Чулочки тоже снять мне, дядя?

5am friday morning thursday night far from sleep (5 утра, утро пятницы, ночь четверга, не до сна.) I'm still up and driving can't go home obviously (Я бодрствую и веду машину, очевидно, домой нельзя.) So I'll just change direction cause they'll soon know where I live (Я сменю направление, ведь они вскоре узнают,) And I wanna live (Где я живу. А я хочу жить!) Got a full tank and some chips (Залила полный бак и сняла немного денег.)       Все началось в шестом классе. Пелагея всю свою жизнь вела себя как девушка-простушка. Смеялась вместе с мальчиками над похабными шуточками, с легкостью флиртовала даже с учителями, позволяла катать себя на стареньком темно-вишневом «Восходе», и раньше всех девочек из класса у нее выросла грудь. Казалось бы, очень даже приятная мелочь, но Пеля этого сильно стеснялась. Мать постоянно говорила ей, что она ведет себя легкодоступно, совсем как девушка не очень «тяжелого» поведения. Кричала постоянно, широко открыв рот и показывая ряды отсутствующих зубов:       «После школы на трассу пойдешь работать? Специально сиськи такие отрастила, так еще наружу их постоянно вываливаешь. Если ты залетишь, то я сразу тебя из дома выкину.»       Но ее предостережения никак не помогли. В начале седьмого класса к ним перевелся мальчик из соседней деревни. Как раз в то время по школе пополз слух, что милиция нашла у них в лесу изнасилованное тело маленькой девочки. Хотя этот парень был вполне приятной наружности: теплые карие глаза, спортивное телосложение и высокий рост, идеальный, как будто выточенный богами профиль. Правда, на его голове творился какой-то кошмар, волосы были распушены во все стороны, он был похож на одуван. Ну и закономерным образом, когда учительница представляла его классу, мальчик, с которым Пелагея часто каталась на мотоциклах, чтобы покрасоваться перед ней, пошутил:       «Ванечка, тебя что, током шибануло? У тебя как будто метла на голове».       В тот же момент «Ванечка» послал его на хуй прямо при учительнице. Анна Григорьевна знатно тогда удивилась, и, хоть ей и говорили, что этот мальчик из неблагополучной семьи и за ним нужен присмотр, она не ожидала такого. За десять лет ее тяжелой карьеры никто еще так открыто при ней не матерился, но женщина не растерялась. Прокашлявшись и причесав руками свои светлые, выжженные краской волосы, сказала:       «Новиков, после урока подойдешь ко мне, побеседуем».       Хотя он получил «нагоняй» от отца из-за этой ситуации и простоял два часа на гречке, убивая колени, так что на следующий день долго не мог встать и разогнуть ноги, он все равно привлек внимание одной рыжеволосой девочки, которая притягивала к себе его взгляд. Ее ямочки на щеках в тот самый день запали до самой глубины души, а ярко-зеленые глаза, так и искрившиеся теплом и весельем, отпечатались на подкорке сознания.       Их общение не могло не начаться, слишком уж стереотипный образ отношений создавался. Хулиган и хулиганка, отбитый и отбитая, отличный тандем, который отнес бы их обоих в самую пучину бандитского кошмара. Если бы в жизни Пелагеи не существовала Анфиса.       — М-да, Ваня тогда зажег, пик его тупизма, — усмехаясь, говорит Николай, его глаза внимательно следят за тем, как Анфиса хватает еще одну конфету. — Деточка, ты не лопнешь?       — Не-а, давай уже нести кресло, — говоря это, девушка быстро засовывает фантик от конфеты в карман школьных штанов Коли.       