Зима покидает Париж

ГЛАВА 20. Объект 040146 3-4 апреля 1974 года Париж, бульвар Фландрен, 86 Раз или два в месяц, обычно по средам, Тома Бувье ужинал с отцом — если не находился на дежурстве или не участвовал в полицейской операции, а отца не задерживали на каком-нибудь позднем совещании в министерстве или на приеме в Елисейском дворце. Оба дорожили этой традицией «холостяцких трапез» и сложившимся ритуалом их проведения. Выбор ресторана был прерогативой Бувье-старшего, неизменно предпочитающего «Фуке» или «Максим», отчасти из-за качества кухни, отчасти из-за удобного расположения (1); Тома удостаивался чести определять список блюд и соответствующую марку вина. Конечно, ему следовало соблюдать правила игры. Угадать настроение отца, поскольку вкусы ему и так были прекрасно известны. Не промахнуться с сезоном, заказывая мясо или рыбу, не ошибиться ни с выдержкой вина, ни с терпкостью или сладостью сорта… и ни в коем случае не забыть про «секретный десерт». Секретный — потому что только на парижских ужинах Даниэль Бувье позволял себе вкушать тарт татен или блинчики Сюзетт, приготовленные ресторанным поваром, а не горячо любимой женой, постоянно проживающей в Руане и поглощенной заботами о доме и младших детях. Такую неслыханную нелояльность и нарушение внутрисемейных правил, разумеется, следовало хранить в строгой тайне. Счет за ужин всегда выходил внушительный, но отец ни разу не позволил сыну заплатить за него и строго пресекал все попытки Тома добиться финансового паритета. Это плохо согласовывалось с обычными проповедями Бувье-старшего о важности навыков планирования бюджета и строгого учета дневных, недельных и месячных расходов, с неизменным заключением, что бережливость — мать богатства, а путь к банкротству начинается с жизни не по средствам. В конце концов Тома осознал, что отец ходит с ним в ресторан не столько затем, чтобы вкусно поесть в приятной компании и обменяться новостями не по телефону и без присутствия матери, сколько ради того, чтобы показаться на публике.Раскланяться со статусными знакомыми. Заработать еще несколько плюсов к своему двойному имиджу: высокопоставленного чиновника с безупречной репутацией, и главы семейства, вне работы ведущего респектабельную жизнь и не забывающего об отеческом долге… Зная про отца несколько больше, чем другие, Тома мог бы горько усмехнуться над его показной добродетелью — но скорее сочувствовал ему, как заложнику жестких и неизменных правил министерского кодекса. Сложнее было принять, что его самого тоже показывают, как несомненное достижение семейства Бувье, предмет заслуженной родительской гордости и довольно-таки ценный лот на брачном рынке. У многих сослуживцев и знакомых отца, тоже любивших ужины в «Фуке», были незамужние дочери «подходящего возраста».В министерстве никто из представителей старшего поколения не считал подобные смотрины чем-то странным и тем более — устаревшим, вышедшим из моды. Современная свобода нравов и сожительство вне брака, повально распространяющееся среди молодежи, оценивались как нечто, похожее на эпидемию, групповое помешательство. Помешательству нужно было противостоять с помощью традиций, и приверженцы старых добрых времен и здоровой морали старались вовсю — и в публичных речах, и в частной жизни. Сватовство по всем правилам, долгие помолвки, пышные свадьбы со множеством гостей процветали в этом кругу, ибо внушали поколению отцов уверенность, что старый мир жив, здоров, прочен — и разболтанным, дурно воспитанным детям не под силу разрушить его. Родители не вынуждали Тома к раннему браку, соглашаясь, что всему свое время, и сперва молодой человек должен закончить образование и сделать первые шаги в карьере. Они радовались, что старший сын имеет большой успех у женщин, но сам не склонен терять голову из-за каждой юбки (не считая скоротечного юношеского романа с темнокожей циркачкой, юбок, впрочем, никогда не носившей и больше похожей на озорного мальчишку-подростка). История с «мадемуазель Какао» осталась единственной в своем роде за десять лет. Это внушало отцу с матерью надежду, что в нужный момент сын проявит нужную серьезность при выборе супруги. Видит Бог, Тома очень старался не разочаровать их, но всеми способами уклонялся от любых попыток сватовства. Причина была уважительной: служба, служба и еще раз служба, на благо общества и Пятой Республики. Родители ничего не могли возразить против столь похвального рвения, и все же вздохнули с облегчением, когда Тома сообщил им, что