Под черным солнцем плавятся города.

Май 1918г. Пинск

Вечерний воздух заползал под тонкие рваные тряпки, в которые был одет ребенок шести лет. Он пробирался сквозь шелестящую траву и переступал цепкие корневища, слишком осторожно прижимая к груди два грузных предмета. Холодные, тяжёлые для детских рук. Не еда. Он знал, что если кольца не трогать, гранаты не взорвутся, но всё же нес их с ужасной осторожностью и почтением, словно то могло их как то задобрить. Улыбчивые бессердечные «свои» попросили кинуть их в злых неизвестных «чужих». За родину, за своих, за... да ни за что. Для ребенка это ничего не значило, а эти «свои» даже корки хлеба не дали напоследок. Маленький человек понимал, что шансов выжить у него будет больше, если просьбу не выполнять. И не считая вероятности, он просто двигался тихо-тихо в нужном направлении, подавляя страх от таинственной опасной неизвестности впереди. Там враги. Враги. Звучало как то очень значимо. Наконец, расслышав впереди чужие голоса и увидев редкие пересветы костра в сумерках, он замер в нерешительности, а после перехватил гранаты в руки поудобнее, чтобы не трогать кольца, и шагнул из укрытия к чужому лагерю. Люди у огня всполошились, вскочили, увидев ребенка, но стрелять не решились, хотя круглые трубки орудий грозно упёрлись в его сторону, увенчанные снизу длинными острыми штыками. Незнакомые голоса что то спросили, а может потребовали — он не понял ни слова, но руководствуясь внутренней интуицией, медленно, едва не уронив, положил гранаты на землю перед собой, а после сделал шаг назад, вполовину подняв руки. Спустя внушительную паузу самый смелый из них подошёл, осмотрел гранаты и быстро заглянул под тонкую одёжку в поисках ещё одной бомбы — ребенок недовольно скуксился, показательно отошёл и отдернул тряпки вниз, старательно поправляя, словно не понял шутки. Вражеский солдат рассмеялся, всматриваясь в детское лицо, и обернулся к своим. — А я то думаю, слишком серьезная девочка. Ружья опасливо опустились, и чужая рука коснулась плеча. Что то спросили. Мальчик глупо моргнул, а после тыкнул пальцем в отобранные солдатом гранаты, говоря единственное, что он знал: — Капут. Солдат жалостливо приподнял брови, что сразу было понятно даже ребенку — посмеялся бы, да ничего смешного. Грех и только. — Сам ты капут. — мужчина обернулся к своим и услышал вполне здравый вопрос: — Не проще ли шлёпнуть его, командир? Нам лишний рот не нужен. Сами недоедаем. Действительно здраво — пайков и так не хватало. Приходилось охотиться и перебиваться, чем придется, а тут ребенок. Отпустить нельзя, принять тоже. Уж не съесть ли его самого? Уловив странное напряжение в воздухе, мальчишка обидчиво сложил руки на груди, вновь ткнул пальцем в гранаты и звонче повторил: — Капут! — он даже топнул ногой капризно, — Да мы бы все тут червей кормили, как вы не понимаете? Какие вы глупые! Черные глаза сверкнули чистым раздражением от невозможности получить желаемое сиюминутно. Он устало вздохнул, и было почти слышно, как в маленькой голове вертятся мысли в попытках придумать что то ещё. — Смелый ребенок. И глупый. — палец солдата укорил в знакомом жесте, и ребенок с задержкой отшатнулся, испуганно моргая огромными глазами на несколько непривычно звучащих, но все же понятных сквозь акцент слов. — Я тебя понимаю. Не делай ошибок. Как тебя зовут? Мальчонка виновато заправил за уши лохматые грязные космы, со всем почтением произнося: — Меня зовут Шен. — Командир, ну куда нам его? — Он и так сам сдался, а мы его убьем? Офицер несогласно мотнул головой, не в силах сдержать улыбки: — Чеши больше, я что, не знаю, с каким лицом сдаваться приходят? Не сдаваться он пришел, а торговаться. Да, малявка? — офицерский китель укрыл холодные детские плечи, — Теперь ты мой маленький пленный, Шен. Тот глупо моргнул. Кто то из солдат за спиной улыбчивого зеленоглазого офицера недовольно скривился, требуя убить маленького демона, пока он не съел их еду или не поджёг их лагерь. Улыбка на лице мужчины надломилась в брезгливый оскал: — Катись к дьяволу, он мне нравится. Он не съест конкретно твой кусок. — вновь обратившись к засланцу, он доступным для того образом, с ужасным грозным акцентом предупредил, — А если будешь мешаться, я тебя сам убью. Всё понял? Шен послушно кивнул. Выбора особо у него не было. Зеленоглазый дядя был приятен и на его лице часто цвела непринуждённая улыбка, но быстро пришло осознание, что за фасадом из простодушной доброты кроется нечто ужасное. Такое, от чего весь отряд часто сидел на иголках, предпочитая не нарываться. Угождать главному было лучшей стратегией — тогда и ошибку не заметят, и кусок пожирнее перепадёт. Под крылом офицера было теплее всего, и молодые руки трескались и грубели от постоянной работы, но Шен старался, уловив одну, слишком простую, но верную мысль: любят за что то. И его любили за исполнительность и вредную морду, за редко отпущенное колкое слово среди чужого разговора. Иногда даже выделяли время на маленького помощника, чтобы объяснить, как управляться с ножом и как держать в руках ружье. Подзатыльники гудели до обидного больно, когда не получалось, а если Шен пытался делать чужие нервы, его оставляли без и так немногочисленного ужина. Лагерь редел. Трупы иногда бросали, где лежат, срезая лишь шевроны с формы — для родных. Кровь, вонь и разруха. Ад на земле, в котором маленький человек Шен рос и дышал порохом. Вставали рано. Постоянно куда то шли, и Шен чутко ловил фразы — там наших разгромили, лучше бежать. Лошади ржали взволнованно, когда взрывы раздавались совсем неподалеку. — Улыбаться надо, Шен, улыбаться. — офицер жестом указал на свое лицо, показывая, как надо, но у Шена не получалось, — Не хмурься. В конце концов, мужчина лишь хлопнул рукой и рассмеялся, отмечая, что Шен в этом совершенно безнадёжный — с каждой попыткой его улыбка казалась все более ядовитой. — Демон, а не ребенок. Хочешь жить? Улыбайся. Молодец. Просто прелесть. Болтай поменьше, у тебя ужасный акцент. И Шен молча скалился, иногда пытаясь выпросить каплю нежности — ластился под грубую руку, а та всё отталкивала, иногда ему даже грубили больным знакомым словом, и в конце концов он перестал просить. Если офицер Ир в духе, он сам позовет и чутка потреплет по голове — нужно было только ждать. Стараться и ждать, безапелляционно веря, что тот обязательно вернётся из очередного сражения живым. Всё умрут, все истекут кровью и мертвенно посинеют, но он вернётся. Он выживет. Он сильный и смелый. А руки всё гнули холодящие от нервов пальцы, пока Шен мышью хоронился в лагере, слушая далёкие хлопки выстрелов и взрывы.

