Зима покидает Париж

ГЛАВА 24. Мужская дружба 4 -5 апреля 1974 года Париж, улица Сен-Лазар, 64 — улица Шатодён, 19 Накануне вечером Тома был очень удивлен, вернувшись домой относительно рано и не обнаружив там Дези. Вместо невесты его ждала длинная записка, прислоненная к зеркалу в ванной, чтобы он наверняка ее увидел: «Тома, почему ты сразу не сказал мне, что вчера, во время полицейской операции в Бийанкуре, несколько часов подряд общался с ветряночным больным?! Я поражена твоим легкомыслием, на тебя это совсем не похоже! Ты ведь знаешь, что ни я, ни мама ветрянкой не болели! Если за себя я относительно спокойна, то мама — совсем другое дело, при ее плачевном состоянии здоровья! Страшно подумать, что могло бы произойти, если бы ты притащил на себе этот опасный вирус, а я и сама подхватила бы его, и передала маме! К счастью, твой напарник, месье Гийом, оказался куда более сознательным и меня предупредил! В наказание за твою беспечность, я тоже решила тебя не предупреждать, что временно переезжаю к родителям… на две карантинных недели! Да, месье Бувье, ровно четырнадцать дней, и ни днем меньше, ты меня не увидишь, так что тебе придется завтракать, ужинать и спать в одиночестве (надеюсь, это тебя хоть немного огорчит!) И вот еще одна дурная новость: я вряд ли смогу поехать к твоим родителям на Пасху, потому что к 14 апреля карантин не закончится, а я не хочу рисковать. Если у тебя были какие-то особые планы на эту Пасху, их придется перенести ближе к 1 мая… ну или придумай способ меня убедить прервать карантин немного пораньше. Теперь у тебя появится для этого достаточно времени, мой дорогой. Нежно целую тебя и обнимаю. Твоя Дези. P.S. — Желаю получить дополнительный день отпуска за каждого пойманного преступника. P.P.S — Все вышенаписанное не избавляет тебя от необходимости звонить мне каждый день, утром и вечером. Сегодня я тоже жду твоего звонка, чтобы поцеловать на ночь… хотя бы по телефону. Только звони не слишком поздно, родители в одиннадцать уже спят, я не хочу их тревожить.» Тома честно дочитал послание до самого конца, скомкал листок в руке и прислонился к стене, не зная, смеяться ему или плакать. У него не было сомнений, что загадочный напарник, месье Гийом, любезно позвонивший мадемуазель Лафон, чтобы сообщить о ветряночной угрозе — ни кто иной, как Долли, подруга Мато и хозяйка квартиры в Бийанкуре, где он провел самую странную и важную ночь в своей жизни. Конечно, поступок Долли… или Гийома? — Тома не знал точно, но склонялся все-таки к Долли — не лез ни в какие ворота, был отвратительной бестактностью, и, откровенно говоря, заслуживал парочки хороших оплеух; но ни один Бувье никогда не позволял себе поднять руку на женщину, и Тома знал, что не станет тем, кто нарушит эту традицию. Конечно, ему ничего не стоило позвонить Дези и за три минуты рассеять ее нелепые страхи, порожденные медицинским невежеством, уверить, что никакой ветрянкой она не заболеет, даже если вернется на улицу Сен-Лазар прямо сейчас… но чувство облегчения от мысли, что теперь у него действительно есть время, чтобы как следует подготовиться к очень трудному объяснению и неизбежному расставанию с невестой, пересилило все прочие соображения. Потом Тома начал думать об отце. «Что ж, папа, смирись… Теперь уже точно не будет никакой официальной помолвки на Пасху, никакого торжественного преподнесения кольца, которое, впрочем, ты мне так и не отдал! Если тебе в самом деле нужен был знак, что небеса не желают свадьбы твоего старшего сына с «высочайше одобренной» мадемуазель Лафон, то ты его дождался!» Господь весьма иронично явил свою волю — с помощью ветряночного трансвестита, Долли-Гийома. Этот персонаж комедии дель-арте с редкостным нахальством позвонил невесте Тома по номеру, найденному в записной книжке его любовника. Должно быть, звонок состоялся именно в тот тихий час, когда сам Тома досматривал причудливые похмельные сны в объятиях Мато, на узком диване в «будуаре» Долли. — Да, мой Летающий Цветок, начинаю верить, что Провидение иной раз ходит странными путями… или твои индуистские боги — очень уж веселые парни, и ты им так угождаешь, танцуя, что они взяли тебя под особое покровительство, а заодно и меня! — прошептал Тома. Машинально прижал пальцы к губам, как будто поймал прилетевший по воздуху поцелуй, и пошел на кухню. Сел