Под черным солнцем плавятся города.

1930г. Год парламентских выборов

— А ты ему уши надери. — ласково шепчет Рурет, склоняя голову, прислоняясь лбом ко лбу младшего брата. Выдох клубится по лицу теплым потоком, — Ты же знаешь, его осаживать надо. А то зазнаётся. И Шен замирает разнеженно, принимая ласку. Старшая сестра давала ему ее добровольно, буквально вручала в руки и клала свои ладони сверху — для надежности. Она отстраняется и зеленые глаза щурятся ласково, так знакомо, но так... смиренно. Рурет выросла высокой и тонкой, как их Мама. — Он надоел уже... — сухо жалуется Шен хриплым голосом, — Что ни слово — укор. Рурет кратко вздыхает. — Ты знаешь. Он не имеет на это прав, просто найди, как осадить его. Все будет хорошо. Младший моргает смущенно, боясь расстаться, но все же отпускает чужие руки, когда Рури говорит, что ей пора. Шен смущенно улыбается ей вслед, внутренне теплея от граничащего с одержимостью… обожания. Любви. Старшая сестра ощущалась, как мягкий и плотный бинт на его измученном детском сердце. Она заботилась о нем, была его опорой. Поддержкой. Ничего иное не было действительно важным, когда она была рядом. Шен поступил на агронома. Новый коллектив за глаза называл его молчаливым высокомерным придурком, но более никак не сказывался — в драку не звали, и то хорошо. А в свободное время Шен подрабатывал в отрядах, растил цветы и помогал отцу. Тот в приемыше души не чаял, но суровое лицо держал. А Шен все равно видел его насквозь и внутренне упивался — его любят. Его ценят и молчаливо поддерживают в его бесполезных увлечениях, что может быть лучше? Шиан косил зеленым взглядом на отрощенный Шеном длинный хвост мягких черных волос и не мог справиться с чувствами, которых сам боялся. Младший брат вырос. Старший увлеченно учился, а в груди грызло что то пустое, до ужасного голодное. В вузе за ним, вежливым и ухоженным, девушки вились стаями, и он испробовал десяток, никого не оставив в обиде. Он умел подобрать слово так, чтобы его поняли. Тепло, мягко, приятно — и все не то. Один раз увязался готовый на все младшекурсник, и Шиан влепил ему книгой раньше, чем успел понять, что наверное, попробовать бы стоило, но… к черту. Душу еще бередить. Иногда удавалось сбежать на выходные в Берлин к главе партии. Тот, обрадовавшись, что наконец то они могут видеться чаще, предложил начитанному юноше подработку в отделе пропаганды, и с тех пор Шиан курировал несколько журналов, выпускаемых партией, редактируя статьи и тщательно отбирая материал. Не было кандидатуры лучше на эту должность — пусть молод, он справлялся лучше топорных и консервативных литераторов прошлого поколения. Поднатаскать его, и цены не будет. И глава партии первое время засиживался с ним допоздна, будто заботливый отец, помогающий в домашнем задании своему сыну — Шиан быстро учился. С ним разговаривали ни о чем, доплачивали за переработки, подкармливали и поддерживали, и в итоге это привело к тому, что Шен посчитал его бабником. Пропадает всё неясно где и с кем, ничего не рассказывает. Впрочем, не жаль. Родной же отец вдруг стал мягким и сентиментальным — Шиана это пугало. Слишком непривычно сидеть рядом с ним, пока он объясняет махинации демократов в СМИ. Шиан и так примерно понимал, как это работает, зачем его учить? Удосужился вспомнить, что у него есть и второй сын? Щелчок перед лицом обескуражил. — Я говорю, дело есть. Внимательнее слушай. И Шиан слушал. Слушал, еще не понимая, к чему отец ведет. В Германии у власти сейчас были демократы, соответственно, в Рейхстаге их лиц было больше всего — устойчивая позиция, но больше так продолжаться не могло. НСДАП с отрывом занимала второе место уже длительное время, и не смотря на то, что глава старательно общался с крупнейшими промышленниками, своим красноречием заполучая все больше голосов, в ближайшее время они бы явно не перевернули игру. Но у отца был план. — Глаза мозолил этот выродок. И не зря. У демократов был интересный персонаж. Еврей, чья семья мигрировала из самой Польши. Журналист, экономист. Мигрант. Типичный демократ, в общем то, и этого было мало, чтобы раздуть скандал, но было кое что еще. Скрытая псевдонимом жёлтая пресса против главы НСДАП, обвинение того в родстве с семитами, слухи о распутстве, раздутый бред. И еще письма. — Эта тварь на коротком поводке у американцев. Пишет им, как дела в верхушке. Шиан непонятливо нахмурился: — Но это же верхушка демократов. Не наша. — Болван. Речь не о «нас». О всей Германии. Он на виду, его так просто не уберешь. Но я знаю, как спустить на него всех собак. — У тебя его письма? — Нет. Если не получится, тебе их сфабрикуют, но суть даже не в этом. Шиан выслушал, а брови сами собой полезли на лоб, но… отец знает, что делает. Не было никаких причин его останавливать или делиться этим с кем то еще. Никто не должен знать. Даже Шен. Тем более Шен. — Только на тебя могу надеяться. Объятия ощущались