*

— Болит? — спросил он, глядя, как офицер поджимает перемотанную руку, управляясь с лошадью одной рукой, но тот словно не заметил сказанного, и тогда Шен переспросил на немецком, — Больно? Копыта проминали сухие жёлтые листья. — А как сам думаешь? — Шен нахмурился, не разбирая некоторые фразы, и хотел было повернуться назад, чтобы рассмотреть лицо, понять смысл по излому бровей и чётче очерченным морщинам, но его остановили, — Не вертись, ты упадешь с лошади. — Куда мы идём? — В Брест. Там нас подберут и, может быть, подбросят домой. Если мост цел. — подумав, он всё же напомнил, — Там, куда мы едем, на русском разговаривают только враги и переводчики. А ты не похож на переводчика. Шен поджал губы. За несколько месяцев в огне войны он стал стесняться своего голоса — солдаты косились, стоило произнести хоть слово, вечно поправляли, стыдили и высмеивали, заставляя по десятку раз повторять одно и тоже, словно не понимали! А офицер Ир видел это и молчал, вообще не собираясь останавливать эту пытку — только гаркнул обвиняюще, когда мальчишка поддался на провокации и почти потерял над собой контроль. А после всё продолжилось. — Молчи и улыбайся. За контуженного сойдешь. Доберёмся, познакомишься с моими. Ты им понравишься.

***

Август того же года. Франкфурт

— Что за девку ты притащил?! Сколько баб ты успел перетрахать, пока я надрывалась, чтобы прокормить наших детей? Не понравился. По крайней мере, не сразу — Шен рассматривал стоящих перед ним близнецов, что были старше его на четыре года и похожи, как две капли воды, а чужая жена за дверью ревела и кричала, пока не начала кашлять кровью. — Ты думаешь, я не знаю, чем вы там обычно занимаетесь, на своем ебаном фронте?! — Успокойся, прошу тебя. Позже оказалось, что у чужой жены сам по себе характер был крайне специфичный, и громкая импульсивная ругань не мешала ей заботиться обо всех, никого не выделяя и не ущемляя, но впечатление было оставлено — Шен боялся ее, даже когда она слегла с гнойной ангиной и стала похожа на живой труп. — И правда на девку похож. — Шиан сощурил зелёные глаза подозрительно, и сестра тут же толкнула его, безапелляционно заявляя: — А ты тоже девка! Девка, девка, и рожа смазливая! — Большей девкой чем ты, я не стану! Близнецы ругались и мирились, вечно испытывая терпение друг друга, отражая поведение родителей, и с ними было ещё сложнее, чем с офицером Ир и его женой — те просто требовали, Шен с недовольной мордой просто исполнял, пусть и понимал, что от него хотят местами неправильно. А как реагировать на Шиана с Рурет он не знал. Те манили его в свои игры, обманывали и сбрасывали на него свою работу. Дёргали, оскорбляли, извинялись и снова дёргали, пока что то внутри не треснуло — лопнуло терпение. Фингал под глазом Шиана того не успокоил, наоборот, лишь раззадорил, но все же, он стал осторожнее. А Рурет, развлечения ради, объединилась с названным братцем против родного, но после быстро ушла в нейтралитет, поучая то одного, то другого, что они теперь семья и вообще то не должны ругаться. Шен скалил зубы в ответ на издёвки, стоически справляясь со всем, но самым больным ударом от Шиана стала не сброшенная работа или колкие замечания о девчачьей внешности, а простая фраза, зашедшая в детскую грудь, подобно ядовитой игле: — Ты разговариваешь, как предатель. Лучше молчи. Акцент. И Шен действительно прикусил язык, не зная, что на это отвечать, но после небольшой борьбы с самим собой пришел к глубоко уважаемому, любимому властному офицеру, слегка стыдливо требуя что то сделать с его речью. В Германской империи царил хаос, разбои и безработица, но всё же, дважды в неделю к Шену приходил мужчина, чтобы работать над его произношением, письменностью и чтением, что к его возрасту была абсолютно нулевой. «Делайте всё, что потребуется для результата» — сказал любимый офицер, и закрыл за ними дверь. Шен как то сразу понял, что лучше быть старательным и усидчивым, но сделать с собой мог немного — от осознания собственной беспомощности хотелось выть, а крючки символов мутно плясали перед глазами. Хотелось бросить, ляпнуть, что он больше не может, не хочет ничего исправлять, но дороги назад ему не оставляли. Выбора было всего два: или учиться добровольно, или тоже учиться, но уже с дрожащими руками. Тонкая розга больно кусала запястья, оставляя на нежной коже красные полоски и цветные синяки за любую ошибку. Оставалось лишь напоминать себе, что сам попросил об этом, и терпеть, крепко сжав зубы. Учитель украдкой посмеивался, как у старательного ученика с каждой минутой урока все более темнеет лицо, но тот покорно выполняет всё, о чем просят, лишь иногда теряя вовлечённость в происходящее. Шиан вообще был ужасным братом. Рурет с ним как то справлялась, но Шен, слабые места которого однажды уже нащупали, вечно терпел бедствия, не пытаясь молить о спасении. Эти хитрые зелёные глаза... они были у всех. Только страшный живой труп чужой жены скользил дымчатой серотой во взгляде, когда та замечала вошедшего к ней Шена. Она была красива, раньше, но годы уже брали своё, убивая ее медленно, давая погрузиться в процесс. Она умирала раньше времени. Слишком рано для такой, как она. — Девчонка... Иди сюда, девчонка. — тонкая сухая рука тянется к лицу, и Шен склоняется, давая ощупать белую кожу щек, ещё кругловатый детский нос и темные волосы. Палец трет меж бровей, пытаясь разгладить морщинку, но безрезультатно, — Всё хмуришься, девчонка. — Я не девчонка. — возразил Шен, стараясь звучать верно, и с губ женщины тут же сорвался хриплый смешок. — А то я не знала. Рури только о тебе и говорит. Спустя долгую паузу, женщина всё же решилась и тихо прошептала, словно слова резали ей язык: — Красивый ты. Шен. И тогда в груди что то ухнуло, треснуло, будто старая хлопковая тряпка была порвана за ненадобностью, и мальчишка поймал себя на мысли: «Не люби меня. Просто береги меня вечно, грозное властное создание». Длинные и темные волосы обтекали плавные изгибы костлявого тела. Женщина с трудом стояла на ногах, ее кожа была холодная и сухая, в неясных мелких пятнах, но она была такая... высокая. Она вызывала страх и трепет, какой возникает, когда видишь до ужасного дорогую лошадь. Растопчет — не заметит, но видеть ее было таким счастьем, что то было сущей мелочью. Она отпихивала чужие руки и гневно кривила губы, если ей что то не нравилось. Офицер Ир всё ходил вокруг да около в попытках уговорить ее пить лекарства и нормально питаться, а она лишь курила в окно и улыбалась украдкой едва-едва, когда чужие нервы давали трещину. Шен любил её. Она поправилась, но так и осталась ужасно болезной, хотя раньше, по рассказам, была очень крепка. Годы брали своё, и она держалась, пока муж был на фронте, а после его возвращения тело будто расслабилось, решив, что больше можно не держаться. Всё, хватит. Она свое отпахала.

