Зима покидает Париж

ГЛАВА 19. Метод Тома Бувье 25 марта 1974 года Париж, квартал Сен-Жермен-де-Пре, улица Бюси, 26 Проведя двадцать минут в жилище Карлоса, Тома понял этого человека намного лучше и узнал о нем больше, чем за три недели кропотливой возни с делом манекенщицы. Составлять досье на главного подозреваемого пришлось буквально по крупицам: отслеживать биографию и круг знакомств, посылать запросы в ведомства, вести раскопки в полицейском архиве… здесь же все было как на ладони. Тома достаточно давно работал в полиции и повидал за это время множество домов, квартир и меблированных комнат, так или иначе связанных с преступлениями, но не уставал удивляться, как много рассказывает о человеке место, служащее ему укрытием, и личные вещи. Каморка бухгалтера в центре «Аннапурна» была скучной, как прилизанный клерк, и каждым предметом обстановки, каждым уголком, занятым канцелярией и полезной мелочевкой, сигналила: «Здесь нет ничего, кроме счетов, квитанций, платежных ведомостей и монотонного труда». Никакого уюта, но и никакого беспорядка. Единственной светлой нотой в унылой гамме были фарфоровые фигурки балерин, а единственной странностью — навязчивый запах гвоздики, заглушавший букет индийских благовоний, что просачивался из коридора. Напрашивался логичный — чересчур очевидный — вывод, что и хозяин кабинетика тоже никакой. Серый, скучный, законопослушный. Да, с причудами, но не способный ни замыслить, ни исполнить что-нибудь по-настоящему дурное. В преждевременности такого вывода Тома убедился практически сразу, когда Карлос, увлекшись беседой, назвал себя троцкистом — и сразу начал оправдываться, убеждать, что увлечение революционными идеями дорого ему обошлось, и теперь все это в прошлом. В сочетании с некоторыми фактами его биографии, которые Тома удалось установить достоверно, и сведениями о тайном промысле, пока еще не подкрепленными доказательствами, картина складывалась прелюбопытная… и неприятная. Мансарда на улице Бюси отличалась от служебного кабинета больше, чем актерская гримерка — от театрального фойе. Здесь Карлос снимал не только одежду, но и дневной образ; разоблачал не только скверные бытовые привычки, но и мысли, не свойственные порядочным и тихим обывателям. Рабочий стол Карлоса в «Аннапурне», прямоугольный, с острыми углами и множеством ящиков, заслуживал таблички «Работник месяца». Стол в мансарде был круглым, антикварным, одновременно помпезным и жеманным, как все вещи, сработанные во времена Второй империи, (1) но выглядел не лучше опустившейся куртизанки. Судя по следам на столешнице, за ним и ели, и читали, и курили, и в скраббл играли, и проводили химические опыты… Над диваном висела двойная застекленная полка, сплошь заставленная книгами. В нижней секции разместились книги по искусству, в основном живописи и скульптуре, а также истории знаменитых танцовщиц. Несколько изданий, на немецком языке, посвящались способам изготовления кукол и восковых фигур. Оставшееся место было отдано порнографическим романам и комиксам. В верхней секции обитала куда более серьезная литература: сочинения Ленина, Троцкого, Мао Цзэ Дуна, Барбюса, еще каких-то смутно знакомых коммунистических деятелей. Отдельно, на почетном месте — книги нового революционного мученика, Че Гевары: «Очерки революционной борьбы», «Партизанская война» и «Боливийский дневник». Напротив, над тахтой, в стене была устроена глубокая ниша за бархатной занавеской, а за ней — нечто вроде домашнего алтаря. Тома сразу отметил эту необычную интерьерную деталь, но предпочел смолчать и дождаться, пока Мато тронет его за руку и тихо скажет: — Смотри… Видишь ту нишу с аркой? Вот там он и прячет своих кукол. И вещи, которых у него попросту не должно быть. — Что ж, полагаю, самое время заглянуть в тайник и посмотреть поближе на его сокровища. — Давай. Только ты заглядывай без меня! — Почему? Сокровища махараджи охраняет кобра? Мато опустил глаза, как будто устыдившись своей трусости, и пробормотал сквозь нервный вздох. — Нет. Просто я не уверен, что готов выдержать это зрелище во второй раз… — Значит, там определенно прячется кобра. Или натыканы иголки, обмазанные ядом. — Вот ты смеешься, а ведь ничего смешного нет! Тома поднял брови: — Надеюсь, мне не понадобится пистолет. — У тебя все