начал встречаться с мадемуазель Дезире Лафон, чья родословная (как очень быстро выяснил Бувье-старшей) восходила к придворному скрипачу-виртуозу, а в последующих поколениях с приятной симметрией чередовались академические музыканты, заслуженные педагоги и не менее заслуженные медики. Кандидатура невесты была заочно одобрена, однако Тома не спешил с предложением руки и сердца, и снова находил уважительные причины для такой медлительности. Месяц проходил за месяцем, мадам и месье Бувье начали волноваться и все настойчивей требовали от сына либо познакомить их с дамой сердца, либо не морочить голову приличной девушке… Наконец, знакомство состоялось, и родители вторично выдохнули, убедившись, что «милая Дези» в самом деле милая и превосходно воспитанная особа, уважает старших, любит детей, умеет печь эклеры, одинаково хорошо разбирается и в музыке, и в моде, и в цветочной рассаде, при этом не имеет карьерных амбиций — а значит, станет Тома превосходной женой. Правда, Бувье-старший был осведомлен о происходящем в жизни сына лучше своей супруги, и в удобный момент не преминул выразить возмущение, что тот начал жить с Дези под одной крышей задолго до визита в мэрию, и даже до официальной помолвки: — Я понимаю, Тома, дело молодое, и сейчас не пятидесятые… Я никогда не тешил себя глупой иллюзией, что белое платье невесты и веточка флердоранжа в ее волосах в самом деле означает непорочность. Но правил приличия никто не отменял! Теперь ты просто обязан на ней жениться — надеюсь, мне не нужно объяснять, почему? — Нет, папа, не нужно… — Том не сдержал тяжелого вздоха, что не осталось незамеченным отцом, и он усилил нажим: — В таком случае, будь любезен поговорить с ее родителями и пригласить их к нам — никак не позднее Пасхи! (3) Нужно назначить дату свадьбы — конкретную дату, а не вот это туманное «в самом конце лета или в середине осени», сообщить родственникам, с ее и с нашей стороны, обсудить брачный договор, сделать приготовления, выбрать замок (4) и составить меню для свадебного банкета… разумеется, всем этим займется толковый организатор из агентства, которое вам с Дези нужно посетить вместе, и как можно скорее! — Я знаю, папа, и она знает… хлопот и расходов много. Именно поэтому мы не планируем очень уж спешить со свадьбой, ведь сперва я должен… — Вы только послушайте его! «Не планируем спешить!» «Я должен!» Что ты «должен»? Сдать экзамены в академии? Ничего, раз экзамены не помешали тебе съехаться с девушкой, то оформить отношения, как полагается, тем более не помешают! Все и так придется делать второпях! — Зачем же второпях? Я предполагал, что у меня… что у нас с Дези в запасе по крайней мере год. (5) От возмущения Бувье-старший едва не утратил дара речи и воздел руки, словно призывая небо в свидетели беспечной глупости сына: — Год! Какой еще год, ты в своем уме? Если бы ты преподнес ей помолвочное кольцо на Рождество, то у вас все равно не было бы года, а теперь… как бы вовсе не опоздать! — Не могу понять, каким образом можно «опоздать» со свадьбой, когда есть государственный регламент, и все, включая дату, планируется заранее, до последней мелочи. — О, можешь не прикидываться, мальчик мой, ты все прекрасно понимаешь! — отрезал отец и подвел черту в наставительной беседе: — Я не хочу потом краснеть в министерстве, перед Фуше и тем более перед Марселленом, и перед моим братом, и перед родней твоей матери, из-за того, что мой первый внук появился на свет как-то уж очень скоро после свадьбы… или, не дай Бог, до нее! Не возражай! Я знаю заранее все, что ты скажешь, я тоже когда-то верил в планирование семьи, в проверенные методы, и в женские уверения, что она очень осторожна, и не желаю, чтобы ты попался в ту же ловушку! Детей невозможно «запланировать», сынок, если только не сходиться с женщиной один раз в год, а все остальное время жить в полном целомудрии — поэтому начинаем готовиться к свадьбе! Кстати, когда ты собираешься сделать официальное предложение и надеть на пальчик Дези кольцо твоей матери? — Не знаю, я еще не думал об этом… Бувье-старший снова выразил возмущение легкомыслием молодежи, на каждом шагу попирающей священные традиции французского брака, и условился с Тома, что лично привезет из Руана коробочку с фамильным перстнем и передаст ему на ближайшем ужине в «Фуке». Тогда же предстояло обговорить детали оглашения помолвки, визит родителей невесты и дату свадьбы. Встреча должна была состояться, как обычно, в среду, третьего апреля, но накануне, второго, как