Парень лишь тяжело вздыхает, он уже давно смирился со своей участью мусорки. Они поднимают клетчатое кресло, стоящее прямо под окном, аккуратно проносят через дверной проем и ставят к столу, делая из всех стульев и одного кресла полукруг. Пелагея сидит и, покачивая ножкой, уминает бутерброд, а Влас носится по кухне накрывая на стол.       — Вы чего-то долго, — невнятно бубнит девушка, на ее щеках крошки, а рот едва закрывается из-за крупного куска бутерброда.       — Сперва прожуй, потом говори, и вообще, ты почему Власу не помогаешь? Он вон уже бедный запыхался, — посмеивается Анфиса. Так как конфета все еще у нее во рту и девушка не хочет, чтобы Влас узнал об этом, она прижимает леденушку к щеке. Ее больше смешит не то, что Власию так никто и не помогает, а то, что она прямо сейчас имеет свой собственный секрет.       — Да мы кресло искали, там комната такая, — Коля издает протяжное «ух», — какая. Пока осмотрелись, забыли, зачем пришли, — отвечает на заданный Пелагеей вопрос парень.       — Так, товарищи, попрошу вас сесть, сейчас будем есть отменнейшие булочки, приготовленные по единственному и неповторимому рецепту моей мамы.       — Отменнейшие булочки, — хихикает Пеля, и ее смешок поддерживают Николай с Анфисой.       Влас закатывает глаза и ставит на стол фарфоровую тарелку, ее края позолочены ровной полоской. На ней было расположено аппетитное румяное создание, вылепленное в форме сердца. По периметру можно было заметить множество разных раздробленных орехов, а в центре была выемка с нежно-розовым кремом.       Все ребята тяжело сглатывают, они такие булочки разве что в пекарнях видели, а о том, чтобы кто-то из их «домашних» приготовил такое, даже заикаться не стоило. Отец Анфисы обычный суп еле как сварганить может, девочка с десяти лет готовила не только на себя, но и на него с братом. А вот дедушка Коли хоть когда был в армии, научился готовить, наотрез отказывается прикасаться к кухонным приборам. Утверждает, что каждому мужчине надо уметь варить хотя бы борщ! А то, что Николаю приходилось либо покупать пельмени на свои деньги, либо голодать, дедушку никак не волновало. Ну а мать Пелагеи смогла бы такое приготовить, да, но кто сказал, что она поделилась бы с дочкой — ушла бы на работу к своим подружкам и все б раздала. Все другим, ничего своей дочери, словно девочка ей никто.       Этих маленьких, еще не выросших детишек царапнуло горячее чувство зависти. Всю жизнь они скитались, пытаясь выжить, искали утешение только друг в друге, не могли положиться на взрослых. Поэтому им было больно понять, что невезение — главная часть их жизни. Иначе бы эти дети родились в такой семье, как у Власа. Так больно, так несправедливо, но это была их жестокая мать-жизнь. Она воспитала, дала понять, что следует доверять только друг другу. Когда они спотыкались или оступались, вместо того чтобы утешить, била их, заставляя подниматься сквозь боль, страх, отчаяние, выращивала несгибаемый стержень.       — М-м-м, вкуснятина какая, где твоя мама научилась их готовить? Можешь поделиться со мной рецептом, а Анфисочка как раз приготовит.       — Вот вы с Церинген вроде девочки, а едите как целая орава солдат, — показательно удивившись, сказал Коля.       — С кем с кем? — выкатив глаза, удивляется Влас. По необычному стечению обстоятельств, у учительницы из его прошлой школы была такая же фамилия. И глаза у женщины удивительные, такие он бы никогда не смог забыть.       — Так Анфиска это — у нее папка-то немец, вот она и получается у нас иностранка с замудренной фамилией, — улыбается по-детски весело Пелагея, обнажая свои зубы.       — А, да, действительно интересная, — «Кто она такая, чтобы ей помогать, сама разберется». — Может, фильмец посмотрим? У меня как раз есть новая кассета, папа только позавчера принес, поэтому мы еще его не посмотрели. — весело поиграв своими тонкими негустыми бровями, говорит Власий.       — О-о-о, это дело, молодец, что сообразил, сейчас доедим и пойдем, — хвалит парня Коля. — А кстати, что за фильм-то? Анфиса, жуй медленней, подавишься, не убежит от тебя булка эта.       Девушка, слыша этот порицательный тон, показательно закатывает глаза и для большей драматичности гордо вскидывает подбородок. Парень в ответ громко цокает и закатывает глаза.       «Совсем дети еще. До сих пор помню, как они поругались после того, как бабка Кольки умерла. Анфиса тогда с такими красными глазами пришла, а еще с фиолетовым следом на щеке. Я сразу поняла, что это Коля ее так. Но она до последнего говорила, что нет, просила не делать из него монстра. Любят они друг друга, хотя очень отчаянно и жестоко, причиняя тонны боли», — думает Пелагея, еле как нацепив улыбку на лицо.       — Там чего-то про войну, что ли, папин товарищ, тот, кто кассету отдал, говорил, чтобы женщины не смотрели. Чересчур жестокий. — Парень издает короткий смешок. — Ага, наша мама и похлеще фильмы смотрела, она обожает ужасы и расчлененку.       Договорив, Влас тут же бросается ставить фильм на магнитофоне в своей комнате. По мальчику видно, что он очень рад друзьям, словно к нему домой впервые кто-то приходит. Бегает по комнате, спотыкается о шнуры, которые сам и достал, судорожно перебирает что-то в коробке, стоявшей на шкафу. Найдя то, что ему нужно, радостно вскидывает руку вверх, а потом, торопясь, подходит к телевизору, начиная что-то делать уже там.       — Интересный парниша, да? Как думаешь, Пелагея? — Николай смотрит на девушку, его глаза бегают, осматривая с ног до головы.       — Да вроде обычный, скромный только сильно.       Коля собирается сказать еще что-то, но его перебивает голос Власия:       — Ребята, ну где вы там? Я уже давно всё включил.       Анфиса и Пелагея одновременно поднимаются со стульев, спеша занять удобные места. А Николай совершенно спокойно продолжает сидеть и размеренно пережевывать булочку. Слышно, как за стеной девочки шумно обсуждают, как им будет удобней расположиться на маленьком диване. На кухню заглядывает Влас, парни встречаются глазами, но никто из них ничего не говорит. Коля, положив последний кусок к себе в рот, отряхивает руки, а затем подходит к Власию, все еще не разрывая зрительного контакта. Они словно о чем-то разговаривают, хозяин дома стремительно краснеет, а хозяин ситуации хитро улыбается и похлопывает Власа по плечу. Уже видя спину Коли, парень понимает, что неплохо было бы перенести кресло назад в комнату. Но ему не хватает духа сказать об этом, ведь он замечает, как Николай садится на пол возле ног девочек, устроившихся на диване. Сняв с паузы телевизор, Власий устраивается рядом с парнем.       На экране появляется мужчина пятидесяти лет. На его голове расположилась потрепанная кепка-уточка, из-под которой торчали седые, давно отросшие волосы. Также на подбородке виднелась недельная щетина, которая сильно оттеняла лицо, заставляя выглядеть жутко. Старика окружал лес, который ограничивался редкими стволами сухих деревьев, они качались, шурша своими листьями. Вдруг мужчина открыл рот, его голос разнесся по комнате, и ребята, поерзав, устроились поудобней, готовясь внимать происходящему:

«Вы что

Совсем охерели?

Что зто вы делаете?

Играете?

С кем играете?

С кем? Копаете?

Снова копаете.

Ну, копайте, щенки собачьи!

Недоноски смердючие!

Попрятались?

Теперь не спрячетесь!

Под землей найдут и достанут.

А ну, вылезай! Кому говорю!

А ну, вылезай! Кому говорю!»

It was me and a gun and a man on my back (Там была я, и пистолет, и мужчина за моей спиной) And I sang «holy holy» as he buttoned down his pants (И я пела «Господи, помилуй», когда он расстегивал свои брюки) You can laugh (Ты можешь смеяться) Its kind of funny (Это отчасти забавно) Things you think (То, о чем ты думаешь) Times like these (Такие времена…) Like I haven't seen Barbados so I must get out of this (Словно прежде я не видела Барбадос, мне надо убираться отсюда.)       На середине фильма раздается громкий резкий стук, раздающийся прямо из-за входной двери. Влас резко подскакивает и спешит открыть. Пелагея, до этого спокойно лежавшая на бедре Анфисы, с интересом приподнялась, не сводя взгляда с парня. Из-за стены ей было трудно увидеть, кто пришёл, поэтому она почти свесилась с дивана, и подруга успела ухватить её за рубашку на спине, чтобы она не упала.       На пороге стояло что-то страшное, оно сразу нашло взглядом Пелагею, оскалилось в мерзкой улыбке. В его рту не было ни единого зуба, а губы отвисали. Редкие, давно не мытые волосы были зализаны назад. Лоб покрывали глубокие морщины, а подбородок свисал вниз. Его пивной живот сильно выпирал вперед, придавая мужчине шарообразную форму. Одет он был в черное длинное пальто, из-под которого виднелись светло-коричневые штаны, покрытые снизу пятнами грязи.       — Проходи, пап, ничего, что я друзей позвал? — улыбаясь, говорит Влас.       Мужчина в ответ сыну лишь улыбается и вдруг сильно откашливается, а потом громко сглатывает. Этим он привлекает внимание Коли и Анфисы, их темноволосые макушки одновременно поворачиваются к порогу.       — Ребята, познакомьтесь, это Максим Львович, мой отец. Папа, познакомься, это мои друзья: Анфиса, Коля и Пелагея, — представляя своих друзей, Влас по очереди указывал на них раскрытой рукой. Глаза мужчины заинтересованно всех осмотрели, но сильнее всего они зависли на Пелагее.       — Здравствуйте, — ровным хором поздоровались девочки, Николай напряжённо кивнул.       — Здравствуйте, здравствуйте, ничего, если я к вам присоединюсь, очень уж интересно? — Говоря это, Максим Львович успевает снять с себя пальто и свои рабочие ботинки.       — Конечно-конечно, давайте мальчики вам кресло принесут, — говорит Пелагея, кое-как выдерживая похотливый взор, направленный на нее. По рукам и ногам мерзко начинают бегать мурашки, плечи напрягаются. Она готова бежать, как вдруг на голову ложится рука Анфисы, которая нежно перебирает рыжие волосы. И все проблемы кажутся незначительными, девушка расслабляется и ложится назад на бедро подруги, желая продлить удовольствие.       Николай, слыша фразу Пелагеи, медленно встает с пола, наклоняя голову поочередно к плечам, заставляя свою шею хрустеть. Его глаза пристально смотрят на мужчину, который начинает проходить вглубь комнаты. Быстро подойдя к Власу и хватая его за запястье, он тянет парня на кухню, который даже не пытается сопротивляться.       «Коля начинает мне нравиться», — когда это осознание появляется в голове Власия, он тут же алеет щеками. Его рассудок тут же вторит в ответ:       «Ты знаком с ним меньше одного дня! Это лишь небольшая симпатия. Разочаруешься еще в нем».       — Хватай справа, а я возьму слева, — выводя парня из ступора, говорит Николай. — Давай поторопимся. Ты прости, конечно, но что-то я переживаю за девчонок, твой отец так на Пелю пялится. Мурашки по коже аж бегают.       Влас поджимает губы, его брови сползают к переносице, делая лицо угрожающим. Отец был жестоким все детство.       — Ничего, я сам часто его боюсь. Так что нам правда лучше поторопиться. Он в Афганистане служил, думаю, там и не такими жестокостями они занимались. Давай я тебе потом расскажу, не хочется, чтобы он услышал. От одной мысли о воспоминаниях войны отец приходит в бешенство, ему кажется, что мы вернулись в то время и тот ужас продолжается. Помню, один раз со злости маму по виску кулаком ударил из-за того, что она не хотела дом оставлять.       — У меня дед тоже воевал, да и у Анфисы папа с тяжелой армейской закалкой. Так что понимаю, через что тебе пришлось пройти, — Колины глаза мутнеют от воспоминаний, но он тут же берет себя в руки. — Пойдем, сейчас не время распускать нюни. А то пропустим весь фильм. Yes I wore slinky red thing (Да, я носила облегающее красное белье)       Мой папа всегда твердил, что женщины — бесполезные создания и ими можно управлять как хочешь. Пройдя войну и женившись на одной знакомой военнопленной из освобожденного им концлагеря, у него родился я, Максим Львович Волковинский. Мама почти не разговаривала, чаще всего она вела себя как прислуга в нашем доме. Does that mean I should spread (Значило ли это, что меня нужно было отдать)       Папа говорил:       «Знал ли ты, что, когда мы не могли сдержать себя в руках, мы их насиловали? Трахали так, что потом они не могли найти в себе сил встать, а некоторые вообще не очухивались.       Конечно, первые месяцы все старались сдерживаться, все-таки почти всех дома ждали жены, девушки. Ну а потом стало без разницы, война идет, бесконечно тянется, не переставая, и ты не знаешь, когда ее конец. Часто и друг другу помогали, дрочили, а еще был у нас один парниша, гэйам себя назвал, когда к нам пришел. Так вот мы его спустя четыре месяца службы и натянули хорошенько половиной отряда. Нет, другая половина не то что бы не хотела, им было просто противно от одной мысли о прикосновении к этому мальчишке.       Сейчас чудовищным и бесчеловечным все это кажется, но нам было абсолютно безразлично. Многие посходили с ума и считали нормальным то, что они делали. И пока никто не видел, насиловали немок. Некоторых пистолетом, других гранатами, а остальных оприходовали сами. И заводили романы во взводе, даже почти не спрашивая мнения этих девушек. Начальство закрывало глаза, ведь они сами занимались таким.» For you, your friends your father, Mr. Ed (Тебе, твоим друзьям, твоему отцу, мистер Эд?)       Екатерина всегда знала, что когда у нее появятся дети, она будет готова отдать за них жизнь. Вырастая, девочка никогда не переставала думать о всех детях, окружающих ее, думала, как назовет своих. Когда она отучилась на профессию швеи, долго и кропотливо добиваясь пятерок в аттестате, ей вдруг в голову пришла одна шальная мысль: «Можно прямо сейчас выйти замуж и родить ребенка». Не очень-то девушке хотелось всю жизнь работать в каком-нибудь дешевом универмаге.       Вот так она и встретила Максима Волковинского, парня, который был перспективным студентом, учился на последнем курсе на другой специальности в ее университете. Отношения завязались очень быстро, первый ребенок появился у них уже через полтора года. Девочка, 2566 грамм, ручки были крошечные, глаза черные-черные, так и затягивающие в свою бездну, а на голове малышки росли коротенькие черные волосы.       Катя долго мучилась и выбирала, как назвать ее. Максим и его мать хотели назвать девочку «Вика», но Екатерине это имя категорично не нравилось, поэтому она предложила «Марта». Супруг тут же выразил свое согласие, а вслед за ним, не желая противостоять мнению сына, присоединилась свекровь.       Так маленькая девочка Марта начала познавать мир. В ее воспитании участвовала только Катя, супруг решил оставить все на жену, сам лишь работал. Когда Екатерина была на девятом месяце беременности, он еще учился в университете, поэтому специальность пришлось бросить и экстренно искать работу, не доучившись всего лишь три месяца. Каждый день, кроме воскресенья, он уходил в шесть утра и возвращался в десять часов вечера.       Но такая жизнь быстро утомила Максима, поэтому он по совету (приказу) своего отца отправился воевать в Афганистане.       Война не возвращает людей, они остаются там навсегда. Воюют бесконечно, не переставая бояться. Максим был тем, кто долго не мог вернуться с войны. Он стал похож на отца, орал на уже подросшую Марту, которая его почти не узнавала и не слушалась, бил Екатерину. Девочке исполнилось четыре года, три из которых отца она не видела.       Получив ранения, спустя три года службы его отправили домой. Прострелили ногу. Первые месяцы Максим почти не мог ходить, устраивал истерики совсем как ребенок. Глушил свои душевные раны в алкоголе.       В один из обычных дней мать с ребенком зашли домой и услышали запах газа. Екатерина сперва подумала, что супруг, не выдержав мучений, решил совершить самоубийство, задохнувшись в газе. Но эти сомнения быстро отпали, когда, пройдя на кухню, к ее горлу приставили нож. Длинный, сантиметров примерно двадцать, с задранным вверх кончиком.       «Афганский!» — распознала она сразу. Максим привез его с собой как трофей и хранил под подушкой.       — Сейчас ты вытягиваешь руки вперед, я их связываю и больше тебя не трогаю. Мне нужна только девчонка, — сказал ее муж с оглушительной хрипотцой, такой, как будто не пил жидкости года так три.       — Не трогай ее, она твоя дочь, молю, — в голосе Кати скользит ощутимое физически отчаяние. Она вытягивает свои дрожащие руки. Но мужчина не обращает внимания, быстро и крепко связывает кисти рук женщины и бьет ее ребром ладони по шее. Екатерина тут же валится мешком на землю. Переступает тело своей супруги и поворачивает выключатель газа возле кухонной плиты. А потом идет в коридор.       