превращает жизнь в замкнутый круг. такой, когда перестаёшь понимать, какой именно сегодня день недели. вторник или четверг? нет, вообще-то, среда. значит, ещё немного — и уже пятница, а там ближе к вечеру можно подумать, что и суббота уже наступила. наверное, так думают те, кто живёт в ожидании выходных дней или грядущего отпуска. люди работают-работают-работают, погружаются в эту пятидневную лужу, чтобы потом на несколько дней выползти в забвенное очарование свободного времени, которое они наконец могут посвятить себе и своим желаниям. и для этого вряд ли найдётся место лучше пенаконии с её захватывающими дух грёзами, такими невероятными, фантастическими, едва ли не сказочными и вместе с тем до жути реалистичными, ведь построены они на костях живых людей. бесцветность обыденности априори мало привлекательна в своей неизменности. однако авантюрина от неё не то что воротит, а по-настоящему тошнит. невозможность что-то поменять — самое отвратительное на свете чувство, и ему претит сама мысль, что он способен испытать нечто подобное хотя бы ещё раз. будничная примитивность означает быть заложником собственного существования. ты не живёшь. потому что жизнь, такая, какой он её представляет, должна быть полна ярких красок, громких звуков и ощущаться на максимуме. только поддавшись искушению азарта и проживая каждый день как последний, можно начать чувствовать. авантюрину нравятся чувства. они яркие. красочные. сбивающие с ног. они выворачивают душу наизнанку, дают понять или потерять себя. испытывают на прочность и помогают затвердеть. они такие непонятные и непостоянные, что хочется ощущать их снова и снова, чтобы уловить эти изменения, определить и переиграть. потому что чувства, гадкие предатели, нередко подставляют. но авантюрину нравится искать в подлости возможную вероятность благоприятного исхода для себя. ведь при наличии даже малейшего шанса получить выгоду уже нельзя говорить о собственном проигрыше. и именно поиск этих лазеек будоражит в нём кровь, подстёгивает внутренний азарт и куражит мозг, потому что неожиданное осознание появившегося превосходства неизменно маячит перед глазами, жалит глаза своей броскостью, точно внезапно пойманный солнечный зайчик в едва разошедшихся свинцовых тучах. вот только есть одна проблема. его уже ослепила чёрно-белая монотонность одного дня, а красок под рукой никаких нет. и в густой серости отыскать просвет просто не представляется возможным, потому что всё слилось в единое пятно. события слились и теперь тянутся-тянутся-тянутся. тик. так. тик. так. он ловит себя на мысли, что моргает в такт секундной стрелке настенных часов непроизвольно, будто бы загипнотизированный. кап. кап. кап. так же неожиданно понимает, что вообще проснулся посреди ночи и уже слышит, как едва слышно, но вместе с тем слишком уж громко капает вода в ванной комнате — а ведь стоило совсем чуть-чуть не дожать кран до упора вниз. тиканье часов, капание воды, едва слышное скольжение тележки горничной в коридоре отеля и периодическое гудение мини-бара, спрятанного в тумбочке, — всё сливается в единую симфонию беспокойной тишины и кажется слишком уж шумным посреди раннего утра. сейчас около половины шестого утра. скоро прозвенит будильник, а потом… кажется, он уже каждое мгновение изучил вдоль и поперёк: от того, в какое время непроизвольно распахивает глаза, и до того, при каких обстоятельствах умудрялся так или иначе заснуть. однако, несмотря на то, что события переменных перманентны, ни одна из них в точности другую не повторяла ещё ни разу. детали меняются. суть остаётся. пуговицы на рубашке администратора в фойе отеля. завтрак, который он заказывает в номер. настроение одних и тех же прохожих. всё так или иначе отличается. но воскресенье застыл в своей незыблемости. совсем не будничный, ведь воскресенье — это пора