на стул, закурил и несколько минут ничего не делал и почти не двигался: пускал дым колечками и смотрел в окно. В голове было пусто, а грудь, вместо горьковатого дыма, заполнила удивительная весенняя легкость… Снова грезился райский тропический остров, с пышной зеленью, яркой россыпью благоухающих цветов, и плещущее вокруг ласковое лазурное море. Солнечные лучи, падая с небосвода, не обжигали — целовали нежно и любовно, и в песне звонкого ветра звучала надежда на близкое счастье. Тома вслепую затушил сигарету, уронил руки вдоль тела и медленно, глубоко вдохнул. Все вокруг казалось новым, ярким, привычные бытовые предметы — пепельница, солонка, кофейная чашка, ваза из синего стекла, купленная по случаю на барахолке — удивляли, как экзотические редкости. Стены раздвинулись, потолок приподнялся, и маленькая кухня вдруг стала капитанской каютой на бригантине, идущей под всеми парусами к неизведанным островам, по навигационной карте южных созвездий… Капитану Бувье в этом плавании не хватало только верного спутника и друга, с золотистой кожей, пахнущей солнцем и пряными травами, с гривой волос, подобной черному шелку, и топкими темными глазами. — Ооо, Мато… Мой Мато… Мы будем счастливы, обязательно будем счастливы… здесь, в нашей нынешней жизни, и очень скоро, а не когда-то потом! Я обещаю, обещаю тебе это, любовь моя, я сделаю все, чтобы наше будущее приблизилось и наступило поскорее! — он осознал, что опять говорит сам с собой, но не смутился, вопреки обыкновению, не обозвал себя сумасшедшим, не упрекнул за приторную сентиментальность… Наоборот, ему стало тепло и сладко, словно душа Мато услышала зов — и, презрев расстояние и пространство, коснулась его души ответным любовным вздохом. В памяти сразу ожили воспоминания о прошедшей ночи. По телу разлился жар страстного желания, пах отяжелел, и кровь глухо застучала в переполненных венах. Задрожав от нетерпеливого предвкушения новой встречи, Тома уронил голову на руки и не застонал: — Так больше продолжаться не может, мы должны жить вместе. Мато, я хочу видеть тебя каждое утро, и засыпать с тобой рядом каждую ночь… значит, мы будем жить вместе! Когда корабль мечтаний, плавающий по морю Грез, все же пристал к берегу реальности, стрелки часов показывали четверть восьмого. Нужно было соорудить какой-нибудь ужин, поскольку Дези, в страхе перед ветрянкой и в гневе на мужское легкомыслие, разрешила себя от обязанностей хозяйки; Тома на нее нисколько не обижался, но сам не имел ни малейшего желания возиться с готовкой. Он решил пойти в ближайшее бистро, где его хорошо знали и не отказывались обслужить даже за пять минут до закрытия кухни (иногда и после). Там всегда подавали отличные сэндвичи и лазанью, а большего ему и не требовалось. План имел серьезный минус: вечером закусочная будет забита до отказа, и непременно встретятся знакомые. Придется с кем-то общаться и, скорее всего, выпить пива в мужской компании. Еще совсем недавно он бы только обрадовался спонтанной холостяцкой пирушке, теперь же его воротило от одной мысли о пустой болтовне над кружками и грубых шутках, что с каждым следующим глотком становятся все грубее… Отец наверняка презрительно скривил бы губы, узнав о таких «нежностях», и заметил с убийственной иронией, что кто общается с недо-мужчинами — тот сам не замечает, как превращается в бабу! «Что дальше, Тома? Начнешь красить и завивать волосы, купишь себе пеньюар с кружевами, будешь сидеть на диетах и делать маникюр? Какой позор для семьи! Я едва ли смогу его пережить, так и знай!» — знакомый укоряющий голос снова взялся долбить уставший мозг, но Тома легко отбил нападение. Просто вернул себя в настоящий момент, где занимался совершенно обычными делами: переодеванием рубашки, проверкой бумажника, поиском ключей и новой пачки сигарет… Перед тем, как выйти из дома, он все-таки позвонил Дези. Никак не ответить на ее послание было бы по-настоящему жестоко, а потревожить в доме родителей поздним вечером — крайне невежливо. Она, вероятно, ждала у телефона, потому что трубку подняла сразу же; голос был сердитым, но в нем явственно звучали облегчение и радость. В сердце Тома снова шевельнулась вина… но к счастью, разговор получился мирным и довольно спокойным. Дези и сама чувствовала себя виноватой за то, что так трусливо и скоропалительно сбежала, поэтому прежде