гром среди ясного неба, пришла весть о смерти президента Республики. (6) На фоне объявленного национального траура немедленно разразился правительственный кризис; он прошелся тайфуном по всем министерствам и ведомствам, и для большинства чиновников это означало лишь одно — в ближайший месяц или полтора им придется дневать и ночевать на рабочем месте. Даниэль Бувье не мог и помыслить о милом семейном вечере в ресторане, на виду у всего Парижа, но рано утром в среду позвонил сыну, как обычно, и пригласил приехать вечером к нему «домой», то есть в квартиру на бульваре Фландрен: — Поужинаем сегодня без свидетелей… так будет намного лучше. Тома заикнулся было, что занят на службе допоздна — ударная волна, вызванная кончиной президента, не обошла стороной и набережную Орфевр, к текущей работе криминального отдела добавились авральные дежурства и состояние повышенной готовности — однако отец с металлом в голосе заявил, что отказа не принимает: — Считай это срочным вызовом в Генеральную инспекцию! Если что, так и объяснишь начальству, но не думаю, что у дивизионного возникнут какие-то вопросы или сомнения в нынешней ситуации! Дези ничего не объясняй, сохраняй секретность, ты ведь собираешься сделать ей сюрприз с кольцом! — Я сам разберусь! — сердито ответил Тома и положил трубку. На работе он без особого труда поменялся дежурствами и освободил себе вечер. С Дези все решилось еще проще. К удивлению Тома, она совершенно спокойно восприняла сообщение, что он в очередной раз вернется домой «очень-очень поздно», и просит не ждать его, ложиться спать; пожала плечиками, чмокнула в щеку и лукаво заметила: — Знаешь, я уже понемногу привыкаю быть женой полицейского инспектора… и даже горжусь, мой рыцарь, что мне, твоей даме, приходится ждать тебя допоздна, пока ты несешь службу и ловишь разных негодяев за стенами нашего замка! — Ты серьезно? — на всякий случай уточнил он, и получил уверенный ответ: — Да. Раньше я злилась, но теперь мне это кажется романтичным… У Тома отлегло от сердца, и в то же время стало стыдно, поскольку все, что он сейчас чувствовал, в первую очередь касалось вовсе не Дези, а Мато. Не кроткого терпения женщины, с которой ему предстояло связать жизнь и обменяться клятвами верности, а неистовой любви мужчины. Любви, что по-прежнему не смела назвать своего имени, и не могла надеяться ни на какое будущее — но ныне заполняла все существо Тома Бувье. Без остатка владела и телом, и душой. Жить двойной жизнью, врать, терпеть противоречия, тянущие душу в разные стороны, как лошади — приговоренного к четвертованию, было невероятно тяжело, временами по-настоящему мерзко… но ради счастья любить Тома согласился бы вынести и не такие муки. Любовь искупала все и всему придавала особый смысл. Короткие секретные звонки, тайные встречи, упоение запретной страстью и возможность дышать полной грудью, чувствовать свое живое, горячее сердце, бьющееся под ладонями любимого существа — да, игра определенно стоила свеч… но при этом давно перестала быть игрой. Стыд перед невестой прошел очень быстро — быстрее, чем весенний дождь. Нет, Тома не раскаивался… и думать мог только о встрече с любовником, после выполнения повинности в доме отца. Он знал, что сегодня вечером Мато нигде не выступает, никуда не приглашен, однако собирается поехать в Булонь-Бийанкур, чтобы навестить свою экстравагантную подругу Долли: «Представляешь, бедняжка умудрилась заболеть ветрянкой и не может никуда показаться, даже выйти за продуктами!» Тома усомнился, что карантин по ветряной оспе — хорошее время для визита, но его добросердечный парень не слушал предостережений и был твердо намерен отвезти несчастной (точнее, несчастному…) денег и вкусной еды. Вероятно, индуистским божествам это понравилось настолько, что они решили подыграть и подстроить внеплановое свидание. От высокомерного бульвара Фландрен до скромной улицы Соссьер (8) в пригороде было всего двенадцать минут езды на машине, и, пожалуй, Тома смог бы добраться даже быстрее. Встретить Мато возле унылой серой пятиэтажки, в условленном месте, посадить на пассажирское сиденье, чтобы вместе вернуться в Париж… каждый к себе — или нет?.. По дороге на работу он высматривал ближайший телефонный автомат — и думал: «Да, мой Летающий Цветок, мой прекрасный альв (7), сегодня удача на нашей стороне! Мы вечером сможем повидаться! И пусть все президенты с министрами провалятся к чертям, где им самое место…» — и не раскаивался в том, что не раскаивается.