чужеродно, но Шиан поддался, зная — больше не будет. — Береги их. Это не сложно — как бы ненароком пересечься с целью. Удобное время, удобное место, когда свидетелей меньше всего. Ир Шаэну не нужны были письма на руках, чтобы достоверно сыграть развязное пьяное веселье, угрозы глупые и от того даже более обидные: — Твоя, сынок, карьера закончится завтра. Завтра! Запомни этот день, ведь я то не оставлю это как есть. Шавка бесчестная, за голую кость продался проклятым американцам… И побледневший собеседник теряется, вращает глазами непонимающе, а после, осознавая, что это его последний шанс, совершает два выстрела в затылок. Затылок. Шиан осматривает тело в морге, с трудом держа себя в руках, а после нервно кивает, прося оставить его в покое на некоторое время. Он всмотрелся в труп и на дрожащем выдохе признался: — Я ненавижу тебя. Ком встал в горле. Шен рвал и метал, проклиная демократов, пока Рурет пыталась успокоить его и не допустить, чтобы тот на эмоциях наделал глупостей. А Шиан, как и завещал отец, выпустил серию громких скандальных статей, где с ног до головы облил помоями всю демократическую партию, впускавшую в свои ряды убийц, чужаков и предателей. Он выражался ярко, громко, но не теряя головы. Он не остановился на одном только убийце, он писал обо всех так или иначе причастных. Проклятые «Протоколы сионских мудрецов» давно стали визитной карточкой партии. Впору было только начать их печатать и раздавать на улицах Берлина каждому встречному арийцу. Мигрантов действительно было слишком много. Наглые чужеземцы, которым государство было готово предоставлять невообразимые для нынешней хромой экономики льготы, лишь бы закрыть демографическую послевоенную брешь в мужчинах и рабочих руках, они вызывали у местных оправданные опасения, ведь плодили хаос, преступность и себе подобных в открытую, никого не боясь. Дикость. Это лишь всеобщая наболевшая проблема, за которую удалось уцепиться и придать огласке, попутно сбив позиции демократов ровно перед началом выборов. Более мелкие партии, почуяв кровь сильного врага, разлаялись, как собаки, сыграв на руку — в эти выборы две основные партии шли уже нос к носу, и вроде как количественно НСДАП победила, но ключевые должности все равно были отданы демократам. Люди верили в них, но... не в этот раз. Придется ждать следующей попытки, и одному Богу известно, сколько всего изменится за это время. Глава партии после всеобщего ликования улучшением позиций все хлопал по плечу успокаивающе и ободряюще — он понимал цену. — Отец умер ради этого, а мы… проиграли? — Шиан склонил голову и спрятал лицо в ладонях. Сегодня он выпил лишнего. — Мы улучшили наши позиции в семь раз. В семь! Не печалься… Шаэн давно хотел уйти, но он сделал все возможное, чтобы мы продолжали. Он бы все равно это сделал. — Он умер, чтобы ты стал канцлером… но ты не стал. — Он умер за идею. Ты хорошо справляешься, он в тебе не ошибся. Мы уже изрядно их напугали, а в следующие выборы мы и вовсе выбьем им все зубы! Люди знают тебя, они тебя послушают. Не сдавай позиций. Шиан лишь печально вздохнул. Голову вело — он был слишком пьян, чтобы ехать домой. — Страна же... просто разваливается. Мы должны что то предпринять. — Шиан поднял голову, глядя до ужасного печально, — Инфляция… — Близко. Я знаю. Но мы справимся. А потом из своей чертовой Боливии соизволил вернуться Рём. С главой партии они были в странных натянутых отношениях, напоминающих разошедшихся любовников, коими они точно не являлись, так что ведение переговоров с ушедшим коллегой легло на плечи Шиана. Он поддерживал с ним тесную переписку последние пару лет, а перед началом выборов предлагал вернуться и баллотироваться, но Рём… отказался. Он искал себя. В Боливии. И достаточно там насамоутверждавшись о некомпетентного боливийского военачальника, Рём наконец понял, что в Германии он сможет реализовать себя и как военного, и как политика. Как он и мечтал. Шиан швырнул на стол письмо. Шен поднял взгляд, а после все же взглянул на содержание, пытаясь понять, что чувствует от этой новости. — Рём… вернется? — В ноябре. — старший Ир сдержанно кивнул, складывая руки на груди, — Я уболтал его. Шен не очень понимал это колебание в позициях. Зачем он возвращается, если уже принимал решение уйти? Почему его вообще зовут обратно? Но он ещё помнил, что глава партии и отец были с ним близки. Их объединяли общие взгляды и одно дело. В детских воспоминаниях Шена Рём так и остался тем самым идеалом военачальника со своеобразным характером и огромной военной мощью за спиной. Кумиром. Но Шен тогда был слишком мал и восприимчив. Сейчас, после побега Рёма в Боливию, он чувствовал себя разочарованным. — Партии нужны люди. Он все еще хороший союзник. Глава вернет его на должность лидера штурмовых отрядов. Младший кивнул, откладывая письмо. Он не был уверен, но раз для Рёма калитка домой всегда открыта, значит… были причины.