последних мгновений, которые необходимо прожить ярко, в блаженных фантазиях и радужных грёзах пенаконии, прежде, чем снова вступить в эту унылую череду будничной жизни. и всё же сейчас он по-своему отвратителен. этот серый, монотонный, одинаковый день. в какой момент авантюрин стал его заложником — он даже не понимает. не прощупывается связь. не улавливаются пробелы между событиями, ведь их попросту нет. ничего не даёт ему подсказку, ту самую путеводную нить, которая способна указать верный курс на поиск собственной выгоды. и всё же он готов принимать эти правила до той поры, пока не поймёт, как ему их обойти. загнанный в угол зверь страшится опасности. всё дело в инстинкте самосохранения: хищники излучают угрозу для жизни, и добыча это непременно чувствует. однако авантюрин никакой опасности вокруг себя отчего-то не ощущает. хотя, наверное, стоило бы. и всё же в этом уроборосе воскресенья его ничего не настораживает от слова «совсем». может, он так перманентно спокоен именно поэтому? ну, или потому что это его десятое воскресенье, кто уж тут разберет… в любом случае, он склонен доверять своему чутью на приближающиеся неприятности, ведь это шестое чувство, отточенное до неконтролируемого, подсознательного уровня, не затрубит тревогу без пущей уверенности. но пока инстинкты молчат, а тело подчиняется. и это значит, что хотя бы на данный момент можно и впрямь не слишком уж беспокоиться. или же это сигнал к тому, что беспокоиться нужно было раньше? что авантюрин уже прошляпил все свои шансы и возможности? что ему больше не выбраться из этого водоворота однообразности? в этом воскресенье нет ничего подозрительного, и именно это помогло понять, что что-то здесь не так. именно полное отсутствие ощущения угрозы подтолкнуло к осознанию своего заточения. привыкший к постоянной непостоянности, авантюрин никак не мог взять в толк, почему его обычно неусыпное внутреннее чутьё столь мирно и совершенно безответственно спит. не понимает и до сих пор, ведь он в ловушке. так глупо попал в западню воскресенья и даже не может осознать, что ему теперь делать, чтобы выбраться отсюда. а освободиться отчаянно хочется. потому что в бесцветной унылости воскресенья нет ничего интригующего. кроме самого воскресенья. авантюрин видит его каждый раз. в одно и то же время, в одном и том же месте. каждая их встреча по-серому однообразна, потому что повторяет себя от и до, вплоть до мельчайших подробностей: вежливая отстранённость в голосе, лёгкий излом бровей и застывшая в нечитаемости мимика. воскресенье не прощупать по жестам или скрываемым эмоциям, потому что он, спрятавшийся за стенами напускной благосклонности, гармоничен в своём устоявшемся порядке. и именно он кажется самой неправильной (не)переменной в этой изменчивой цикличности. — какая удачная встреча, господин авантюрин, — он всегда заговаривает с ним первый — ещё один момент, который не меняется из раза в раз. авантюрин пытался предугадать появление воскресенья, нарушить эту устоявшуюся последовательность, но, даже в точности до последних секунд зная, в какой момент тот перед ним предстанет, отчего-то никак не мог его опередить и поздороваться первым. из раза в раз его тело неизменно тяжелело, от того и реагировал он немного погодя, аккурат будто бы откликаясь на приветствие, хотя о чужом присутствии знал заранее. — рад приветствовать, — от улыбки сводит скулы, пока напряжённое горло проглатывает непрошенное «снова». — вы как всегда сияете ослепительнее солнца. вокруг воскресенья и впрямь едва ли не эонов ореол разливается полупрозрачными лучами, и это совсем не из-за золотого гало над головой. сама его аура отдаёт чем-то божественным, а облик точно соткан из эфирного шёлка. ещё и взгляд такой пронзительный, всеведущий, мысли читающий наперёд. воскресенье авантюрину совсем уж не нравится. потому что