****

Просторные апартаменты на бульваре Фландрен перешли в собственность супругов Бувье пятнадцать лет назад, после смерти одного из дедов по мужской линии, неожиданно сделавшего Даниэля своим основным наследником. В то время Тома учился в лицее Жансон-де-Сайи, а отец уже занимал высокий пост в министерстве внутренних дел. Несмотря на чрезвычайную занятость, он желал принимать деятельное участие в воспитании сына, и сумел все организовать так, как считал правильным. Три последних года до выпуска из лицея Тома проводил выходные и большую часть каникул не в Руане, с матерью и сестрой (а потом еще и с близнецами), а в Париже, с отцом, как раз на бульваре Фландрен, или в Онфлёре у бабушки, куда отец регулярно наведывался. Он от всей юношеской души обожал старинный дом со светлыми стенами и кружевными балкончиками, выходящий окнами на гавань, по соседству со средневековой церковью, вонзающей острый игольный шпиль в перламутровое небо… и с той же силой ненавидел угрюмую парижскую анфиладу. Жить там, в холодной комнате, с темными драпировками, тяжелой мебелью и высоченным потолком, поначалу было настоящей пыткой, хотя Тома ни разу не позволил себе пожаловаться. Отец все равно не проявил бы сочувствия: обвинил в изнеженности, обозвал «девчонкой», не преминул бы напомнить о войне, о лишениях и небывалой стойкости французов в те грозные годы, и в сотый раз поведать о тяготах собственной службы под началом генерала Леклерка… Постепенно привычка примирила Тома со спартанским жилищем и сгладила острые углы. Годы взрослой жизни размыли детские впечатления и стерли многие воспоминания, но до сих пор, приезжая к отцу на бульвар Фландрен, он чувствовал себя неуютно, как незваный гость. Дверь открыла Констанс — красивая и статная женщина, много лет служившая экономкой в парижской вотчине отца — и церемонно пригласила «наследного принца» войти: — Прошу, месье Бувье давно ждет… — при этом на ее лице не появилась и тени улыбки. Ужин был подан в малой гостиной, одновременно служившей и столовой в будние дни, когда не предполагался большой прием. Отец выглядел усталым и больным: сероватая бледность щек и легкая желтизна белков глаз бестактно напоминали, что печень месье Бувье далеко не в лучшем состоянии, и ему не помешал бы по меньшей мере двухнедельный отпуск в Эвиан. О том же говорило и меню, предложенное Констанс для семейной трапезы — салат из запеченных артишоков, бульон с профитролями, мясное суфле и овощная галета. Даниэль прекрасно знал, что его сын не слепой, да еще и склонен вечно тревожиться о близких, и, расцеловавшись с Тома в первую минуту встречи, строго предупредил: — Ни слова о моем здоровье и никаких бесед о врачах! Сам все знаю! Кончина бедняги Помпиду — достаточное напоминание о бренности земной жизни… Тома вздохнул про себя, но не стал нарушать правила игры. Он тоже знал, что откровенность отца возрастает по мере перехода от супа к десерту, и не торопил события. За салатом и бульоном они говорили о политике и предстоящих досрочных выборах — отец, горячась, доказывал, что время голлистов у власти прошло, но это не означает, что можно допустить левых к управлению государством, и у разумных людей, думающих о Франции, нет другого выбора, кроме как поддержать центристов из Республиканской партии… — Ты же всегда называешь центристов — «ни рыба ни мясо», и считаешь, что нет ничего вреднее половинчатых решений! — заметил Тома. — Да, я так считаю! И долго им не продержаться, но сейчас мы хотя бы не впустим Миттерана в Елисейский дворец и получим фору на целых семь лет! — За семь лет многое может случиться… — О, ты прав! — отец подлил вина в бокал сыну, свой же наполнил минеральной водой. — Надеюсь, ты подразумеваешь не войну в Аргентине или в Западной Сахаре, и не коммунистическую революцию… — Разумеется, нет. Я думал о… — Тома запнулся, чтобы не выдать своих настоящих мыслей, и подобрать более-менее удачный пример из мирной жизни, но Даниэль закончил за него: — О свадьбе с Дези, конечно, о чем же еще! И о двух-трех хорошеньких детках, которые появятся у вас раньше, чем президент