*

Август 1920г.

— Ты должен быть полезным. Иначе отец вернёт тебя, откуда принес. — Шиан сложил руки на выпяченной груди, силясь выглядеть солиднее, — Иди. — А ты? Ты не пойдешь? — А меня он и так не выкинет. Что то внутри счастливо свернулось, когда в сером взгляде младшего братца скользнула горькая зависть. — Я не хочу, чтобы меня выкидывали! — Тогда делай. Мама любит яблоки. — Шен втянул воздух сквозь сжатые зубы, засунул собственную гордость куда подальше и просто послушался глупого требования. Не впервой. Просто залезть в чужой сад и набрать яблок. Просто. Шиан знал, что не смотря на все внешние обстоятельства, Шен всё же как то внутренне сопротивлялся воровству, и заставлять того делать то, что ему не нравилось, апеллируя семьёй и долгом доставляло ему какое то извращённое удовольствие. Изматывать его, доводить медленно, пока сам не подумает о том, чтобы сдаться, пока серые глаза не засверкают от подступающих слез. Не просто мучать его. Управлять им. Душить его. И вот, восьмилетний, похожий на очень злую угловатую девчонку, Шен сматывал волосы в шишку и лез через забор с тряпичной сумкой в руке, пока старший для вида стоял на шухере, на деле совершенно не планируя помогать. — На дерево лезь. На земле невкусные. Шен скривил губы и полез. Цепкие пальцы ловко хватали ветки, подтаскивая тонкое тельце выше в гущу ветвей. Яблоки падали вниз от любого движения, и мальчик почти не двигался, чтобы не качать дерево, пока выбирал наилучшие плоды. Когда сумка была наполнена, он принялся спускаться, и из ниоткуда на него выскочила с диким лаем ранее не заметившая его дворовая собака. Шен мигом залез обратно на дерево. Шиан оглянулся на шум из за забора. — Сейчас кто то придет! Помоги мне! Раздражённо оглянувшись и подавив первый порыв бросить этого дурака здесь, он всё же посоветовал ему: — Лезь по ветке сразу на забор. Быстро! Привыкший выполнять четкие требования, Шен сделал, как велели, и с ужасом обнаружил, что план не рабочий — своими маленькими ручками он просто не дотягивался с ветки до забора. — Шиан, я не могу, тут далеко! — Можешь. — прикрикнул братец, корчась от громкого лая, — Быстрее! — Я не могу... Растерянный демоненок Шен быстро собрал мысли в кучу, решая — раз этот план не работает, значит должно быть другое решение. Например, остаться на дереве и быть пойманным хозяином участка на воровстве, а после застреленным. И это звучало в юной голове так ужасно, что на чистой панике, Шен встал ногами на ветку и прыгнул с нее на забор, уцепился и пнул злющую псину по лбу ботинком. Пасть клацнула сама о себя, и мальчишка чертыхнулся за забор, тут же растеряв почти все яблоки и порвав вязанную кофту. Шиан ухватил его за плечо, вздернул на ноги и быстро утянул за собой: — Брось, бежим! Двое умчали по улице и скрылись за поворотом, слыша за спиной гневные крики и лай потревоженных собак. Шен шумно хватал ртом воздух, пытаясь прийти в чувства. Он вытер рукавом глаза, шмыгнул носом, и Шиан отвесил ему подзатыльник, укоряя: — Я же сказал, что можешь. Надо было быстрее быть, а так ты все испортил, все просыпал! — Я не хотел... — Посмотри на себя, — Шиан дёрнул его за дыру на кофте, и та разошлась дальше, — от тебя одни проблемы! Теперь нам конец. Следовало отдать тебя этой собаке! Шен посмотрел на брата ужасно оскорблённо, подумав, что если бы тут была Рурет, она влепила бы ему этой сумкой по наглой морде. Он и сам был с ней согласен — он ведь лишь выполнял указания, а раз те были неверны, значит это не его вина! Это всё Шиан, это его следовало отдать злой собаке! — Нет!!! — воскликнул младший, защищаясь, — Это всё неправда! Это ты виноват! — Идём, нам нельзя так задерживаться. — Шиан укорил его пальцем, — Теперь мама расстроится и отец тебя точно выгонит. В сердцах не найдя слов, Шен лишь с силой бросил в брата яблоко, попав прямо в лоб, а после разорался: — Да пошел ты!!! Рурет научила его, что единственной верной реакцией на муть в его словах была одна — драка. А Шиан не любил драки и особо не давал отпор. Убедившись, что брат получил, Шен пошел встречать свое домашнее наказание один, вперёд Шиана, который после все же нагнал его и в отместку оттягал за уши. — А я то тут при чем, если ты такой проблемный?! Офицер Ир был зол — он переживал, но жалости от него можно было не ждать. Шен вытянулся перед ним по струнке, как маленький солдат. — Где вы были? Я же сказал дома сидеть! Вот пробьют голову в подворотне, а мне потом что с этим делать? — Шен воровал яблоки и его покусала собака. — тот даже дрогнул от такой наглости. Старший брат выдал всё, как на духу и без капли стеснения! — Неправда, всё было не так! Он меня заставил! Офицер гаркнул, и все резко замолчали. — Даже если у твоего виска пистолет, Шен, у тебя всё ещё есть выбор согласиться или умереть! Не надо мне врать, что не мог отказаться! Шен потупил взгляд, хмыкая носом. Нельзя плакать. — А ты извинись перед своим братом за свои выкидоны. — Но он мне не брат! Он же не часть нашей семьи, почему он с нами?! Он не лучше собаки! — Я привел его. Я выбрал его, и он стал частью нашей семьи. Не смей идти против этого, ты, мелкий сопляк, ты понятия не имеешь, сколько стоит семья, когда больше не осталось ничего! Извиняйся! Шиан с трудом протолкнул в грудь воздух, чтобы процедить: — Мне очень жаль, Шен. Надеюсь, ты не в обиде. — За что тебе жаль, бестолочь? Договаривай. — Мне жаль, что я обманул тебя и назвал собакой. Оставалось лишь согласно моргнуть. Он знал посыл — семья превыше всего. И он дорожил ей, шумной и резкой, пусть даже и не совсем своей. Его любили. Только Шиан сопротивлялся, словно ревновал или ему не хватало внимания. — Что в сумке? — Яблоки для госпожи Ир. — опередил брата Шен, и офицер фыркнул недовольно, вздохнул, а после сказал: — Вольно. Кофту поменять. И зови ее мамой, сколько можно уже. Шен шокировано поднял брови, но тут же взял себя в руки — лишь сверкнул выразительным укоряющим взглядом в сторону Шиана и прошел мимо, в дом, чтобы навестить вновь больную госпожу Ир. Нет, не так. Маму. Звучало мягко и больно, будто несварение.