***

1931г. Враги и союзники

А в апреле демократы нашли, как отыграться: едва вернувшегося Рёма публично обвинили в гомосексуализме сразу две партии. СДПГ и КПГ, что было крайне иронично, ведь обе поддерживали отмену параграфа, предусматривающего уголовную ответственность за мужеложство. Они пошли ва-банк, выпустив статью о предположительной гомосексуальности Рёма основываясь на фальсифицированных доказательствах, но рассчитывали найти настоящие. В течение года Рёма судили пять раз, и все разы безрезультатно. Казалось, у них ничего уже не выйдет, но семя раздора уже было посеяно. НСДАП позиционировали себя как партию морального обновления и консерватизма, а потому на Рёма ополчились уже свои. Не все, конечно — Шиан то его прекрасно понимал, но репутацию чужую спасти был уже не в силах. Глава партии лаконично отрицал обоснованность нападок, держа публичное лицо. Он старался успокоить своих и свести скандал к пустому лаю недоброжелателей, но кое что все же пошло не так. Это случилось на следующий год, когда глава партии вновь баллотировался на пост президента Германии. Это не было столь уж ярким событием для партии, они не рассчитывали на выделяющиеся результаты после того, как основные должности в парламенте отдали демократам, но он должен был. Люди должны были знать его в лицо. Узнавать. Он был обязан быть на слуху. И первый тур прошел в обычном режиме, но перед началом второго была опубликована статья с письмами Рёма своему… любовнику. Только в этот раз текста были уже настоящие. Более того, их распечатали огромным тиражом и распространили по всей Германии, ознаменовав начало второй скандальной волны, рассчитывая даже не изменить результаты выборов, а просто ухудшить репутацию НСДАП. И у них это вышло, ведь статьи были подписаны покинувшим дружный коллектив их в прошлом коллегой, что только добавляло компромату достоверности. — Предатель. — нервно вздохнул Шиан, чувствуя вину за то, что вообще сманил Рёма обратно. Да, это была просьба главы, но обернулась она сущим кошмаром и давящим чувством вины, принять которую Шиан не мог, сваливая все на обстоятельства, демократов, самого Рёма, что был до возмутительного неосторожен! А после напоминал себе, что это просто эмоции и давился осознанием, что сам к этому привел. Все, на что работал их отец, на что старательно пахал он сам, могло рухнуть в одночасье из за мужеложства одного из участников. Так себе обстановка. Шен ничего предпринять не мог, но переживал и был крайне зол тем фактом, что опубликовано это все было ровно после его дня рождения. Его кумира просто… втоптали в грязь! Да, он уже не смотрел на Рема так же, как в свои пятнадцать, но… он ценил его как ступеньку в понимании себя. И он был крайне растерян тем, что по итогу его икона оказалась иконой гомосексуальности. Всплыли даже его суды с мальчиком-проститутом за кражу вещей! Это же позор, позор, от которого не отмываются! Для Рема это был конец! Шен молча смотрел на газету перед собой, а после поднял взгляд на брата, неуверенно произнося: — Он, конечно, пидарас… но он же наш пидарас. Да? Немного призадумавшись, Шиан кивнул. — Да, он все еще участник партии, но… он теряет позиции. Глава защищает его в меру возможностей, но если это продолжится, он станет обузой. Поджав губы, Шен откровенно расстроился, и подошедшая Рурет пустила ему пальцы в волосы, массируя гудящие виски. Шиан проследил за ее действиями, а после грубовато пресек: — Рури, прекрати. Я уже говорил. Девушка будто бы непонимаючи подняла одну бровь: — А что такого? Мы дома. К тому же, Шен мне дорог. Тебе что, это глаза мозолит? — Просто. Хватит. — старший взвелся и повысил голос, — Рурет! — Шиан! — тут же наехал в отместку Шен, и все заткнулись. Раздраженно нахмурившись, Шиан встал и ровно, насколько мог, заявил: — Я все сказал. — он тряхнул газетой, а после вернул ее на стол, — Один уже натворил глупостей. Будьте умнее. Худшим было даже не то, что партия могла потерять свои позиции — здесь они отделались меньшим из зол, — а то, что этот скандал ставил под удар общность партии. На Рема обозлились уже свои. За предательство взглядов, за лицемерие, за нанесенный ущерб. Пока их удавалось сдерживать, но все чувствовали, как дрожит несущая конструкция. Глава и его неофициальный пропагандист переглядывались опасливо, думая, что предпринять. Курс партии был сбит. НСДАП представляла себя как партию морального обновления: консерватизм, устои, контроль. И скандал Рема был куда глубже, чем просто отринуть предателя. Они тут по большей части все… странноватые. Глава партии был асексуален и спал с женой в разных кроватях, Шиан давал себе отчет, что засматривается на брата, Рём… про него уже вся Германия знала. Что могла морально обновить толпа придурков? Они не могли просто сказать: «ну раз так вышло, то давайте тогда переобуемся». Партия рисковала остаться без поддержки народа вовсе, вдруг предав отданные за них голоса. К тому же, они выступали и против самих демократов, в какой то степени просто отзеркаливая их повестку. Но те и сами портили себе репутацию, пытаясь подняться на противоречащих то тут, то там скандалах, хотя мотив их был понятен. Демократы ответили за громкий скандал на последних парламентских выборах другим громким скандалом. Теперь все три противоборствующие партии разом находились в неловком положении. Великолепно. Казалось, градус абсурда не может стать выше, а потом, находясь прямо в главном зале Рейхстага среди множества деловых лиц, глава обернулся на стоящего справа от него Шиана, чтобы просто и категорично предложить: — Давай побьем предателя? Вон он! Пропагандист неловко моргнул, глядя на того, кто помог разрушить жизнь Рёма. — Так можно? — Ты, черт возьми, со мной или нет?!Быстрее, он сейчас уйдет! Глава партии был настроен серьезно, и особо не отличавшийся спортивным телосложением, Шиан все же рванул за ним следом, чтобы расцарапать врагу лицо. А потом было уже не до гомосексуалов, потому что ближе к лету появились проблемы посерьёзнее. Инфляция. Крупнейший международный европейский банк сообщил о банкротстве, а после, в течении месяца, начали загибаться остальные. Крупнейший частный банк Германии обанкротился, следом началась паника — люди поспешили забирать свои вложения, чем только усугубили положение. Закрылось еще несколько банков. Государство рвало на себе волосы и экстренно скупало акции частных банков, чтобы поддержать их. Только валюта то все равно обесценилась, причем до той степени, что все финансовые манипуляции просто... встали. Остановились. Германия откатилась в развитии до каменного века, потому что натуральный обмен вдруг стал основным на почти три недели, которые экономисты иронично обозвали «денежными каникулами». — Я хотела обои поменять, но походу проще обклеивать стены купюрами... — Рурет покрутила в руках пачку бумажных денежных марок, отмечая, что никогда раньше не держала в руках такой суммы. Жаль, что сейчас это совершенно ничего не значило. Даже хлеба не купить. Впрочем, подобная ситуация сейчас была по всей Европе. Один лишь СССР чувствовал себя прекрасно, ведь имел самостоятельную экономику и не зависел от доллара. В начале августа валюту кое как удалось вновь ввести в ход, и эта колымага все таки поехала, но… оставалось стойкое впечатление, что Германия с самого окончания войны так и осталась той женщиной в негляже. У нее дрожат колени и она с трудом стоит на ногах, то и дело падая и вновь пытаясь встать, чтобы продолжить идти дальше. Не зная, что ждет впереди, она ступала мозолистыми ногами по холодным камням, и каждый шаг вспыхивал болью. Потихоньку, по шажочку. Цепочка кровавых следов уходила в туман. Она должна была спасти себя.