равно его нет при себе! — фыркнул Мато и поторопил «соучастника взлома»: — Ты отодвинь занавеску — и сразу поймешь, почему мне не хочется больше все это видеть! — Ладно, но мне нужна минута на подготовку… особенно после всех твоих предостережений. Бувье достал из бандольера (2), висевшего на боку, тонкие кожаные перчатки, тонкий пинцет, небольшой пакетик с графитом, дактилоскопическую ленту (3), микрокамеру, фонарик и лупу на длинной ручке. Мато, конечно же, не устоял перед соблазном: подошел поближе, обнял Тома за спину и заглянул через плечо, чтобы ничего не пропустить из его приготовлений. — Сколько всего… целый арсенал! Обернувшись, Тома встретил внимательный и по-детски восторженный взгляд — и смущенно улыбнулся: — Что? Никогда не видел полицейского за работой? — Нет… то есть видел, конечно, но только в кино! Ты настоящий Мегрэ! Хотя… больше похож на Бельмондо… — Больше всего я сейчас похож на стилягу (4) из ночного клуба! — притворно нахмурился Тома, но прежде чем его компаньон успел огорчиться, добавил: — Самое интересное, что мне все это нравится… все, что ты заставил меня нацепить вместо нормального пиджака и брюк! — Тогда предлагаю тебе пойти в ночной клуб… после того, как закончим здесь. Пожалуй, я даже на этом настаиваю! — Хорошо, пойдем, — легко согласился Тома, за последние дни нарушивший столько семейных и социальных табу, что это тянуло на мировой рекорд. — Но в таком случае нам не стоит терять время. Карлос может что-нибудь заподозрить, или его подруга решит, что два часа — это чересчур. — Не волнуйся насчет Карлоса и Магды, я в любом случае беру их на себя! — заверил Мато. — У тебя все готово? — Да. — Тогда не буду тебе мешать… Мато отошел в дальний угол комнаты и сел на табурет возле окна. Надев перчатки и взяв для начала фонарик, Тома осторожно отодвинул в сторону плотный вишневый бархат. Занавеска сама по себе представляла интерес: это была не линялая тряпка, а ткань отличного качества, явно очень дорогая. Она так же мало подходила для убогой мансарды, как норковое манто — для посещения сельской школы; но сцена, которую она скрывала, была поистине жуткой. Ниша изнутри была выкрашена черной и красной краской, на потолке крепился светильник в виде миниатюрной люстры (он не горел, но Тома легко обнаружил выключатель). Все пространство было занято деревянной кукольной мебелью, выполненной чрезвычайно искусно, обитой бархатом и покрытой лаком. Шкафчики, стульчики, сундучки, скамеечки для молитвы размещались не хаотически, а в строгой зеркальной симметрии, настолько гармоничной, что архитектор, не совсем еще погибший в душе лейтенанта Бувье, не мог не восхититься… и одновременно ужаснуться. Центром композиции были три гробика, установленные в ряд у подножия статуэтки из белого алебастра. Это была статуэтка Девы Марии, грошовая, из сувенирной лавки — Тома не раз видел такие и удивлялся, кто покупает настолько грубую работу. Карлос, однако, украсил ее на свой вкус, и с его дополнениями фигура приобрела по-настоящему жуткий вид. Глаза, раскрашенные черным, напоминали разверстые могильные ямы, а пурпурные потеки на щеках, вероятно, изображали кровавые слезы. Рот тоже был красным, как у вампира, и вульгарным настолько, насколько «художник» хотел высмеять и унизить идею женской непорочности. Выпачканными густой кровью казались и молитвенно сложенные руки… Талию статуэтки охватывал очень странный тройной пояс, сплетенный из белокурых женских волос. Это уже была ценная улика. При помощи пинцета Тома выдернул несколько волосков и спрятал в конверт. Микрокамера зафиксировала обнаруженное. Настал момент перейти к осмотру гробиков, сделанных в точности, как настоящие, по всем канонам похоронной атрибутики. В каждом из них, головой на атласной подушке, лежала дорогая американская кукла — взрослая красотка с роскошными белокурыми волосами, огромными голубыми глазами, весьма пышным бюстом и гнущимися руками и ногами. Поистине, бухгалтер из центра «Аннапурна» и мелкий торговец наркотиками составлял оригинальные коллекции в свободное время… Одна из сестер Тома, Анна-Мария, презирала подобные игрушки. Единственная Барби, побывавшая в ее руках, очень красивая, с пышной прической, наряженная в платье рококо, была приговорена к смерти и жестоко обезглавлена с