*

Ноябрь 1920г.

— Соседская собака лаять перестала. — чутко заметила Рури, и брат безразлично пожал плечами: — Съели наверное. Большие девчачьи глаза округлились, и Шен браво вступился за чувства сестры: — Хватит ее расстраивать! — А что мне ей, врать? — вредная малявка Шиан скорчил носик, — Сам знаешь, какого сейчас, даже людей жрут. Не все могут позволить себе кормить лишние рты. Мы можем позволить себе не есть собак. Они — нет. А будешь много болтать, мы тебя съедим. — Я не стану есть Шена! Он хороший! Истощенная и разоруженная проигрышной войной, страна пребывала в постоянном хаосе, но в школу дети ходили даже сейчас. У офицера Ир вообще был какой то сдвиг на образовании, учитывая количество его книг. Рурет уткнулась в свою тарелку и нервно сглотнула, стараясь отогнать от себя плохие мысли, но все же спросила: — А мы не можем дать им денег, чтобы они не ели собаку? — Если она уже мертва, то они все равно ее съедят. — Теперь я не хочу мясо. — пожаловалась Рурет, но старший брат покачал головой и надавил: — Кто то не может себе его позволить, а ты не ешь. Доедай! Шен просто молча сметал всё, что оказывалось у него в тарелке. На фронте ели всё. Консервы, крупы, птиц, белок. Однажды вырезали мясо с добитой хромой лошади, и тогда Шен окончательно убедился, что декоративного мяса не бывает. Разве что людей есть не пришлось, вроде, но если и было, он врятли бы знал — привычки спрашивать, что в тарелке, не имел. — А папа скоро вернётся? — Сразу, как закончит дела. Потерпи. — Шиан вздохнул обречённо, чувствуя себя надзирателем этого детского сада. Рурет, глупая наивная девчонка, и его личный пёсик. Всмысле, брат. Холодок скользнул со спины, и старший поежился зябко, обернулся к темени за окном и в ступоре обнаружил, что чьи то руки отодвигают раму наверх, а после мужское тело наполовину заваливается внутрь вместе с холодным белым паром, кряхтя и булькая. Сестра что то пискнула, соскочила со стула и вдруг заорала, как резаная, и это стало спусковым крючком. Шиан тут же сорвался с места — в комнате отца был пистолет! Он знает как им пользоваться, только нужно успеть! Оставшийся наедине с грабителем и беспомощной сестрой, Шен не думал, лишь услышал визг сестры — руки сами ухватили табуретку. Размах, удар, и широкая сидушка углом врезается в чужой череп со странным глухим хрустом. Гнилые зубы вылетают из чужого вонючего рта, и тело застревает, оседает в проёме окна, роняя на пол кровавые слюни. Шиан влетает обратно с пустыми руками. С лестницы на крик торопится Мама, она взволнованная останавливается на середине и спустя паузу закрывает лицо руками, удерживая в одной тот самый отцовский пистолет. Отдышавшись, она шатко спускается, и Рурет налетает на нее с объятиями, начиная реветь. Только Шен оглядывается с дикими распахнутыми глазами, все удерживая в дрожащих руках тяжёлую табуретку, просто неспособный ее отпустить. Женщина успокоила дочь, прошла дальше, крайне быстрым выверенным движением ткнула тело и проверила пульс. Труп. Она вздохнула с облегчением, а после упала на колени и крепко обняла демоненка. Холодный воздух валил из окна и стелился по полу. — Отпусти, всё. Всё. Ты молодец. Шен... золотко моё. Ты всё правильно сделал. Шиан стоял в дверях с пустыми руками. Проигравший, пойманный на ошибке, что слишком позорно была похожа на побег — плевать. Он наконец смог принять простую истину — он бесполезен. Его умненькая голова была хороша, но переоценена им, она ничего не стоила, когда ее следовало использовать. Молча взрирая, как лицо брата прячется в вороте одежд их матери, Шиан до одури хотел увидеть выражение на нем. Что тот чувствует? Это как найти заточку среди старых забытых вещей. Ещё не понимаешь, насколько это может быть ценно в это время.