***

Март 1933. Постдам

Стоя во дворике, Шен заглянул в сигаретницу, но та оказалась пуста. — У меня есть... — Шиан предложил было свои, но брат будто не услышал. Игнорировал? — Черт. Я до ларька и обратно. Сейчас вернусь. — Шен улыбнулся сестре и поскакал на выход. Его длинные, собранные в свободный хвост волосы болтались из стороны в сторону. Старший брат проводил его взглядом, и что то сжалось в груди больно настолько, что он не смог удержать лица. Он гневно посмотрел на сестру — та лишь издевательски подняла крашеные брови. Шиан вдруг оскалился и тихо прошипел: — Зачем ты это делаешь? Прекрасная и жестокая в вечерней полутьме, Рурет словно не понимала, о чем речь: — Делаю что? — Вы не можете быть вместе... Не можете! Но ты… крутишь ему мозги, ты продолжаешь привязывать его к себе. Ты вообще ни о чем не думаешь… Она повысила голос: — Я думаю о нем. — она вдохнула зажато, словно обдумывала, какие слова выбрать, — Я забочусь о нем, вот и всё. Никакого мошенничества. — Ты думаешь, я не вижу? Ты настраиваешь его против меня. Шиан с трудом держал себя в руках. — Я, братец, знаю, что ему нужно. Он травмирован, и спасти его может только безусловная безоговорочная поддержка. Даже нет. Ему уже ничего не поможет. Но я могу хотя бы облегчить его жизнь своей любовью. Я могу дать ему ее, и он будет счастлив. Понимаешь? Простой и жалкий вопрос застрял в горле, так и не выбравшись наружу. «А как же... я?» Что то почувствовав, Рурет снисходительно продолжила: — Я знаю тебя. Ты не в силах ему ничего дать. Ты его только доломаешь, так что давай сойдемся на решении, что я — лучший выбор для него. В первую очередь это для его блага, а не мой эгоизм. Шиан медленно мотнул головой, не соглашаясь. Прогоревшая сигарета обожгла пальцы, и он отбросил ее в сторону. — Нет. Ты всегда видишь только то, что хочешь видеть, и игнорируешь все остальное. Рано или поздно это закончится таким же скандалом, как и у Рёма. — старший двинулся на выход, и Рури проследовала за ним. Он огрызнулся, — Не ходи за мной, я хочу поговорить с Шеном. Один! Она не остановилась, когда Шиан закрыл перед ней калитку, наоборот. Казалось, ее даже забавляет эта тревожная попытка брата что то предпринять. Она догнала его у дороги. — Шиан. Ты холодный. — вновь начала она. Ее каблуки стучали по асфальту, — Ты его не согреешь, ты вообще не знаешь, что такое любовь! Это оказалось слишком. Он обернулся на сестру, не скрывая брезгливой обиженной ненависти на лице, чтобы вдруг повысить голос: — Ну конечно я не знаю! Вы все всегда смотрели сквозь меня! Он никогда так не делал — Шиан не психовал. А сейчас он взмахнул нервно руками, словно пытаясь отстраниться, не замечая ничего вокруг, кроме этой ноющей пустоты внутри. Среди всего этого шумного балагана, сквозь года — у него будто и не было семьи. Мама оставила его, но он не позволит отобрать и Шена тоже. — Ты сам виноват. Можно было быть более участливым! Ты же вечно сам по себе, в делах своих, неудивительно, что так вышло! Чувствуя свою победу, она улыбнулась язвительно, как умеют только женщины, и нервы сдали. — Я работаю! — Шиан вдруг сорвался на крик, — Я работаю, как проклятый, на то, что передал нам отец, а вас двоих вообще ничего не волнует! Вы только развлекаетесь, бегаете по своим... театрам! — Тебе никто ничего не должен, Шиан. Не найдя в себе слов, он просто с силой толкнул ее, и Рурет свалилась на асфальт, тут же пытаясь встать, но в этих женских сапогах ее попытки были нелепы. Свет фар осветил ее. — Рурет, осторожно! Она увидела машину. Шиан тоже ее видел, но успел лишь на автомате отшатнуться в сторону — сложенная из толстых листов грузного металла машина почти медленно, но без каких либо задержек, проехалась по его сестре, будто дорожный каток, оставив поперек живота полосу от узорчатых шин, прежде чем торопливо скрыться. Рурет таращила глаза. Брат протянул к ней руки, едва ли осознав произошедшее, а она просто смотрела больно и глупо, как рыба, прежде чем ее верхняя часть тела вытянулась по струнке от настигшей агонии. Со стороны раздался крик, а после Шен подбежал быстро, как мог, упал и прошаркал коленями по асфальту, все повторяя одно и тоже, отчаянное и совершенно невыносимое: — Рури? Рури! Рури!!! Даже крови не было толком, лишь эта чертова полоса поверх тонкого пальто, и даже так было очевидно, что все, что можно было, просто вдавило в асфальт в ровный пласт, а часть органов вылезла сбоку где то под тканью. Шен обернулся к стоящему в стороне брату и потребовал: — Сделай же что нибудь!!! Белый, как смерть, Шиан лишь тихо прохрипел в ответ: — Шен… мы не можем ей помочь. Тот распахнул глаза неверяще, как на предателя. Казалось, он сейчас сойдет с ума. Шиан думал, он умрет просто глядя на него, как Шен упрямо и безрезультатно пытается откачивать… труп. Это был труп.