сменится в очередной раз! (9) — Ты слишком торопишься в своих прогнозах! — Нет, сынок. Я всего лишь описываю естественный ход событий, законы жизни! Это ты чересчур медлишь с принятием важнейшего решения! Тома положил вилку и нож — тем более, что с мясным суфле было покончено — и с укором взглянул на отца: — Ты разговариваешь со мной, как со старой девой, упускающей последний шанс. Мне это не нравится, папа. — Я и не хочу, чтобы тебе нравилось! — фыркнул отец. — Я хочу — и настаиваю — чтобы ты как можно скорее сочетался законным браком с милой приличной девушкой, которую все равно уже перевез к себе… — Мои желания не принимаются в расчет? — Твои желания? — Даниэль сморщил лоб и посмотрел на сына так, словно видел его впервые. — О чем ты вообще говоришь сейчас, не понимаю! — Я не хочу жениться на Дези! Тома сам не ожидал от себя, что выскажет нечто подобное, но фраза вылетела сама собой — и в тот же миг он ощутил восхитительное, сладкое чувство свободы… похожее на то, что испытывал в армии, прыгая с парашютом, или в детстве — когда нырял в бурное море с высокого пирса. — Что?.. — Ты слышал. — Да, но не совсем тебя понял. Будь любезен объяснить! — Я сказал, что не хочу жениться. — На Дези? Чем она тебе вдруг не угодила, что за ерунда! — Дело совсем не в Дези, она тут вообще ни при чем! Просто… моя работа… несовместима с браком, и тем более — с большим количеством детей! — Ах вот как… твоя работа. Твоя несомненно важная, крайне полезная и ответственная работа на благо общества! — Даниэль поджал губы и забарабанил пальцами по столешнице. — Почему ты говоришь об этом с такой иронией? — Потому что ты беспардонно лжешь, Тома Бувье! — Я лгу? — Да, ты! — внезапно заорал отец, сжал руку в кулак, занес ее, словно для удара, но оставил вскинутой, как в приветствии «рот фронт». (10) — Лжешь мне в лицо и даже научился не краснеть при этом! Только меня тебе не провести, не надейся! — С какой стати ты обвиняешь меня во лжи?! — Тома тоже повысил голос, но сдерживал себя, боясь, что от перенапряжения нервов отца хватит инфаркт. — Объяснись, папа! — Ты действительно хочешь объяснений? — Я на них настаиваю! — Что ж, будь по-твоему! Помни, что не я начал этот разговор! — Что ты пытаешься мне… — прежде, чем Тома успел сформулировать новый вопрос, Даниэль вскочил, как ужаленный, отбросил ногой стул и бросился в свой кабинет, где несколько минут подряд шумно рылся в секретере — и, судя по доносившемся звукам, разбрасывал бумаги. Тома смиренно ждал его возвращения, не зная, что и подумать о причинах столь странного поведения месье Бувье, обычно сдержанного и хладнокровного — но нарастающее предчувствие беды не оставляло надежды на благоприятный исход сцены. Констанс на миг возникла в дверном проеме, окинула гостиную тревожным взглядом, потом гневно посмотрела на Тома, как на единственного виновника происходящего, и снова исчезла, как грозовая тень. Отец снова вошел через другую дверь. Лицо у него было покрыто красными пятнами, в руках трепетало несколько листов писчей бумаги, с машинописным текстом. Подойдя к столу, он швырнул листки перед Тома и потребовал: — Читай! — сам же поднял упавший стул, уселся и налил себе вина. Тома хватило беглого взгляда на текст, чтобы узнать рапорт, поданный агентом наружного наблюдения. За годы службы он прочел десятки таких донесений, если не сотни… но никогда не получал ничего подобного из рук собственного отца. Разумеется, ему было известно, что отцовское ведомство имеет полномочия контролировать все оперативные подразделения Национальной полиции, но для него стало неприятным сюрпризом, что советник Даниэль Бувье, помимо административно-финансовых вопросов, занят еще и слежкой за людьми. В том числе и за собственным сыном, с помощью личных шпионов… Побледнев, Тома молча перебирал листки с результатами наблюдения за «объектом 040146» в прошлый понедельник, двадцать пятого марта. Шпион постарался на совесть: провел «объект» от центра «Аннапурна» до острова Сен-Луи, потом — в квартал Сен-Жермен, до дома двадцать шесть по улице Бюси, но не ушел с поста, дождался