***

1922. «Золотые двадцатые».

Насколько бы трудно не было, плохое не может длиться вечно. Разграбленная и связанная по рукам и ногам Германия едва дышала в долгах, выплачивая репарации за проигранную войну, а после решилась и набрала еще — закрыть новыми старые и влить всё, что можно, в народ, чтобы хоть как то успокоить нарастающие волнения. Несколько грамотно подписанных контрактов поправили шаткую экономику, и всё стало налаживаться. Появилась работа и деньги, стало возможным просто выходить на улицу, не опасаясь, что за углом тебя прирежут за лишнюю марку, а тело пустят по кругу, прежде чем сожрать — не пропадать же. Но толпы приезжих, запомнивших, что местные девушки ещё недавно были готовы вешаться на шею за чёрствый кусок хлеба, всё ещё были здесь. Увидев хаос однажды трудно верить, что бывает иначе. Фестиваль гремел и плясал, раздражая уши. Шен недовольно оглядывался по сторонам в сторону любого хлопка, рассматривал кривые лица чужаков и не находил себе места, пока Шиан не заметил это и не ухватил его за рукав — потеряется ещё. Младший столкнулся с ним взглядом и уловил на лице старшего брата хитрый укор. — Кого ты боишься, Шен? Это просто фестиваль. И Шен кривил губы в ответ на обезоруживающе сладкий прищур Шиана, что хоть и стал относиться к нему лучше, а сомнения всё же были. Вдруг издевается просто? — Ты же сам как маленькое чудовище, так кого ты боишься? — тихо, чтобы услышали только двое, вновь проговорил старший, и Шен шагнул ближе, вплотную, чтобы стоять в чужой тени и не слепнуть от яркого солнца. Даже облокотился плечом, будто по привычке пытался урвать немного ласки. Стало действительно спокойнее. — Я никого не боюсь, просто тут слишком много всего... Я не знаю, куда мне смотреть. — Главное, чтобы ты не потерялся, так что смотри на меня. Держи нас всех в поле зрения. Всё понял? — А почему мама не с нами? — все таки спросил Шен, и подслушивающий их разговор офицер Ир грустно улыбнулся, все таки перебивая: — Она не любит толкучки. Идём. Что хочет мелочь? — Конфеты, давай купим конфеты! — воскликнула Рурет, прыгая вокруг отца, и Шен тут же оживился. Конфеты? На фронте сахара то не было! На площади Франкфурта царил организованный хаос — толпы, живая музыка и ларьки с пахучей вкусной едой. Неясная конструкция из десятка людей в белом и велосипеда промчала мимо, с восхитительной грацией объехав вставшего у них на пути пьяного мужчину с отталкивающим загорелым лицом. Шен всё озирался по сторонам на каждый громкий звук, пока не получил своё столь желанное сладкое — отвлекся ровно на минуту, проглотив все почти не жуя, и вновь косился на всё происходящее, иногда выразительно поглядывая на отца, но не смея требовать добавки. К счастью, тот понял, но прежде чем ставить эксперименты, сколько влезет в этого демона, повел в тир. — Стрелять будешь? — В кого? — сухо отозвался Шиан, не теряя лица, но по нему было очень заметно, что его раздражает эта всеобщая зацикленность на Шене. Это чудовище способно убить раньше, чем поймет, а всё притворяется, что ему страшно! Это же просто фестиваль, зачем так переигрывать? Я ведь и так рядом! Рури счастливо влепила все патроны куда попало, ничего не выиграв. Офицер потрепал нервного демоненка по голове в попытке немного успокоить, и тот прильнул, зная, что уж он то его понимает. Названный отец был холоден, но чу́ток и внимателен — он знал, как временами рассудок колотит от тревоги на любой резкий хлопок или вспышку света, но все равно взял Шена с собой. Пусть привыкает. Тот облизнул губы, чувствуя себя чужаком, но глупые мысли быстро покинули голову — площадь была полна чужаков. Арабы, поляки. Они больше чужаки, чем он. Стайка подвыпивших чехов преградила девушке путь. Из их грязных ртов посыпались сальные постыдные комментарии, а чья то потная ладонь схватила за ее за мягкую ягодицу, другая дернула наверх свободный светлый подол юбки и раздался хохот. От неожиданности девушка даже не успела ничего предпринять, и лишь что то скомканно выплюнула, злостно отряхиваясь и поправляя одежду, когда толпа уже прошла мимо. Маленький демон проводил ее взглядом. Шен не любил чужаков. Проведший на фронте всего полгода, он навсегда запомнил, что чужаков нужно опасаться — маленькое мясное тельце, из которого он состоит, слишком смертно и уязвимо, чтобы лишний раз доверять. И он косился на смуглые лица, борясь со внутренним противоречием — а разве сам он не чужак? Офицер Ир убеждал, что нет, но акцентом лишний раз лучше не блистать. Поэтому Шен рос покорным, молчаливым и замкнутым, а если говорил, то говорил строго и по делу, четко произнося каждый слог. Со стороны с его лицом и небрежными жестами выглядело ужасно высокомерно для ребенка, но офицеру это почему то очень нравилось. Ну демон же. Маленький и грозный. И голос сбивается, когда пытается переспорить брата, а на эмоциях из за фасада хорошо поставленного произношения выглядывает ненавистный им акцент. Звуки резкие, окончания глотает. И тогда названный отец дал ему тот же совет, похожий на тот, что когда то давала Рурет: если дискуссия на повышенных тонах неизбежна — или стерпи и смолчи, или просто бей. Лучше не воевать там, где твоих возможностей недостаточно. И Шен рос и ненавидел, что он сын врага. Если бы он мог, он бы вырвал из себя все намеки, все косвенные улики и собственную память вместе с голосом, чтобы стать ближе к тем, кто о нем действительно позаботился. Но простого решения не было, и он лишь боролся с последствиями, иногда собираясь с мыслями пару секунд перед ответом. Никому не нравился столь высокомерный собеседник. — Ровно держи, как я учил. Да, вот так. Покажи, что умеешь. Три снаряда пронзили мишени. Грубая рука потрепала по голове. Выигрыш отдали Рури, а старший брат как то ужасно помрачнел, занервничал, чувствуя, что его обделили вниманием, а Шена и вовсе отвлекли от него. Это не ревность. Шиан чувствовал себя... лишним. Когда Шен под непонимающими взглядами близнецов и чутким присмотром отца покорно и торопливо глотал кусок за куском, давясь едой, Шиан поклялся себе, что научится готовить. Если демоненок постоянно хочет есть, если это вынудит чаще смотреть на него, то он даст ему это. Рури взволнованно поморщилась - казалось, Шен сейчас порвет себе желудок. Отец же посмотрел укоряюще, с лёгкими смешинками в зелёных глазах, а после слегка подбодрил: — Ты не съешь всё. Выбирай, что больше нравится. — Шен моргнул глупо-глупо, ничего не зная о своих предпочтениях, — Голодный чертёнок. Еда никуда не денется. Что тебе больше нравится по вкусу? Шен задумался. Самый страшный наркотик. Сахар. Даже шоколадные конфеты не такие вкусные, как самый обычный кубик свекольного сахара. — Нам завтра вновь в училище, и если ты съешь всё это, то до полигона тебя придется катить! — вклинился Шиан, — Потому что ты будешь круглым, как шарик! — Тише, ты не видишь что ли, что он не может наесться? Пусть ест. — А Шену не станет плохо? — глупо хлопнула ресницами Рури, но отец легко отмахнулся, мол, его дело. Надо будет, остановится. Шену не понравится выбор между «вовремя остановиться» и «потерять всё, когда стошнит», но только это научит его мере. И всё же, близнецы быстро намотали это на ус, выискивая своему младшему сладости и не пренебрегая никакими методами. Купить, украсть, выпросить за красивые глазки — главное, что Шен был счастлив, уминая столь желанный сахар, будто не мог надышаться, не веря, что еда будет и потом тоже, что никуда не денется, а голод не будет вновь бурить желудок в болезненных спазмах. И верно не верил.