*

На следующий день, до ужаса ужранный успокоительным, Шиан рассказал об этом главе партии, и услышал в ответ «я посмотрю, что я могу сделать», хотя они оба заранее знали — нечего тут делать. Они не вычислят машину по одному лишь узору шин — Шиан ничего не запомнил. Ни номера, ни, тем более, лица водителя. Только пятно на асфальте, когда тело все таки отскребли. Что вообще они могли сделать? При всем желании, они не найдут его, да и... зачем? Если кто то и был по настоящему виноват, то Шиан и сам знал, кто именно. Когда то он был покорен способностью Шена кого то без раздумий убить, но он лишь сейчас задумался о том, что Шен мог этого не хотеть. Просто табуретка была тяжелая. Просто автомобиль любой марки весит по крайней мере тонну и не способен так резко остановиться. — Я помогу с организацией похорон. — Не надо могилы, Шен, он… он просто… — Хорошо. Я помогу. Шиан положил трубку и дошел до кухни — дом был тих и пуст. Нет, он был мертв. Весь. На кухне ничего не изменилось, и парень замер, не помня, нужно ли ему здесь что то. Кусок не лез в горло. Ступени заскрипели, и Шиан дергано обернулся — брат спустился по лестнице и появился в дверях. Он уперся плечом о косяк. Не переодетый, растрепанный и опухший, он выглядел ужасно. Старший сомневался, что сейчас выглядит лучше, но все же взял себя в руки и спросил: — Есть хочешь? Шен не стал размениваться на прелюдии: — Ты убил ее. Шиан замер. — Я видел, как ты толкнул ее под машину. Ты просто убрал ее, как… конкурента. — «Просто»? — тупо переспросил старший, впервые за долгие годы понимая, что при всей своей хитрости сейчас не может найти слов. Ему нечего сказать в свое оправдание — что бы он не ляпнул, все делало ситуацию только хуже. Серые глаза сверкнули яростью, и Шен повысил голос, через слово сбиваясь по произношению: — А что, это было сложно?! Толкнуть ее под машину! Ты, чертов предатель!!! Как ты только… — Ты… ты можешь засудить меня! — Да я просто убью тебя! Он шагнул вперед — Шиан отшатнулся, но Шен лишь дернул ручку ящика в поисках ножа. Звякнул металл, и прежде чем младший его достанет, старший принимает единственное верное для себя решение — он отступает, хватает стул и выбегает, чтобы заброкировать дверь на кухню вместе с обезумевшим братом внутри. Сейчас он действительно был похож на демона — Шен бьётся в попытках выбить препятствие, отступает, и очередной удар оказывается сильнее предыдущего. Все вздрагивает. — Открой!!! Я ненавижу тебя, сволочь! Ненавижу!!! Ты трус! Шиан не слышит своего сердца, только как гремит Шен, как он кричит, вероятно решив, что брат просто сбежал, а после все стихает. Шиан моргает глупо, прежде чем его настигает понимание, что он сделал. Он оставил Шена с ножом одного. Мысли метались. Он обернулся в поисках чего то, что могло бы помочь, а после влетает на кухню как есть, с пустыми руками — Шен на мгновение теряется, и этого хватает, чтобы его толкнуть. Нож вылетает из рук и звякает о пол, а сам он ударяется спиной о холодильник. Шен тянется схватить брата за ворот — получается лишь за край рубашки, но он все равно наносит пару нещадящих ударов, прежде чем Шиан перехватывает его руки. Шен сильный — удержать не получалось, но хотя бы смазать дальнейшие удары он смог. Неясной кучей они сползли на пол. Шиан прижал его всем весом под холодильником, и тот некоторое время еще пытался биться, но после лишь взглянул на старшего с ненавистью и безвольно обмяк, ожидая, когда его отпустят. Тот резонно не спешил. — Прекрати дурить. — потребовал Шиан, задыхаясь. Шен молчал, глядя куда то в потолок, а после с его глаз покатились слезы. — Я ненавижу тебя… — прошептал он отчаянно — старший все же ослабил хватку и отпустил его. Тело под ним сжалось в позе эмбриона, закрыло лицо волосами и задрожало в неконтролируемых спазмах и редких всхлипах. — Шен… — Не трогай меня! Шиану приходилось успокаивать девушек, но его брат девушкой не был. Он сопротивлялся, истерил и просто хотел валяться на полу кухни. После некоторых уговоров, старший все же оставил его, где лежит, и поднялся в чужую комнату, чтобы забрать все, что сочтет опасным — карманный нож, канцелярские лезвия, точилку. Он обыскал все карманы, боясь найти что то, чего не планировал, но по итогу выудил лишь бумажник, фантики и зажигалку, которую в сомнениях повертел в руках, но оставил на столе. Потом другие комнаты — Шен все же поднялся и закрылся у себя, пока старший через главу пытался сообщить, что Шена пока можно не ждать, он… болеет. Несколько дней Шен почти не выходил из комнаты, все лежа в постели и почти не двигаясь. Не видя ничего, кроме своей потери, игнорируя брата и любые его попытки наладить контакт. Обьясниться. Он перестал разговаривать, перестал есть, он осунулся, и лишь раз Шиан услышал, что он открывает окно, чтобы покурить. А старший работал. Он был организатором слишком важного мероприятия, он не мог отказаться и не мог дать слабину. Символизм, гости, событийная программа, все это стояло костью в горле, но Шиан работал, засиживаясь в комнате отца, переоборудованной под кабинет, до поздней ночи, пока глаза не начинали болеть от перенапряжения, и тогда он просто сидел и размышлял, как там Шен. Сидел, обнимая отцовский пистолет, и в своих самых смелых мечтах он прижимал к себе младшего брата и простреливал их прислоненные друг к другу виски одной пулей, что выбила бы из их глупых голов все, что мешало им быть достаточно честными. А потом умывал опухшее лицо и ложился спать, чтобы на следующий день продолжить