всего постаралась убедить жениха, что ответственность за ее поступок полностью лежит на нем. Тома не спорил. Смиренно выслушал заслуженные упреки и наставления, которым не собирался следовать. Дези заметно повеселела и спросила игривым тоном: — Что ты собираешься делать весь вечер? — Пойду ужинать в бистро, потом вернусь, приму душ, немного почитаю и лягу спать, — ответил он совершенно честно. — Прекрасная программа! — рассмеялась Дези. — Только немного скучная… Вы ведь предпочли бы кое-что совсем другое, правда, месье Бувье? Более… приятное, верно? — Верно. Этот лаконичный ответ тоже был честным, но скрывал гораздо больше, чем могла предположить невинная девушка. Если бы Тома умел исповедоваться по телефону и дал себе право на такую исповедь, то без сомнения признался бы во всем: «Да, я предпочел бы совсем другое, и совсем с другим! С тем, кто умеет становиться похожим на прекрасную женщину, но всегда остается мужчиной… Я предпочел бы провести этот вечер и эту ночь с моим Мато — как и предыдущие, и все последующие — и нет, он мне не надоест!» — но Дези не заслуживала такого удара, такой грубой правды. Она тоже имела право на уважение, на честное объяснение, глаза в глаза, а пока что он разрешал ей дразнить его сколько душе угодно. Дези считала себя мастером в искусстве подначек и шпилек, и откровенно веселилась: — Ну что ж, пеняй на себя! Не надо было столько работать и все время соглашаться на ночные дежурства за Периферией! (1) В приличном районе ты бы вряд ли наткнулся на ветряночного больного… Две недели в одиночестве послужат тебе хорошим уроком! — Постараюсь достойно пережить это испытание, — пообещал Тома и снова не солгал. Несмотря ни на что, добрая, милая Дези была ему очень дорога. Он хотел как можно скорее освободить ее от унизительного положения и в то же время надеялся сохранить дружбу. Конечно, брошенная невеста не обязана прощать неверного жениха… но неизбежная боль, связанная с разрывом, была целительной, в противовес наихудшему в мире обману — давать ложную надежду. Тепло простившись с Дези и положив трубку, Тома шагнул к выходу, но аппарат опять взорвался настойчивым трезвоном. — Бувье, слушаю… — ответил он по привычке, успев загадать желание — услышать голос Мато. Бесподобный хрипловатый голос, который сообщит прекрасную новость: «Джанам, я свободен на весь вечер! Представление в «Фоли Бержер» сегодня отменено, и мой номер тоже!» — и, разумеется, также отменен и «дружеский ужин» после спектакля, о котором Тома старался не вспоминать вообще, потому что начинал умирать от ревности. На сей раз Судьба не пошла ему навстречу. В трубке послышался раскатистый баритон Виктора Дюшана: — Привет, Бувье! Мне одна пташка начирикала, что ты снова на холостяцком положении… по крайней мере дней на десять, а то и на целых две недели! — Твоя пташка по имени Зои хорошо осведомлена. — Так это правда? — Да. И что? — То есть как это — что? — искренне возмутился Виктор. — Дружище, я тебя не узнаю! Когда получаешь увольнительную из тюрьмы, надо пользоваться ею на полную катушку! — Вообще-то я рассчитываю на условно-досрочное… — пробормотал Тома, и, прежде чем Виктор успел удивиться, внес встречное предложение: — Давай завтра выпьем по стаканчику в нашей любимой пивной. — На Шатодён, у Шарлотты? — Разумеется, если у тебя не появилось другого любимого места. — Никогда! Там же лучшее пиво на всем правом берегу! А у хозяйки — лучшие сиськи девятого округа… да и восьмого, и десятого, пожалуй! — Вот и хорошо. Тогда встретимся завтра в наше обычное время, если ты свободен. — А с чего бы мне не быть свободным? Ты же знаешь мое нынешнее расписание… Живу почти как канцелярская крыса! — Ну, тебе-то увольнительную не давали… — О, вы посмотрите на этого шутника! Дорогуша, это ты у нас любитель ошейника и каторжных колодок, а я свободен как ветер! Фьють! Куда хочу, туда и лечу! — Отлично. Тогда до завтра. — Ээээ… подожди, дружище, зачем же откладывать на завтра то, что можно выпить и сегодня? — На сегодня у меня уже есть планы, а завтра с утра — совещание у дивизионного, встреча с судьей Ролленом и, скорее всего, показательная порка. Хочу подготовиться получше. Виктор снова присвистнул: — Планы, вот оно что… Какой ты быстрый, Бувье! Быстрый и скрытный, черт тебя возьми! — О чем ты, Дюк? — Не о чем, а о ком! Когда ты уже поимеешь совесть и все-таки познакомишь меня с … мадемуазель Срочное дело, она же — мадемуазель Сегодняшние планы? — Пока не знаю. Не скоро. — Ну ясно… боишься, что уведу! — хмыкнул Дюшан. — Вот уж этого я совершенно не боюсь! — Тома не сдержал усмешки, подумав, что помощь Виктора была бы просто неоценима для воплощения задуманного плана побега на Таити. Эта мысль посещала его далеко не впервые, но пока что он не мог представить даже приблизительно, как начать разговор с другом на столь опасную тему…