***

1923г

Иногда его и Шиана отец брал на работу в военное училище, где даже офицерских детей постоянно нагружали всякой мелкой работой. Слишком гордый Шиан с деловым лицом штопал чужую форму, ловко орудуя в тонких хватких пальцах стальной иголкой, пока его младший танцевал вокруг с тряпкой и шваброй, молча скалясь, когда кто то ходил в тяжёлых грязных ботинках по помытому, оставляя темные следы от подошвы. Шиан все с предвкушением ждал от брата какой то показательной истерики или попытки убийства нарушителя ведром с водой, но тот упрямо терпел, вызывая в груди ещё больший трепет — Шен вспыльчивый, но Шен разумный. Он знает свое место. Зелёный взгляд зацепил не смущённые никакой работой руки, что краснели и морщились от хлористой воды. Холодно, наверное. — На построение, все. И вы тоже, быстро! Шен довольно откинул швабру в сторону, вытер руки о собственную одежду и с неясным энтузиазмом поспешил на построение к нормальным новобранцам. Быть солдатом точно приятнее, чем уборщицей! Шиан улыбнулся украдкой, щуря глаза, глядя на своего младшего. Маленький и злобный, но такой покорный и... красивый. Хорошенький такой. Самому Шиану подработка в военном училище ломала кость гордости в хребте — отец любил гордых, но умеющих прикусить язык, тех, что разумно склоняют голову сами, прекрасно осознавая свое положение, а Шиан в эту категорию не входил, и потому вечно огребал. Он научился держать мягкое, невозмутимое выражение лица, столь похожее на то, что носил его отец, но не мог потушить пожар в груди. Он не был солдатом. Он просто не подходил. И не решившись добивать самомнение собственного отпрыска, офицер Ир все же спускал бунтарской характер старшего на тормозах, закрывая на его уловки один глаз. Всё равно дело найдется. Нравятся книги? Хорошо, пусть читает всё, что найдет в домашней библиотеке, но рано или поздно те закончатся, и ему придется работать, чтобы получить ещё. А уж базовую дисциплину он ему как нибудь привьет. И с молчаливого согласия отца, Шиан цеплялся за собственную хитрость, чтобы облегчить ношу. И у него получалось. — Что ты притащил сегодня? Ты вообще не помогаешь, ты только читаешь! — Шен фыркнул, откидывая с лица выбившуюся прядь волос, и взглянул на книгу в руках старшего. Тот лишь вытянул из кармана кубик сахара, протягивая брату. Свинцовые глаза тут же сверкнули интересом, и Шиан виновато склонил голову, глядя ласково-ласково. — Я не могу оторваться... это очень интересная книга. Если я дочитаю ее сегодня, я перескажу ее тебе, хочешь? Шен скуксился недовольно, но сахарок всё же зажевал, великодушно отмахнувшись на предложение брата. — Слабак, отец увидит, что ты филонишь и надерет тебе уши! — Мне, не тебе. Ты то молодец. — младший приосанился, возгордился, а после продолжил протирать полки, ожидая интересную историю на ночь. Шиан быстро читает, уж успеет. А если не успеет, он ему сам синяков наставит! И возвратившись к книге, Шиан ухмылялся украдкой, довольный собой. Если отец вздумал заменить его Шеном, то у него ничего не получится — Шен покушался на его место, но вместе с законным местом в семье, Шен становился его собственностью тоже. Всё просто. Шиан не отдаст своё.

***

1926—1928г.