только рядом с ним не чувствуется ничего: ни страха, ни опасности, ни злости. разве что апатичное равнодушие пронизывает до самого сердца, ведь воскресенье, хоть и блистает подобно отражению заката на водной глади, всё же кажется ему донельзя унылым в своей притворной порядочности. такой пресный, совсем как этот цикличный день. — надеюсь, вы с удовольствием проводите время в стране грёз? — даже его льющаяся через край учтивость не приторная, а совсем уж безвкусно постная. — наслаждаюсь каждой минутой, — театральная вежливость авантюрина тянется, треща по швам и очевидно прослеживаясь в голосе, однако сам он понимает, что его личные эмоции ни к чему не приведут. он здесь ничего не решает. он — раб одной грёзы. заложник воскресенья. и сколько бы изменений не пытался внести, только их диалог останется неизменным. «вот как?» — мысленно вместо главы клана дубов начинает авантюрин. — вот как, — вторит неозвученным мыслям воскресенье с лёгкой поллусмешкой. «рад слышать», — пока авантюрин уже готовится читать по губам озвученное в голове собственным голосом. — тогда, может, вы разделите своё наслаждение со мной? — но слова воскресенья отдаются в ушах звоном разбитого стекла, потому что идут наперекор вызубренному сценарию прошлых встреч. потому что он внезапно вводит в ступор неожиданным отклонением от устоявшихся канонов последних двадцати версий одного и того же дня. воскресенье нарушил собственный порядок поведения. и всё же авантюрин не находит в себе сил отреагировать. наверное, так сказывается его меланхоличное влияние. — и что вы предлагаете? — хотя не поучаствовать во внезапно разыгравшемся спектакле всё же сложно. — для начала, — воскресенье выдерживает короткую паузу, — приглашаю вас в свой кабинет не как важного гостя из списка семьи, а в качестве своего друга. друзьями их назвать язык не поворачивается. воскресенье отполирован до блеска устоявшимися законами. авантюрин же любую мораль готов нарушить в угоду собственной выгоды. — наверное, мне следует гордиться, раз уж довелось получить столь неожиданную щедрость от главы клана дубов, — но смешок, сорвавшийся с его губ, достаточно неоднозначен в своей интонации. ведь авантюрин так до сих пор и не понимает, есть ли у него хоть какое-либо преимущество в принципе. — можете оставить формальности, — дистанция, устоявшаяся внутренними порядками воскресенья, сокращается столь же стремительно, как и щелчок закрывшейся двери кабинета.  — не стоит потворствовать этой напускной вежливости. ведь здесь нет никого, кто мог бы наблюдать за вами. «кроме тебя», — пролетает насквозь беглая мысль. — кроме меня, конечно, — и то ли всё легенды о галовианцах правда, то ли авантюрин и впрямь растерял лицо настолько, что теперь все мысли словно на лбу написаны, но воскресенье словно в душу ему смотрит.  и при этом сам же загоняет в столь парадоксальные, полные отсутствия изворотливости условия.  — вот только передо мной не стоит загонять себя в рамки манер. как я выразился ранее, я хочу стать вам другом. «издевается, что ли?» — хрустя позвонками, авантюрин ведёт шеей в сторону, потому что непрошенный смех пробивается сквозь ещё не павшую до конца маску. — не поймите меня превратно, — ведь каждая новая реплика заставляет его чувствовать сокрушительное давление, будто он — актёр, вложивший в своё представление всю душу, но так и не получивший признания. — просто я думал, что мой жест и впрямь сможет развязать вам руки… видимо, я сильно заблуждался. «во мне или в себе самом?» — проскальзывает шальная мысль, настолько беглая, что едва ли улавливается сетями сознания. и то ли из-за этого, то ли из-за того, что неконтролируемую мрачность авантюринова молчания, приступающего лишь сильнее с каждым новым словом, становится сдерживать всё труднее, между ними повисает пауза. такая неловкая для обоих, она