****

Виктор Дюшан всегда подозревал, что его лучший друг Тома Бувье — голубой. С того самого первого знакомства в армии, в жаркий летний день, когда сержант Тонье два часа подряд гонял их, взмыленных новобранцев, по раскаленному плацу. Заставлял прыгать, бегать, отжиматься на кулаках и показывать навыки рукопашного боя, прежде чем им было дозволено посетить душевую, переодеться и впервые за сутки нормально поесть. Виктор еще в автобусе, что вез их от станции в учебный центр Ангулема, обратил внимание на высокого красивого парня, с умным серьезным лицом, холодными, немного печальными глазами и буйными кудрями, которые не смогла уничтожить даже короткая стрижка по уставу. Несмотря на широкие плечи и мускулистые руки, запястья у него были тонкие, а пальцы — до неприличия изящные. Ресницы такой длины, что больше подошли бы девице… Одежда вся наглаженная и чистая, словно только из прачечной. Словом, этот рекрут выглядел как типичный студентик, домашний неженка, невесть как попавший в колониальные войска (2) и настоящих испытаний еще не нюхавший. Виктор почему-то вообразил, что такой парнишка в армии и дня не протянет сам по себе, и решил взять его под покровительство. Первым подсел к нему, согнав с места уже имевшегося соседа, представился, протянул ладонь для рукопожатия… Тот поначалу напрягся, взглянул настороженно — но руку все же пожал, и назвал себя: — Тома Бувье. Ехали они недолго, а может, дорога показалась Дюшану чересчур короткой, потому что болтать с Бувье было интересно и, черт возьми, приятно! Парень, похоже, знал все на свете, но знаниями своими не козырял; был воспитан, но не тыкал в нос хорошими манерами; умел ценить шутку, смеялся искренне, но и сам был не дурак хлестко сострить. Выяснив, что Тома, как и он, родом из Нормандии, только не из Шербура, а из Руана, Виктор обрадовался, что с первого взгляда вычислил земляка, но больше ничего существенного узнать не успел. Во время смотра новобранцев Тома сильно удивил его тем, что не сдох в первые же пятнадцать минут жесткой «разминки», устроенной сержантом. Не сдох и через полчаса беготни и прыжков, и вообще отлично продержался до самого конца. Домашний мальчик на поверку оказался настоящим атлетом, с превосходно тренированным телом и железной волей. Когда их наконец-то отпустили в казарму, Виктор чувствовал себя изнасилованной женщиной; к тому же еще и умудрился стереть ноги до кровавых мозолей. Каждый шаг давался с адским трудом. Тома заметил это и, молча закинув руку товарища себе на плечи, обеспечил ему надежную опору. Виктор поначалу попробовал отшутиться, хорохорился из последних сил, уверял, что бодр и свеж, как огурец — но в конце концов сдался и благодарно принял столь нужную помощь… Так началась дружба, прекрасная дружба, что длилась без малого вот уже девять лет, несмотря на то, что все в ней сложилось совсем не так, как Виктор нафантазировал при первом знакомстве. Дюшан был старше Бувье, с куда большим опытом, в любых отношениях привык доминировать и без особого труда утверждал свою волю, если кто-нибудь сомневался в его авторитете; но с новым другом вышло ровно наоборот. Тома захватил власть над Виктором так же легко, как пастух — над овчаркой, и Виктор покорился, как преданный пёс. (3) Ему самому было это удивительно. Он не утратил ни своей наглости, ни задора, ни остроумия, и по-прежнему мог превратить в котлету любого, кто рискнул бы оскалить на него зубы… но Тома мог осадить его одним словом, укротить одним взглядом, и, хотя не рвался отдавать команды, Виктор и без них готов был выполнить любую просьбу друга. Настолько любую, что сам удивлялся — и страшно смущался, в очередной раз проснувшись с крепким стояком, на середине эротического сна, с абсолютно пидовским содержанием, где они с Тома выступали в главных ролях. И опять же, Тома был чуточку