Со стороны могло показаться, что Шен в свои четырнадцать не то что не беспокоится о собственной цепляющей взгляд женственности — не замечает ее вовсе. Собирает волосы, что были длинноваты для парня в аккуратную шишку, позволяет старшей сестре плести косички и стоически не видит, как это выглядит. Он видел. Под шаловливые руки Рури попадал не только Шен. Шиан и отец время от времени тоже сверкали заплетенными тонкими косичками и носили те с непроницаемыми лицами. Семейная традиция выбирать семью, что бы не случилось. Шен следовал за ней, старался соответствовать — лишь редкие синяки по возвращению из школы говорили, что это бывало трудно. Шиан же синяками не сверкал, но спросить его, в чем секрет, пока не находилось возможности. Страшно, засмеет же, что глупенький младший опять с чем то не справляется. И Шен ловил свинцовым взглядом брошенную ему легкую и нежную улыбку старшего со смутной завистью и продолжал молчать. Иногда, не смотря на неспокойные времена, Шен убегал гулять один. Ходил какое то время по перелеску, избегая людей и жамкал руками сухую траву, ловил ящериц и безрезультатно гонял диких кошек. Не съесть, так, потрогать. Не получалось. Тело иногда расслаблялось в гулкой тишине, и Шен облизывал собственные соленые запястья, нюхал сырую землю и ему мерещился резкий запах пороха. Однажды уснул меж кочек в корнях раскидистого дерева и поставил всех на уши своей пропажей. И он сонно моргал нашедшей его счастливой старшей сестре, а после отец подзатыльниками выбивал из спутанных черных волос травинки, пока Мама молча курила третью. До этого она уговаривала мужа не впадать в панику раньше времени, но судя по количеству окурков, уговаривала она лишь себя. И все же, бывать наедине с собой Шену было важно — он словно заново знакомился сам с собой, с миром, успокаивал вечно дрожащую в груди удушающую тревогу и обновленным возвращался к семье, уже чуть более уверенный в себе и том, кем он является. Они сидели под тем же раскидистым деревом, но уже втроём, и Шен не мог оторвать взгляд от старшей сестры. Взгляд глаза в глаза долгий, почти беспрерывный, похожий на сладкую пытку. Рурет что то шепчет, играет словами, и младший покорно плавится, принимая все, что ему дают. Он моргал смущённо, пригретый солнцем и женской лаской, а после снова тонул в ее глазах оттенка цветущей речной воды. Бурлящих... жизнью, как вольный ручей. А Шиан сидел в тени, вновь что то читая, изредка поглядывая на парочку с немым укором и молчал, не пытаясь, а может, просто не смея им мешать. Пальцы на ногах нервно поджимались, но после Шиан решился и простодушно отвлёк: — Шен. — он обескураживающе улыбнулся, — А меня? Стушевавшись, младший подползает ближе и неловко обнимает брата. Шиан замирает, прикрывает глаза на мгновение и улыбается колко, видя растерянность сестры. Пока та крутила чужую душу в рогалик, всё взвешивая чувства и совесть, Шиан мог просто потребовать внимания к себе. И Шен, смущённый, но без лишних раздумий, пойдет на поводу, ещё не понимая, что за войну устроили близнецы в попытках вызвать друг у друга на языке кислый привкус ревности. Шен лишь чувствовал, что у него есть семья. И он был рад ей. Чувствуя конкуренцию, Шиан иногда садился рассказывать Шену что то из тех увлекательных историй, что он читал, и когда сюжет затягивал, набирал интригующих оборотов, а братец уже сверкал глазами и сидел на иголках, ожидая интересной развязки, вдруг находились срочные дела. А Шен всё бегал за ним некоторое время, выспрашивая, что же случилось дальше, радуя чужую темную душонку своим вниманием. Вот теперь Шиан чувствовал себя нужным. — Попроси Рури, она тоже знает эту историю. — и Шен действительно отлипал на какое то время, добираясь до сестры, что краснела и пыхтела, стыдливо признавая, что ничего такого она не читала! Откуда ей знать, с чего Шиан так решил! И Шен знал, что брат говнюк, но все же сидел на столе у него в комнате и мотал ногами, ожидая, когда тот закончит свои дела, чтобы уделить ему время — слишком уж интересно рассказывал. Да и осознание, что на самом деле Шиану просто хочется внимания конкретно Шена скрашивало ожидание. С Рурет то он так не делал. И Шен ждал, сколько потребуется. Всё равно больше никто не умел рассказывать настолько захватывающе. А значит и конец истории, рассказанный кем то другим, будет не такой интересный. Оставалось только сдаться на волю обстоятельств, но иногда терпение кончалось, и ужасно злой Шен бежал жаловаться: — Пап, Шиан не хочет мне рассказывать. И тот отрывался от дел, хмурился непонимающе, а после будничным тоном предлагал: — Примени пытки. — отец, собираясь на собрание, с улыбкой добавил, — Да хоть защекочи его до смерти... Смешные усы бы сказали «все методы хороши». И сто раз пожалел, что добавил. Мгновенно переключивший свое внимание Шен тут же стал настырно интересоваться, какие это такие усы считаются смешными, требуя все рассказать и показать. — Возьми меня с собой. — Шен кисло усмехнулся, краем глаза замечая, что цель достигнута — Шиан почти трясется от возмущения. — Я буду хорошо себя вести. Офицер Ир не сдержал улыбки. — Маленький ещё по барам шататься. Демон непонятливо скуксился, не сумевший интуитивно понять новое слово. Его усмешка стала совсем острой, почти горькой, но лишь на мгновение. — Я говорю, я иду пить. В бар. Зачем тебе со мной? — Шен не ответил, и офицер лишь устало выдохнул, понимая, что дело совсем не в смешных усах, просто маленький учился трепать нервы старшему в ответ. И у него начинало получаться — тот сейчас задымится. — Ладно, пошли. Посмотришь. — Я тоже хочу. — подал голос Шиан, — Я хочу с вами. — Пить никому не налью, а если начнёте публично отношения выяснять — обоих выпорю. Обменявшись злыми взглядами, дети кивнули. Бар — странное место для собраний партии, и всё же, они были здесь. Всего пять человек, не считая прибывшего офицера Ир. Шен быстро нашел взглядом «дядю со смешными усами», и отец со смехом представил их друг другу, а после виновато развел руками и отметил, что мальчишкам было жутко интересно, и он не смог им отказать. Шен вперился взглядом в прилепленный на карман награду. Железный крест. У отца тоже такой есть, его выдали за полученную травму на недавней войне — за руку, которая после перелома частично потеряла чувствительность, но офицер Ир ещё мог ей пользоваться. А тут что? — Это железный крест первой степени, за отвагу в бою. — шепнул Шиан, — У отца второй. Шен поджал губы, но все же благодарно кивнул на объяснения. Его уже не сильно волновал конец той истории — было обидно, но не более, ведь Шиан поддался на шантаж и сейчас сидел рядом, вполголоса объясняя непонятные незнакомые слова и доступно разжевывая то, о чем шумели слегка выпившие взрослые, внимательно наблюдая за реакцией младшего. Вроде не обижается больше. Шен лизнул сладкий лимонад. — А почему усы смешные? — Были нормальные, длинные. Но все, кто носили усы, на войне срезали их, чтобы было удобнее носить противогаз. Чужие разговоры степенно заполняли голову, и Шен тихо слушал, иногда отвлекаясь, чтобы спросить у старшего брата непонятные моменты. Война, политика и кружка пива. Дядя со смешными усами всюду ловко приплетал Ницше, и пусть не ощущался враждебно, но оставлял четкое ощущение, что он хитёр, как Шиан. Там что то есть, за фасадом из простых и верных слов, поднимающих в груди бурю эмоций и восторга. Такого опасаешься, ведь ощущаешь возможности, что скрываются за простой подачей. Незатуманенный чистый рассудок способен резать, как нож, но с этим чудовищем они были по одну сторону баррикад, так что беспокоиться было не о чем. Лишь ловить слова и сидеть тихо-тихо, иногда стреляя взглядом в старшего брата. Тот тоже слушал. Пил и слушал. — Лидер должен быть больше, чем человек. Это мыслитель, художник, благороднейший интеллектуал. Личность с сильной волей, кто способен создавать и созидать. В разрушении нет силы, но иногда она необходима. — Или пей, или помолчи. — отозвался Рём, — Мы уже поняли, что ты любишь Ницше. Но я за мирное решение. Ты и так отсидел, а ничему не научился. — Но я чуть чуть. Есть люди благородные, получившие свою силу и знания с молоком и кровью матери, что понимают необходимую разумность своей власти. А есть ты. — Я тебя ударю сейчас. — мужчина хлебнул пиво из кружки и шутливо обратился к офицеру, — Признавайся, вербовать их притащил? Тот лишь мягко улыбнулся: — Если они не хотят, я их не заставлю. Рём легкомысленно отмахнулся, думая о чем то своем, пока друг на фоне всё тарахтел что то о сверхлюдях и воле. — Старшему то налей. Шиан оглянулся на брата. Тот поднял одну бровь, предупреждая, что разница в возможностях не поможет им найти компромисс. Шиан отвернулся и покачал головой: — Я не буду.