быстро завладевает ситуацией, утвердив господство тишины. — прошу, не зацикливайтесь на моих словах, — воскресенье нарушает её первым. он быстро отступает за тяжёлый театральный занавес своих эмоций, явив на короткий миг тень разочарованной улыбки. — лучше сосредоточьтесь на нас. — вы можете выражаться яснее, — авантюрин старательно тянет уголки губ, хотя желания нет никакого. он устал. хитрить. подыгрывать. пытаться выбраться из замкнутого круга. ведь тут это уже не имеет никакого смысла. в чёрно-белой однообразности всё постепенно теряет своё изначальное значение. — а я думал, вас привлекает загадочность неопределённости, — задумчиво произносит воскресенье. — вы ведь игрок.  — похоже, вы и впрямь ошиблись, — авантюрин не медлит с ответом, тут же впутываясь в разговор. — я – игрок, да. но внутренний азарт подогревает совсем не неопределённость, а именно осведомлённость. привлекательно изначальное знание, что в любой момент ситуация может круто повернуться не в мою пользу. неопределённость же не даёт этого… — но ведь даже сам факт понимания не сильно отличается от его отсутствия, потому что чёткого представления у вас всё равно нет, — перебивает его воскресенье. тц-тц-тц, как непорядочно. — если хотите понять, что я имею в виду, то, может, лучше дадите мне договорить? — прошу продолжайте. — так, как бы вам объяснить, — задумчиво тянет авантюрин и, выждав непродолжительную паузу, вновь заговаривает: — в осведомлённости есть вероятность. тебя либо предадут, либо нет. ты знаешь только это и мысленно готовишься к любому из исходов. придумываешь пути отступления, способы переиграть пока-ещё-товарища или план, как побыстрее извлечь выгоду самому, чтобы предать на опережение. вы оба с самого начала ведёте двойную игру, чтобы быть начеку. согласен, на первый взгляд, особых отличий от неопределённости нет. и всё же у неопределённости есть удивительное свойство пугать людей. и я думаю, вам известно, что страх — самый лучший палач. воскресенье всматривается в лицо авантюрина с пронзительной внимательностью, сохраняя в собственном выражении призрачную доброжелательность. получать его внимание странно и неестественно. настолько ненормально, что авантюрин не знает, как поступить дальше, потому что в момент, когда привычное поведение воскресенья дало сбой, всё стало каким-то неправильным. — согласен, страх — прирождённый убийца, — внезапно отвернувшись к окну, произносит воскресенье. — однако вы не показались мне пугливым человеком. — издержки профессии, — коротко поясняет авантюрин, пожимая плечами. он вновь замолкает в ожидании продолжения диалога или смены русла разговора, если вдруг воскресенье решит и дальше поднимать подобные неудобные темы для обсуждения. нет никакого смысла углубляться в рассуждения о собственных страхах, ведь они друг другу совсем чужие люди. глава клана дубов и менеджер кмм. две унылые фигуры незнакомцев на фоне серой цикличности одного-единственного дня. такого неправильного и откровенно скучного, почти как и сам воскресенье в глазах авантюрина. в нём много ярких деталей — от крыльев, трепещущих в длинных локонах волос, и сияющего гало над головой до пронзительного взгляда, мерцающего точно расплавленное золото рассвета. и всё же сколько ни смотри на воскресенье, внутри он какой-то пустой. наверное, потому что ненастоящий, как и все окружающие его в этой грёзе люди. сначала понять было сложно. менялся оттенок помады у миловидной девушки-администратора на ресепшене. горничная, с которой авантюрин каждое утро сталкивался в коридоре, каждый раз заплетала по-разному волосы. на завтрак никогда не предлагали одно и то же меню. эти и другие незначительные детали менялись из раза в раз. но всё же суть оставалась неизменной. не обновлялся коммуникатор. не приходили сообщения, датированные следующим днём. повторялись приветствия