помощью отцовской настольной гильотины для сигар… Отец лишь посмеялся над тем, что растит такую яростную республиканку, мать же пришла в натуральный ужас и на месяц оставила новоявленную «мадемуазель Сен-Жюст» без сладкого. Тома скорее поддерживал отца, но не посмел спорить с решением матери, хотя весь месяц тайком делился с сестрой десертами. Так или иначе, кукол Анне-Марии больше не покупали никогда. Аньес, младшая сестра, наоборот не хотела никаких других подарков, и до двенадцати лет получала новую Барби на каждый праздник. Шкаф для игрушек в ее комнате чем-то напоминал султанский гарем, с отдельными полками для фавориток и старых, разонравившихся «одалисок». Станислас, каки положено парню, предпочитал солдатиков, но не считал зазорным для своих гвардейцев принимать участие в кукольных балах, которые регулярно устраивала близняшка. Дези тоже сентиментально хранила нескольких кукол, подаренных родителями, в том числе и одну Барби, одетую принцессой. Она довольно ловко вписала их в интерьер гостиной, но редко подходила к ним и почти никогда не брала в руки. Однажды, при обыске в жилище профессионального сутенера, Тома довелось увидеть и настоящую немецкую секс-куклу; тогда они с коллегами вдоволь посмеялись и над «фройлен Лилли», и над теми извращенцами, что тешат свою похоть с помощью резиновой вагины… Сейчас, глядя на кукол в гробах, не завернутых в саваны, но одетых в соблазнительное кружевное белье, он не мог не заметить определенного сходства этих «умерших» Барби с той «фройлен Лили» — и, поняв, в чем заключается фетиш Карлоса Мендосы, с трудом подавил рвотный позыв… Отвращение Мато и нежелание заглядывать в «кукольный дом» теперь тоже показалось совершенно оправданным. Осмотр, однако, был еще далеко не закончен. Тома заставил себя извлечь каждую «покойницу» из гроба и тщательно изучить вблизи. На ножке первой, чуть выше колена, было нацарапано имя: «Исабель». На ножке второй — «Сабина». На ножке третьей — «Анук». Кукла с именем «Полин» отсутствовала, и у Тома мелькнула догадка, что Карлос не счел бывшую швею достойной упокоения в королевской усыпальнице… «Но кто же такая Исабель?.. Вероятно, первая жертва, не попавшая в полицейские сводки… это нужно проверить дополнительно». На шее у «Анук» и «Сабины» висели золотые подвески с причудливым вензелем; узор напоминал три переплетенных буквы: «И», «С» и «Л» — нетрудно было сообразить, что это «Ив Сен-Лоран», а сами подвески — памятные подарки манекенщицам от маэстро… К сожалению, изъять их, не имея ордера, Тома не имел никакого права. На помощь снова пришла микрокамера. Это были еще не все сюрпризы. Атласные наволочки на подушках в гробах с обратной стороны имели весьма странную застежку — крючки от бюстгальтера, и скорее всего, сами наволочки тоже были сшиты из женского белья. В изголовье гробов, снаружи, покачивались ушные серьги — эксперты еще ничего не сказали по этому поводу, но Тома полагал, что не ошибется, предположив, что эти украшения изъяты коллекционером из личных шкатулок жертв… Он сделал еще один снимок. Оставалось убедить Дюпре сочинить правдоподобную версию для следственного судьи и прокурора, чтобы объяснить проникновение полицейского в чужое жилье, без очевидных признаков преступления, без ордера и даже официально открытого дела… Задача значительно упрощалась, если Мато даст письменные показания, которые можно было бы использовать как заявление о преступлении; но Тома категорически не хотел впутывать его, по крайней мере до начала официального расследования, когда Мато все равно придется допросить. Решив, что еще успеет подробно подумать обо всем, а сейчас пора сматывать удочки, поскольку улов и так оказался богатым, он вернул «покойниц» на место, тщательно устранил все остальные следы своего любопытства и задвинул бархатную занавеску. Мато по-прежнему сидел возле окна и созерцал улицу, как будто там, снаружи, происходило что-то чрезвычайно интересное. Тома придвинул себе второй табурет и сел рядом. Он чувствовал, что должен поделиться впечатлениями от увиденного со своим добровольным помощником, что Мато именно этого и ждет — но впечатление было настолько мерзким и тягостным, что нужные слова нашлись не сразу. Тома неоднократно видел убийц, в том числе и очень жестоких, но никогда еще