***

1927г. Начало краха.

Проблема пришла, откуда не ждали — можно иметь запас даже на самый темный день, но никогда не знаешь, когда с трудом залеченная, приведенная в приличный вид экономика будет снесена проблемой покрупнее, словно волной. Зависимость Германской империи от финансирования Соединёнными Штатами сломало всё, когда проблемы начались уже там, на другом материке. Впрочем, снесло не только их — весь запад пребывал в хаосе, и пока Германия стояла средь площади в негляже, обезоруженная Версальским договором, люди спасались, не заинтересованые в том, чтобы забрать у них оставшееся: территории и суверенность. Хаос был везде. И это ее спасло. Всё медленно шло на спад, будто огромная змея давила страну в периодических спазмах, где каждый следующий был ужаснее предыдущего, и всё приобрело слишком странные формы. Грабежи, проституция и голод вновь вернулись на улицы. Госпожа Ир была хуже с каждым днём. Когда ее муж больше не смог закрывать глаза на правду, он закрылся в комнате с ней и надломанным голосом уточнил: — Что мне делать, когда ты уйдешь, душа моя? И та закатывала глаза, тут же отдергивая себя, а после лишь сжимала в руках чужие пальцы, долго борясь с собой перед ответом: — Живите дальше. Бери детей и... бегите. Лучше из страны, здесь уже ничего не будет. Она поджала губы, а после покачала головой, с кислой, но восхищенной улыбкой признаваясь: — Я ненавидела тебя так долго. Я хотела сбежать от тебя, но в этой стране никогда не будет достаточно денег для побега. А ведь я копила... — она всмотрелась в лицо мужа, и ее серые глаза распахнулись, — Ты знал! — Дорогая... Женщина как со сразу осела, не веря услышанным словам. — Я была последней дурой, если верила, что ты не знал. Почему ты не сказал мне? Зачем я... позорилась перед тобой столько лет? Офицер Ир тяжело вздохнул. — Ты так оживилась, почувствовав, что можешь что то сделать. Мне казалось, ты стала счастливее. Как я мог тебя огорчить? — А если бы я действительно решилась уйти... ты бы отпустил меня? Он промолчал, и тонкие губы его госпожи поджались обижено, будто у ребенка, которого легко обвели вокруг пальца. — Ты же знаешь ответ. Душа моя, я не хочу отпускать тебя даже сейчас.

***

Когда умерла госпожа Ир, не было пышных похорон и долгих витиеватых прощаний. Ее тело сожгли в крематории, а после выдали на руки полтора килограмма пепла. У Шена до сих пор в груди что то ворочалось — мама не могла умереть. Такие, как она, не умирают. Ее просто забрал огонь и она вернулась в страну темных воинственных валькирий, из которой ее украл ее муж. Они не остались в том доме, полном призраков и воспоминаний — отец написал кому то письмо, а через две недели они отправились в Постдам. Отец... печалился. Он не тонул в своем горе, давно смирившийся с тем, что рано или поздно это случится. Все знали. И никто не был готов. Шен с тоской провожал взглядом родные поля, залитые светом. Этой зимой он не чувствовал холода — некогда и незачем. Смена школы не слишком сказалась — его незаинтересованное красивое лицо отталкивало, и его просто не трогали, за глаза считая тихим придурком. Лучше, чем было. Школа, работа, помочь отцу. Темными вечерами он ластился к сестре, выпрашивая ласку, и та распускала его волосы, массируя кожу головы, пока не сумеет расслабиться. На свое восемнадцатилетие, в апреле, Шен получил повестку. Держа в руках лист полный печатных букв, юный демон перечитывал его раз за разом, пока не поднял взгляд на отца, молча спрашивая, что с этим делать. Тот медленно мотнул головой — армия добровольна. — Есть идея получше. — он кисло улыбнулся, предчувствуя опасную авантюру. Но он верил в нее. — Пришло время сделать выбор, демоненок. На следующий день после своего совершеннолетия, 2 апреля 1930г Шен вступает в на тот момент пять лет как вновь законное добровольческое формирование «Штурмовых отрядов» СА для охраны партии, чтобы проложить свой собственный путь. И отсюда начинается бойня за место под солнцем.