справляться. Постучавшись рано утром, Шиан зашел в чужую комнату. Он молча поставил и тихо включил портативный радиоприемник — сбивший режим Шен лениво скосил взгляд на пару секунд, а после продолжил пялить в потолок. — Я должен уйти, меня не будет весь день. — предупредил Шиан, — Еда в холодильнике. Будь в порядке. Шен лишь фыркнул и отвернулся. Не нужны были лишние слова, чтобы понять, что он имел ввиду. После ухода брата он хотел было тут же вырубить шипящий аппарат, но не нашел в себе достаточно мотивации встать. Голос диктора весело вещал о грядущем «Дне Постдама», и Шен мысленно взвыл — не хотел он ничего слышать. Тем более эту ненавистную политику. Все просто резонно беспокоились, что пришедшая к власти партия останется без контроля и натворит дел. И тогда Шиан взялся этим мероприятием просто публично убедить всех в обратном и успокоить волнения. Точно, они же теперь… у власти. У руля. Глава партии занял пост канцлера, а братец сидел по его правую руку ближе, чем кто либо. Молодой и амбициозный Шиан был той еще змеюкой, он знал, с кем дружить и хорошо пригрелся под чужим крылом. Нынешний канцлер знал их отца лично — были конечно обоснованные подозрения, что тот его мог попросить о чем то, но кроме догадок у Шена ничего не было. Сейчас, утонувший в своем горе, он особенно остро ощущал сколь различаются их со старшим братом позиции — как он безбожно отстал и как на самом деле бесполезен на своей должности в СА. Те отлично справлялись и без него. Наверное, он бы в любом случае смотрелся ужасно не к месту на том слишком важном параде в конце дня. Просто лицом не вышел. Слишком броский для официальных мероприятий. Он сжал зубы, едва поднялся на кровати, упираясь в матрас локтем, а после немногочисленных попыток убедить себя встать, упал обратно. Зачем ему это все? Он не справлялся. Не получалось. Шиан оставлял ему еду и раз в неделю пачку сигарет на столе — Шен выходил, когда в доме совсем никого не оставалось, существуя здесь в качестве тихого безмолвного привидения. Для всех он был в отпуске. Так прошел месяц, после которого чужое терпение лопнуло, как перетянутая струна. Шиан вернулся поздно. День выдался сложный, ужасно выматывающий — необходимость держать публичное лицо была привычна, но эти вьющиеся вокруг лизоблюды со своими интригами просто тянули последние жилы. Шиан справлялся. У него не было иных вариантов. Неожиданно для себя, он сталкивается в коридоре с братом и наконец может оценить, насколько плохо тот стал выглядеть — он похудел, осунулся, под его веками залегли темные круги, волосы слежались в один сальный колтун, а мутный хамоватый взгляд напоминал запойного алкоголика. Старший не удержал в груди вздоха. Честно говоря, при всем суровом отношении отца, Шиан все же понимал, что тот был... сильнее него. Банально взрослее, хитрее, опытнее — и он требовал того же от него, но не стал от воспитанного войной демоненыша, хотя в этом было что то совершенно нечестное. Сейчас, наглядно ощутив, насколько сильный удар он нанес по младшему, который и так был жив вопреки, а не благодаря воле собственной судьбы, Шиан не был уверен, что с этим делать. Как то же надо его... поддержать? Самого его никто не спасал. — Прикурить? Есть? — прервал молчание Шен, и Шиан вдруг с ужасом осознал, что его произношение стало просто… отвратительным. Ох, Шен не знал, что творится снаружи! Не знал, какие слухи ходят в его же отряде об их отношениях с сестрой. Не знал, как опасно сейчас быть слабым. Безвольным. Как много вокруг на самом деле злых языков, врагов и завистников, только и ждущих удобный момент, чтобы ударить посильнее. И вот это ему спасать. Вот это ему тащить с собой, но, простите, как? Как он должен это сделать? Сев на тумбу у выхода, Шиан спрятал лицо в дрожащих ладонях. Шен этого жеста не понял, но какую то брезгливость к себе все же уловил. Наконец, спустя долгую паузу, старший выудил из кармана сигаретницу и протянул, но из рук взять не дал. Хоть он смотрел снизу вверх, зеленый взгляд был строг, как у их отца. Один в один. — Ты хочешь, чтобы я вернул тебя в строй? — прозвучало грубо и по слогам, будто для отсталого, и Шен корчится непонимающе, а после молча пытается отобрать сигареты, — Шен, отвечай! — Я уже ничего не хочу! Шиан усмехнулся горько, а после встал. — Ты, кажется, чего то не понимаешь. Я принимаю твои чувства, но никто не позволит тебе сесть на шею. Ты здесь, пока ты полезен. — немногим выше брата, Шиан склонился и строго заглянул в глаза, — А если нет, я тебя просто депортирую к чертовой матери обратно в Россию. Я доступно выражаюсь? Шен нахмурился нервно, глядя неверяще, и все таки — испуганно. — Ты не можешь… — Прекрати меня разочаровывать. — он тряхнул вполовину пустой сигаретницей, а после грубо впихнул ту в чужие ладони, — Бери себя в руки. Шиан распустил волосы и поднялся к себе, более не выходя, а Шен просто остался в коридоре с сигаретами в руках, дыша с нервной дрожью и совершенно не желая верить в сказанное братом. Не мог же он… Нет, он мог. Мог! Так всегда было, просто Шен не заметил это за вниманием отца и нежностью сестры, он просто был… в норме. Он просто успел забыть о правилах. Даже просто мысль о том, что его могут сдать обратно на родину, была невыносима — он не выживет там. Его будут судить как военного преступника, а он даже не сможет сказать ничего в свое оправдание! Он же сейчас и слова не вспомнит на русском! Нет, нет, нет, этого нельзя было допустить. Какая еще родина? Он не вернется. Его родина здесь!