Марта, ничего не понимающая, хмурится, что смотрится очень смешно вместе с ее неряшливо заплетенными косичками. Глаза девочки сосредоточено следят за приближающей фигурой отца, она вжимается в угол.       Хватая свою дочь за левую руку и таща ее в свою комнату, он чувствует, как Марта пытается вырваться. Но мужчина опрокидывает ребенка на желтый диван-раскладушку и нависает огромной скалой над ней. По ее детскому невинному лицу начинает бежать маленькая слезинка. Сперва он снимает с нее желтый плащик, тот, который мама с дочкой долго и кропотливо выбирали. Следом за плащом рвутся черные теплые колготки с маленькими мордочками котов на обеих острых коленках.       — Как я долго терпел, ты ее копия. Зачем вообще нужно было убивать эту шавку, привез с собой бы да трахал. Катька и слова не сказала б, — пыхтит мужчина себе под нос, пытаясь расстегнуть ремень на своих штанах.       Девочка лежит, маленькие ножки пытаются сжаться вместе, но их удерживает большая мужская рука. Она ничего не понимает, но мамочка говорила ей:       «Если он, папа, будет делать бо-бо, то терпи, он и так много прожил, бедный мой».       — Папочка, а это игра такая? Мне бо-бо, хватит, я боюсь, папочка, — слезливо говорит Марта, не выговаривая половину слов.       — Да заткнись ты, сучка маленькая, вы, женщины, такие все тупые, блядь, — раздраженно говорит Максим, а потом хватает края полосатого светло-синего шарфика, который был завязан на шее ребенка, и тянет их в противоположные стороны.       Изо рта девочки вылетает хрип, маленькие ручки тянутся к рукам отца, пытаясь их остановить. Ножки в неснятых ботинках бьют его в грудную клетку, оставляя грязные следы на футболке.       — Папоч-ка… — вылетает вместе с последним стоном, и глаза закатываются. And do you know Carolina («А знаешь ли ты Каролину,) Where the biscuits are soft and sweet (Где такое мягкое и сладкое печенье?») These things go through you head (Такие вещи приходят вам в голову,) When there's a man on your back (Когда у вас на спине мужчина,) And you're pushed flat on your stomach (А вас кинули на живот.) It's not a classic cadillac (Это не классический «Кадиллак».)       — Анфиска, тащи свою задницу быстрее, нам еще домашку делать, сегодня все-таки не пятница, чтобы отдыхать. — Пелагея громко дышит, впечатления фильм оставил много, хочется поскорее прийти домой и разрыдаться. Флеру очень жалко.       Из-за стены виднеется черная длинная прядь волос, а потом появляется вся Анфиса целиком.       — Коля сказал, что еще посидит, ему Влас что-то рассказать хочет. Правда, когда я спросила, что именно, он посмотрел на меня как на дуру. Сучонок, — говорит девушка, приближаясь к Пелагее, ее волосы и темно-синяя юбка подпрыгивают в такт быстрым движениям.       Хватая свое пальто и теплый шарф, Анфиса видит, что Пелагея решила не завязывать шарф на голове, а просто повесила его на лямку своего школьного портфеля. Быстро одевшись и ничего не говоря, девушка хватает шарф Пелагеи и быстро повязывает ей на голову. Ее руки нежно приглаживают рыжие волосы, которые, наэлектризовавшись, прилипают к внешней стороне шарфа. Потом ее рука аккуратно проходится по щеке одноклассницы.       — Макрисова, эх, Макрисова, — говоря это, Анфиса мягко притягивает школьную подругу к себе в объятья. Пелагея плачет.       — Николай, подойди, пожалуйста, — громко говорит темноволосая девушка, стянув шарф и нежно перебирая рыжие волосы.       Слышатся две пары быстрых шагов. Рубашка Коли уже давно сменила состояние «идеально отглаженной» на «жеванную». А волосы Власа стояли почти на дыбах.       — Мне папа рассказал, что вчера нашли девочку маленькую на лесополосе, изнасилованный и обезображенный труп. Настя Макарычева, дочка нашей русички. Помнишь ее? Завтра придут и будут расспрашивать, кто ее видел, нас с Пелей не будет, передай Анне Григорьевне. Мы в лес пойдем.       — Вот вы опять за свое, мы с вами пойдем. Рот даже не открывай, — быстро добавляет Коля, видя, как начинают шевелиться челюсть одноклассницы, — это не обсуждается. — И как я мог ее забыть, у нее такая щербинка между передними зубами, за километр увидишь и запомнишь навсегда.       — Ладно, мы пошли, — раздраженно говорит Анфиса, опять завязывая шарф на голове Пелагеи. Ее глаза, полные тоски, смотрят на нее. — У нас вообще-то не семь пятниц на неделе, чтобы расслабляться. Коля, не забудь русский сделать, а я математику дам списать.       — Бай-бай, — шмыгая носом, говорит рыжеволосая девушка.       — По-, — не успевает договорить Влас, потому что его перебивает хлопок входной двери.