не сталкивался с изощренными серийниками, и о преступниках с маниями пока что имел только теоретические знания. Переход к практике был слишком внезапным. Тома бранил себя за то, что поначалу не воспринял достаточно серьезно рассказ Мато о найденных им у Карлоса личных вещах мадемуазель Нойе. Наконец, он смог заговорить: — Карлос что, сам показал тебе этих своих… подруг? — Только одну, но я видел всех. — Как же тебе это удалось? — Очень просто. Заглянул туда без разрешения, когда он отлучился в уборную, и чуть не упал в обморок… — Ах вот как! — Тома покачал головой. Неверно истолковав его реакцию, Мато усмехнулся и проговорил с легким вызовом: — Знаешь, я ни капельки не раскаиваюсь в своем поступке! Потому что, если бы я скромно сидел на стульчике и держал руки на столе, пока он возился над писсуаром, то… — Да, понимаю. Тебе ничего не удалось бы узнать, и я просто… — Тома хотел сказать профессиональный комплимент, что-то вроде: «Восхищаюсь твоей смекалкой, ты прирожденный детектив!» — но слова замерли у него на губах, потому что Мато обнял его за шею, притянул к себе и прошептал: — Нет, ты не понимаешь! Если бы я ничего не узнал про кукол, и про все остальное, то мог бы спокойно жить дальше… и тайна смерти Анук так и осталась бы тайной, ведь все, что находится в тени, как бы и не существует… Ты бы давно бросил расследование — не зря же твое начальство считает, что расследовать нечего. И у меня не было бы никакого приличного повода звонить тебе и назначать встречу, а без приличного повода ты вряд ли принял бы мое приглашение… — Мато… — Тома прижался лбом к его лбу и положил руки на плечи. — Перестань, пожалуйста, иначе я не смогу думать… о работе… — Нет, я больше не могу молчать, прости… Анук вряд ли заботят наши земные дела — душа ее стала свободной, но она все-таки не захотела, чтобы тайна осталась тайной. Это из-за нее мы встретились впервые, на «Ненюфар». Я ведь совсем не собирался к ней ехать в то паршивое утро… но поехал, сам не зная почему! Это она привела меня на вечеринку к Лорану, и привела туда же Карлоса, и… в конечном счете, мы сейчас вместе благодаря ей. — Милый мой… Ты сейчас серьезно?.. — Конечно, серьезно, джанам! Ты разве не веришь в бессмертие души? Что умершие могут наблюдать за нами, давать нам знаки? — Не знаю… наверное… — Тома покраснел, но не решился сейчас признаться в своем равнодушии к религии и более чем скептическом отношении к разного рода мистике. Любовь, нахлынувшая теплой океанской волной, подсказала более подходящий ответ: — Мне просто некогда думать об этом! Все мое время занимает или служба, или семья… по крайней мере, так было раньше… — А теперь что изменилось?.. — Я сам… я стал совсем другим с тех пор, как ты… как мы с тобой… — в горле у него пересохло, он потянулся к губам дорогого ему существа и получил желанный поцелуй — долгий, глубокий и, наверное, самый нежный в своей жизни. Неохотно прервавшись, Мато потерся щекой о щеку Тома и прошептал: — Ты не стал другим… ты стал наконец-то самим собой. Ты проснулся. И я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю! — слова выдохнулись легко, без надрыва, без лишней серьезности — как самая естественная правда. Больше не было сказано ничего. Обнявшись, они вместе сидели у запыленного окна, слушали дыхание друг друга и биение сердец, и прошло не менее четверти часа, прежде чем мысли обоих снова обратились к расследованию, сбору улик и доказательств. Примечания: 1. Коротко этот стиль можно охарактеризовать как «дорого и богато». Эталон роскошной буржуазности. 2. Бандольер — элемент военного снаряжения, сумка для патронов. В 70-х вошла в гардероб модников и модниц как чрезвычайно элегантный и удобный аксессуар. 3. Прозрачная пленка, похожая на обычный скотч. 4. Слово «стиляга» имеет точное соответствие во французском языке — Le zazou (зазу). Это слово родилось из песни джазового певца Кэба Калауэя, написанной еще в 30-е годы. (https://www.youtube.com/watch?v=7-qEZ9zeIJw&t=25s). Зазу в пику официальной консервативной моде носили эксцентричную яркую одежду и обувь, вызывающие прически, длинные волосы. В годы оккупации оказывали пассивное сопротивление нацистам и вишистскому режиму (в частности, выражая солидарность с евреями, носили на одежде желтую звезду или желтую розу).