***

Солнце взошло. Шиан сидел на кухне, пил кофе и вспышками вспоминал шум и крики толп людей под огромными красными флагами — Шен еще не видел, но уже знает, что империя сменила имя, методы и символику. Теперь все наладится. Странное чувство, вот так... проснуться в новой стране. Еще страннее, наверное, если ты ничего для этого не делал. Тяжелый свинцовый взгляд колол насквозь — умытый, помытый и причесанный, Шен вливал в себя до невозможного крепкий черный кофе, сидя напротив. Выглядит все еще плохо, но Шиан оценил усилия. Совесть за свои слова его не грызла — почти, — ведь это работало. Слишком много свалилось, и ему нужны были результаты в кратчайшие сроки. Шен всё сверкал злющими глазами, но молчал, а когда все же решился что то сказать, с его губ слетело одно только ломаное: — Доволен исходом? Шиан словно только этого и ждал. — Тебе нужен логопед. Но у меня нет знакомых, за чье молчание я мог бы ручиться. — перешел к делу Шиан, — Поэтому мучать тебя буду я. Он пододвинул брату сегодняшнюю газету и просто потребовал: — Читай, что приглянется. Вслух. — Издеваешься? Кем ты себя возомнил вообще… Резким жестом газета оказалась скинута со стола и шлепнулась на пол. Шиан поднял злой взгляд, прежде чем по слогам каверзно повторить: — Из-де-ва-ешь-ся. Если ты скажешь так кому то кроме меня, тебя засмеют. Подними газету. Шен по первой загнанно промолчал, нервно сглотнув, а после вышел из себя и сорвался на крик такой, что брат даже дернулся: — Заткнись!!! Ты, блять, убил ее! Шиан замер. Спустя небольшую паузу, когда утих звон в ушах, он злобно процедил: — Это что, русское ругательство? Серые глаза ошарашенно распахнулись — демон сам испугался того, что ляпнул. Шиан вздохнул, покачал головой и вытянул из брюк ремень, чтобы подойти и всечь брату по плечу. Тот закрылся руками, но более никак не ответил, только все жмурил глаза и мелко дышал, ожидая следующего удара. Его потряхивало. Шиан опустил руку, а после поднял газету, вновь положив ее перед братом. Он до пугающего спокойно попросил: — Читай. Вслух. Медленно опустив руки, Шен посмотрел на старшего, но не увидел в чужих глазах и толики понимания. Только строгость, ту самую, как у их отца, когда было заранее известно, что на этом свете нет слов, которые бы его переубедили. Шен вдохнул с дрожью, ощупал плечо, а после с заминкой взял в руки газету и пробежался глазами по строкам заголовков, прежде чем начать ломано читать, с трудом проталкивая в себя воздух. Ощущаемое унижение буквально душило. — Мягче. — оборвал Шиан. — И ты глотаешь окончания. Шен думал, он сойдет с ума от гнева, но читал. Брат больше не угрожал за ошибки, только поправлял, а Шен все равно сидел на иголках, словно старший вот вот взорвется, выйдет из себя и вообще черт знает, что с ним сделает дальше. Но чувство быстро испарилось, и в конце концов младший просто безыдейно озвучивал содержание статей не вникая, пока Шиан не отвлек его: — Коммунизм не плох сам по себе, но от участников коммунистической партии меня тошнит. Они выступают против сто семьдесят пятого параграфа, но при любом удобном случае вспоминают Рёма. Шен поднял гневный взгляд: — Они что, считают, что мы тут все пидарасы? Шиан мягко кивнул. — Не язви. Но мы боремся не за себя, а за лучшее для страны. Младший нахмурился с крайне странным выражением лица, прежде чем резко помрачнеть, будто очнуться: — Не шути так. Он вновь уткнулся в газету. Их мир замкнулся на пустом и мертвом доме среди призраков прошлого, пока снаружи бушевала буря. Шиан давал ему время погоревать, но его было недостаточно, чтобы прожить то, что Шен испытывал. Если бы старший не заставил его, вероятнее всего, он бы и не встал. Ни завтра, ни через еще двадцать лет, но кроме мертвой сестры у него все еще был он сам. И меньше всего на свете он хотел бы вернуться в Россию, которая отправила его на смерть, не оставив выбора. Шиан заставлял его читать вслух дважды в день и при любом удобном случае старался вывести на диалог, на который у Шена никогда не хватало сил, но он смирился. Это должно было случиться — у него не было выбора кроме того, где он справляется. Ещё через две недели Шен все же добрался до отрядов, где на него слетелись все коршуны. Шен не был готов столкнуться с тем, что они могли ему сказать, но должен был. В тот же день у коршунов повылетали зубы, и Шиану пришлось озаботиться переводом брата на другую должность. Черт. Он даже наступил себе на шею и ласково заверил главу партии, что не занимается кумовством, а лишь пытается предоставить брату условия, в которых он проявит себя… с лучшей стороны. И когда Шен присягнул канцлеру на верность и придирчиво примерил на себя черный китель рядового СС из личной охраны главы, Шиан понял, что с концами влип — вот оно, его последнее слабое место. Стоит с недовольной рожей. У Шена же буквально на лице было написано, «в гробу вас всех видал», а под ним «я натворю глупостей», но канцлер словно бы не видел или просто не придавал этому значения. И будто по закону подлости, каждый раз, когда Шиан почти был готов завести разговор о случившемся с Рурет, чтобы прояснить все их обиды и недопонимания, в мыслях все вдруг затухало до беспомощного