персонала. повторялся воскресенье. — знаете ли вы, как избежать страх? — продолжая рассматривать панораму пенаконии из окна кабинета, вдруг спрашивает воскресенье. — страх не эмоция, а инстинкт. его не получится подавить, так что… — порядок, — о, так это был риторический вопрос? — порядок организован и гарантирует безопасность, из-за чего исключает наличие страха. — вы верите в существование такого порядка? — авантюрин едва сдерживается, чтобы не захохотать в голос. просто смешно. — а вы нет? — зачастую порядок и тирания — это две стороны одной медали. — думаете, я похож на тирана? — отнюдь, — авантюрин миролюбиво поднимает руки, извиняясь, хотя думает, что воскресенье совсем на него и не смотрит. — я думаю, что вы — убеждённый моралист, но вот ваши идеалы… довольно спорные. — в каком это месте? — теперь воскресенье смотрит уже на него, но не прямо. авантюрин ловит его взгляд в отражении стекла, и в медовых лучах заходящего солнца чужие глаза просвечиваются драгоценным золотом ещё ярче. внимательный, устремлённый точно на авантюрина, совершенно пустой взгляд. — мы не знакомы с вами настолько тесно, чтобы я мог судить о чём-либо, и всё же сама концепция страны грёз довольно ужасающая. в пенаконию стекаются люди с разных планет, они воодушевлены возможностью оказаться где-то не здесь, вдалеке от мирской жизни. в этом есть определённая забава, опять же не спорю… — по-вашему, это забава? — по-вашему, вежливо перебивать собеседника? — прошу прощения, продолжайте. — так вот, о чём это я… разве не может быть такого, что, погрузившись в грёзу, в процессе сценарий может измениться и наблюдатель окажется не в сладком сне, а настоящем кошмаре? — грёзы в пенаконии работают на основе желаний, так что не думаю, что подобное возможно. «тогда я, видимо, мазохист», — подобный ответ воскресенья никакой пользы ему, конечно, не принёс. значит, копать нужно глубже. — что это ещё за желания такие? — объединённые общей идеей. краткая простота ответа не способна потушить подожённый фитиль азартного любопытства, зато терпение авантюрина стремительно тлеет. — и в чём же заключается ваша? — почему вы спрашиваете? — из искреннего любопытства. — надеюсь, что так оно и есть, — отражение воскресенья как-то странно улыбается. не то грустно, не то взволнованно, но всё равно как-то пусто, потому что истинная суть улыбки заключена в глазах, а у него они будто бы неживые. — я придерживаюсь мысли о том, что в конечном итоге мои действия должны привести к всеобщему пониманию. — вы одновременно поразительно наивны и самонадеянны. — думаете? — уверен, — честно признаётся авантюрин. — стремясь взять ответственность за целую планету, вы взваливаете на свои плечи тяжкий груз, и, сдаётся мне, он может оказаться вам не по силам. кроме того, вы пытаетесь вмешаться в человеческую природу. люди всегда стремились и будут стремиться к превосходству. кому-то надо быть лучше, добрее, умнее, богаче — они всю жизнь кладут на то, чтобы стать лучше кого-либо. и совсем не важно, будь то человек из окружения или прошлая версия себя самого. состязательность и соперничество заложены в основе человеческой природы, и, к сожалению, её вам не под силу подчинить или переубедить. делиться мыслями с главой клана дубов, одним из известнейших членов семьи, кажется авантюрину чем-то странным и пока ещё не совсем понятным. для него зачастую искренность — крайняя мера, да и там в полупримеси с ложью. однако сейчас, в неизвестности своего положения, предпринимать необходимо уже не крайние, а экстренные меры. честность подкупает многих, а раз уж воскресенье так озабочен планами всепланетного масштаба, то и он волей-неволей должен быть её приверженцем. хотя если смотреть с другой стороны, то воскресенье не кажется лишь одним из многих. он кажется не частью коллективного разума, а его рупором. не