последнего акта представления. В последней части рапорта было подробно описано, когда и с кем «объект 040146» вышел из дома двадцать шесть, чтобы далее переместиться на улицу Сент-Анн, в клуб «Вираж»… Агент скрупулезно и точно указал в донесении, что «по неоспоримым и точным сведениям, указанное заведение, замаскированное под бар с дискотекой, предназначено для встреч и развлечений гомосексуалистов». К счастью, охрана на входе была опытной и с наметанным глазом, так что внутрь шпиону попасть не удалось, что он и зафиксировал с той же сухой точностью:"В заведение допущен не был». Строчки расплывались у Тома перед глазами. Он с трудом разбирал содержание и пытался свыкнуться с мыслью, что родной отец, которого он уважал, любил и почитал, как велит обычай, пустил по его следам соглядатая. «Следил за мной — вероятно, давно… читал рапорты… обо всем догадался — но ни разу не решился на откровенный разговор! Скрывал свое возмущение, досаду, может быть, боль, но не задал ни одного прямого вопроса! Просто начал методично давить на меня, требуя как можно скорее жениться на Дези… а я, дурак, не мог взять в толк, что ему вдруг так приспичило срочно затолкать меня в мэрию!» Тома смял проклятые бумаги, швырнул на пол и наступил на них ногой… Отец, тоже бледный как смерть, пристально смотрел на него, но пока что не проронил ни слова. Выжидал. Вероятно, понимал, каково сейчас приходится сыну, узнавшему, что ему присвоен обезличенный номер, как роботу или каторжнику. «Объект 040146» — как грубо и просто, и как легко было Даниэлю Бувье запомнить эти шесть цифр! Четвертое января сорок шестого года — дата рождения Тома. Неполная дата, должно быть, для лучшей конспирации. Примечания: 1. Рестораны «Фуке» и «Максим», очень ценимые парижской состоятельной публикой, расположены поблизости друг от друга (первый — на Елисейских Полях, второй — за Елисейским дворцом, на улице Руаяль), а также неподалеку от площади Бове, где расположено Министерство внутренних дел. 2. ПодразумеваетсяШарль Филипп Лафон (фр. Charles Philippe Lafont; 1781-1839) — французский скрипач-виртуоз, композитор, певец и музыкальный педагог. 3. Католическая Пасха в 1974 году пришлась на 14 апреля. 4. Более-менее торжественная свадьба во Франции чаще всего играется в арендованном замке, особняке или в большом роскошном банкетном зале, предоставляемым мэрией. Второй день свадьбы обычно проходит более узким кругом, иногда в замке, иногда в доме молодоженов. 5. Довольно стандартная продолжительность «помолвочного периода» — от официального предложения руки и сердца до собственно свадьбы. 6. Жорж Помпиду, 19-й президент Франции (1969 — 1974) скончался 2 апреля 1974 года в своем доме от заражения крови, развившегося на фоне основного заболевания.Так как его болезнь держалась в секрете (последнее официальное известие, всего за неделю до конца, гласило о «лёгком, но болезненном сосудистом заболевании»), известие о смерти Жоржа Помпиду стало потрясением для всего мира. 7. В ранней скандинаво-германской мифологии альвы — нестареющая, обладающая магией, прекрасная раса, живущая, как и люди, либо на Земле, либо в мире альвов (эльфов), который также описывался существующим вполне реально. В более поздних мифах альвы представлены в качестве духов земли и плодородия. Существовал особый ритуал почитания этих духов. Тома, конечно же, знаком со сказками и легендами, посвященными подобным существам. 8. Я не виноват, улица правда так называется -Rue de la Saussière, переводится как Колбасная. 9. В 1970-х президента во Франции выбирали на семилетний срок, с возможностью повторного переизбрания, но не более двух раз подряд. С 2000-го года — выбирают на пятилетний срок. 10.Рот Фронт — интернациональное приветствие, жест, поднятая в полусгибе (или почти распрямлённая) рука (обычно правая) с повернутым от себя сжатым кулаком. Первоначально было рабочим приветствием в Германии и символом солидарности, с 1930-х годов приобрело международное значение жеста борьбы против фашизма. Сохранилось до наших дней, чаще всего встречается в среде леворадикалов.