пустого гула. Шен был зол, как собака, и Шиан откровенно боялся с ним говорить. Им бы стоило переехать из их прежнего, хранящего слишком много призраков дома в Постдаме, но даже просто завести об этом разговор было невозможно. Если Шен так ненавидит его, то на новой должности у него будет возможность съехать и ни в чем себе не отказывать. Пусть будет так. Оставалось лишь молча наблюдать, как абсолютно испортившийся в своем характере Шен вертит на известном месте и его, и его чувства, и его попытки поговорить, и даже попытки канцлера влезть в и разрешить этот конфликт. Два самых красноречивых чудовища страны не могли убедить этого озлобившегося демона, ведь он просто никого не слушал. Стоило подождать, когда его эмоции утихнут. Шен не влился в новый коллектив. Среди верных псов СС, где одни только фанаты канцлера, порою до незаконного влюбленные и одержимые, он был похож на проблеск здравого рассудка в этой околомужеложной дурке. «Элитные войска, личная охрана канцлера» — Шен стабильно трижды в месяц натыкался на развлекающихся коллег, а подозрительные томные разговоры звучали здесь почти постоянно, без возможности как то абстрагироваться. Шиан осторожно подползал и все твердил: не можешь победить — возглавь. Он мог помочь. Нет, он уговаривал разрешить ему помочь, и пораскинув мозгами, Шен всё же снизошел и позволил объяснить себе, как он может улучшить свое положение. — Если это не сработает, я оторву тебе голову. И Шен высокомерно вертел носом от портретов, речей и фотографий, пока ненароком не вклинился в разговор с одной единственной удачной фразой: — А вот здесь он ничего такой. Отряд умолк, и все ближайшее грядущее время клуба по интересам было потрачено на разбор мнений — а что изменилось? Чем эта фотография отличается от десятков остальных, где канцлер несомненно настолько же хорош? Шен прозрел? В попытках вызнать чужие предпочтения, псы СС превратились в выводок утят, а Шен всё старательно изгалялся. От него можно было и в морду получить без предупреждения, так что коллеги в недостатке данных хитро перешептывались, но одобряюще кивали длинному хвосту волос — а Шен то свой. Свой, точно свой, не зря же его допустили сюда, в конце концов. Вредный, но верный. Как и все здесь! Привычка читать по утрам газету осталась, но брата из своей частной жизни Шен все же старался выгнать — едва всё стабилизировалось, он вновь стал избегать излишне открытых разговоров, чем посадил Шиана на иголки. Тот всё пытался подступиться, используя как предлог практику произношения, и невозмутимо цеплялся даже за ругательства, так что материть братца бывало… полезно. — От-ва-ли. — четко и по слогам произносит Шиан, и Шен морщится, корчится, а после без единой ошибки повышает голос: — Отвали! И тут же натыкается на несуразно мягкое «молодец» в ответ. Звучало достаточно искренне, но Шен уже сомневался, где что заканчивается — за этой невозмутимой маской крыться могло вообще что угодно. Младший держался подальше уже просто на всякий случай. Шиан, конечно, лишнего не делал, но мало ли, что вообще он мог выкинуть. Шен все еще был зол, хотя с концами портить взаимоотношения… не стоило. К тому же, они все еще... семья? Тут кроме него самого только Шиан и три вазы с пеплом в комнате за закрытой дверью, но сам факт... Осень настала быстро, как никогда. Шен искренне устал от бесконечных разъездов, караулов, правил. Новенькая форма сидела, как влитая и он уже не помнил себя без нее. На закате автобус высадил его на вокзале в Постдаме — Шен привычно нащупал в кармане нож и пошел через город пешком. Заскочил по пути в бар, поймал себя на колючих воспоминаниях об отце, обозлился, шатко пошел дальше. Знакомый ларек, поворот на их улицу. Линия одинаковых фонарей устремляется вдаль, а воздух застревает в горле. Фонарь мигает, и кажется, он вот-вот вновь увидит тот театр из силуэтов. Фонарь мигает вновь, а после все внезапно гаснет, и Шен отвлекается, в непонимании оборачиваясь. Район остался без света. Шен цедит еще теплый воздух, закуривает по пути до дома — тут как раз на одну сигарету. Шагает по темноте, чувствуя, как штормит мысли вспышками острых воспоминаний и режет голову изнутри. Грохот, вспышки света и рыхлая от гула, неустойчивая земля под ногами. Руки матери холодные и сухие. Стеклянные глаза Рурет. Огонек сигареты тлеет во тьме. Кто то идет навстречу, цепляет плечо и останавливает. — Шен? — тот отшатывается, роняя сигарету, а после нервно тушит ту подошвой. Он не ожидал встретить брата. — Ты же… ты не предупреждал, что вернешься, я бы встретил… — Извини. Старший замер. Извини? Слыша хриплый тихий голос Шена и чувствуя его нервозность, он сразу напрягся. Глаза в полутьме черные, будто перемазанные в саже пули, но он не может не заметить этого опухшего выражения. — Ты плачешь? Демоненыш промолчал, что выглядело, как подтверждение, а после Шен неловко перевел тему: — Ты куда? — Да… не важно. Устал с дороги, наверное? Голодный? Шен мотает головой, а после сглатывает и спустя некоторую борьбу с собой наконец трепетно просит: — Погуляешь со мной? Шиан глупо моргает. — Конечно. После всего случившегося, была ли в нем смелость хоть в чем то ему отказать?