голосом, а именно рупором. в голосе заключен изначальный посыл, рупор же является средством воздействия. пока голос пропагандирует, рупор подчиняет. он — лишь инструмент, такой же неживой, каким кажется воскресенье. — чего вы хотите? — авантюрин не закладывает интонацию намеренно. ему интересно, о чём в первую очередь подумает его собеседник, на каком слове сделает акцент. в этом ведь и будет заключаться его ответ. — порядка, — незамедлительно отзывается воскресенье, и сухое спокойствие в голосе тут же подтверждает все предположения авантюрина — хорошо, тогда позвольте задать вопрос по-другому, — он подходит ближе. немного осторожно, но не медлительно, чтобы у воскресенья было меньше времени сообразить, что к чему. и, сократив расстояние до (совсем не)безопасного минимума, спрашивает, сойдя до шёпота: — что вам нужно от меня? — участие, — тихо раздаётся в ответ. воскресенье разворачивается к нему лицом и теперь, в смородиновом мареве заката, рассеянном за спиной, кажется авантюрину не чем иным, как ангелом, что расправил свои обрубленные крылья. — а если я откажусь? — не в моих привычках заставлять кого-либо делать что-то против их воли, надеюсь, вы это понимаете, — фокус внимания сам собой смещается на чужие губы, потому что смотреть ему в глаза с такого ничтожного расстояния просто невыносимо. ведь при близком рассмотрении можно заметить, что они вовсе не золотые, а янтарные с кианитовыми прожилками у самых зрачков. такие необыкновенно сверкающие. совсем как искусственно созданные драгоценные камни. мастерски воспроизведённая подделка. «совсем как грёзы пенаконии», — успевает подумать авантюрин, ещё не разорвав зрительный контакт. умей он читать мысли, то непременно прознал бы о том, как схожи их точки зрения. воскресенье думает, что самое неестественное здесь — это его глаза. такие яркие, но совсем уж неживые, ведь авантюрин и сам кажется чем-то нереальным: весь из себя пёстрый, такой неизменно притягивающий внимание, точно сошедший со страниц сказки, в которые верят только наивные детишки. вот только, думается воскресенью, кажется, он всё ещё тот маленький мальчик, что пытается успеть везде и сразу, чтобы ни в коем случае никого не обидеть. такой жалкий в своём желании привести мир к обоюдной гармонии. — и всё-таки вы умудрились пленить меня, — подавшись ближе, выдыхает на ухо авантюрин. — подумайте над своим положением ещё раз и получше, — мягкие перья его крыльев — такие настоящие-настоящие, совсем уж живые — щекочут мочку случайным касанием. — и, возможно, тогда вы поймёте, против кого пытаетесь играть. авантюрин смотрит на воскресенье и видит в его глазах  собственное отражение. превосходный манипулятор, умеющий убеждать, потому что предварительно осведомлён обо всех рисках. прирождённый игрок с неукоснительной верой в собственную победу. всего лишь ребёнок, лелеющий свои сокровенные мечты. и просто уставший от распрей человек. обычный, в определённый момент сломленный, но ещё не сломавшийся, потому что душа бойца не успокоится, пока тот не достигнет цели, а цель рождается из поражения и закаляет характер кочергой, разгорячённой в печи потерь. авантюрин смотрит на воскресенье и видит себя. — а может быть, — он делает шаг вперёд, наступая, но совсем не угрожая, — я бы предпочёл играть не против кого-то, а с кем-то? — с кем-то или вместе с кем-то? — воскресенье теперь кажется гораздо живее, потому что давит интонациями, играет тембром. даже дыхание его как-то изменилось и теперь уже чувствуется горячим шёпотом, стекающим по лицу. — так ли это важно? — беззаботно усмехается авантюрин. — главное ведь получить от этой лёгкой забавы удовольствие в процессе. короткий довольный смешок. едва слышный шелест затрепетавших крыльев. то ли из-за сомкнувшейся над их головами тишины, то ли из-за того, что расстояние между ними уже ничтожно мало, но все действия воскресенья — такие тихие — кажутся авантюрину громче громового раската. он слышит всё в нём. даже его запах. этот обычно совсем тонкий и почти не улавливаемый шлейф теперь наполняет собой лёгкие: жгучий аромат человеческого тепла, настоящий и живой, но при этом не резкий, а телесный, с кумариновой сухостью. воскресенье даже пахнет сложно, выверенно, как будто не по-настоящему. его хочется узнать. проникнуть ему под кожу. забраться в голову, чтобы догадаться уже наконец, о чём же он думает. ведь, кажется, только разобрав воскресенье до основания, авантюрин сможет хоть что-то в нём понять, а пока воскресенье так и остаётся для него замкнутым кругом. неизменное выражение лица. выдержанный тон голоса. унылая в своей однообразности вежливость. пустые глаза, пленником которых стал авантюрин. он — раб одной грёзы. заложник бесцветно-цикличного воскресенья. — что ж, тогда, думаю, наша игра доставит вам удовольствие ещё не раз, — воскресенье внезапно отстраняется и, подойдя к массивному креслу, усаживается, теперь смотря уже снизу. хотя взгляд у него такой, будто бы смотрит свысока и доминирует именно он. — ведь, как известно, принято растягивать. обидно получить приз так быстро, не так ли? что ж, надеюсь увидеть вас завтра. воскресенье осторожничает. он не привык раскрывать все карты сразу и рисковать без видимой на то причины. порядок исключает риски. но авантюрин совершенно не вписывается в какие-либо рамки. эпатажный и броский, он сразу выделяется из толпы не только своим внешним видом. сама аура вокруг него такая мощная, что невольно настораживаешься. от таких людей непроизвольно ждёшь подвоха. воскресенье — не любитель неожиданных сюрпризов, потому что никогда не знаешь, какой оборот примет дело, ведь сюрпризы бывают приятные и не очень. а порядок исключает двусмысленность. авантюрин же сам словно оптическая иллюзия: хитрый с лисьим прищуром взгляд, интригующая манерность, плутовство в каждом слове. он — лучший актёр в собственноручно возведённом театре. этакое отражение солнца на водной глади — зеркальный, блестящий, слепящий глаз, но вместе с тем ненастоящий, ведь природные самоцветы по обыкновению бледноваты и слегка мутноваты. наверное, поэтому воскресенью так хочется его расколоть, аккуратно и ровно, чтобы потом отполировать и посмотреть, будет ли он так радужно сиять и дальше. авантюрин — идеальный подопытный для порядка. лживый правонарушитель и искусный обманщик, он тем не менее с поразительным успехом избегает наказания. такого хочется перевоспитать, посадить на цепь, подчинить. однако воскресенье — не тиран и не деспот, а лишь страстный приверженец порядка во имя общего единения. он отнюдь не сторонник принуждения, потому что сила в просветлённом наставлении. поэтому он может лишь смиренно ждать, когда авантюрин сам к нему придёт. он ведь обязательно вернётся. но он не появляется. они не пересекаются в фойе отеля. не сталкиваются случайно в коридоре. не встречаются в кабинете. словно предчувствуя все грядущие появления воскресенья, авантюрин мастерски ускользает от него. водит за нос и играет с ним, хотя на самом деле лишь игнорирует и ищет выход. ведь если игра потеряет одного из двух игроков, она должна закончиться, не так ли? бесцветность цикличности мало привлекательна в своей неизменности. и авантюрин не собирается становиться заложником собственного существования. он собирается брать от этой жизни всё. особенно в такой день, как воскресенье. особенно если это его последний день в воскресенье вечности. дне, когда человеку следует с благодарностью думать о наступлении следующего и находить в этой мысли утешение. авантюрин приходит в понедельник. — я обещал вам прийти на следующий день, — с залихватской улыбкой произносит он. — хочу поиграть вместе с вами в одну занятную игру, что скажете?