главнее даже во сне. К счастью, Тома никогда ни о чем таком не просил. Не делал никаких пошлых намеков, даже когда обстановка располагала. Ему подобное и в голову не входило, не говоря уж о других частях тела. В душевой он не красовался своей великолепной наготой, наоборот, вел себя скромно и не пялился на чужие члены и задницы. Когда им с Виктором случалось делить на двоих койку, палатку или спальный мешок — они просто спали, как друзья или родные братья. И все же… Дюшан полагал, что его, записного бабника, обожающего сиськи и прочие женские прелести, неспроста по-особенному влечет к Бувье. Логика была очень простой: если нормального мужика, у которого превосходно стоит на баб, вдруг начинает ни с того, ни с сего тянуть к другому мужику — значит, с тем, другим, все не так просто. Виктор однажды вычитал в каком-то журнале про сексуальные флюиды: ощутимые «веяния», исходящие от «биополя» человека, имеющие способность мгновенно вызывать симпатию или даже менять объект влечения в зависимости от ситуации или окружения. Эта теория ему очень понравилась, потому что многое объяснила. Видимо, от Тома Бувье как раз исходили пресловутые флюиды, да такие сильные, что половой инстинкт под их влиянием сбивался с курса, и превращал Дюшана в кота, налакавшегося валерьянки. Были и другие поводы подозревать. Например: у такого красавчика, как Бувье, не было девушки, которая ждала бы его из армии, и он упорно не хотел давать никаких объяснений сему прискорбному факту. Лишь однажды, когда Дюшан припер его к стенке прямыми вопросами, уклончиво ответил, что невеста предпочла ему другого, а новой сердечной привязанностью он обзавестись не успел… Это была хорошая версия, и Виктор мог бы в нее поверить, если бы Тома проявлял хоть какой-то живой интерес к женскому полу и сексуальным утехам — но над его койкой не висело ни одного игривого фотоснимка с Бриджит Бардо, Джиной Лоллобриджидой или Маргарет Нолан, (4) а под матрасом не прятался порножурнал. Над похабными байками, обычными в армейской среде, он не смеялся до колик, разве что криво усмехался, и сам никогда не рассказывал скабрезных историй со своим участием. На этом поле Дюшан тоже сдался, и в основном обсуждал с Бувье политику, спорт, автомобили и фильмы, вместо дамских сисек и поп. Во время отпусков и увольнительных Виктор крутил бесконечные романы, использовал любую возможность, чтобы прикоснуться к женщине; у Тома же случилась всего одна вялотекущая интрижка с официанткой из Вана, (5) да и то, свечку над ними никто не держал… Четыре года спустя после первого знакомства, на сверхсрочной, после возвращения из командировки в Гвиану, они вместе праздновали Четырнадцатое июля. Пили крепко, и набрались под завязку. Дюшан тогда уже был старшим сержантом, а Бувье — просто сержантом; и вот Виктор, на правах старшего по званию, заявил Тома: — Тебе надо протрезветь, иначе проспишь подъем и получишь от Лябюза на полную катушку! — Я не просплю… — возразил Тома, но Виктор твердо решил кое-что проверить, и, схватив друга в охапку, потащил его в сторону душевой — «освежиться и промыть мозги!» Там, в кабинке, где они стояли полуголыми, под струями чуть теплой воды, бьющими вкривь и вкось, все и случилось. Глупая возня. Заигрывающие, как бы случайные касания — вверху, внизу, везде. Рывок в поцелуй. Такой, какой может быть только между парнями и только по пьяни: бесконечно долгий, жадный, сосущий, чавкающий, мокрый и горячий, как лава. Тома растерялся лишь в первую минуту, а потом снова захватил лидерство, и уже Виктор оказался прижат спиной к сырой кафельной стене. Стояк у обоих был одинаково крепким, несмотря на выпитую пополам бутылку виски, руки и бедра двигались синхронно, в таком четком ритме, словно они все четыре года дружбы только этим и занимались… Виктор настолько одурел от наслаждения, что не заметил и не запомнил, кто из них кончил первым, но перепачкали они друг друга знатно. «Всякая тварь грустна после соития, кроме женщины и петуха» (6) — эта пословица оказалась полностью верна для Тома, потому что он сразу же отпрянул, красный и смущенный, пробормотал дурацкое извинение и пустил посильнее воду, чтобы скорее отмыться… но Виктор совершенно не грустил. Первое время после «инцидента» он только и думал, как бы повторить снова то, что они договорились больше никогда не делать, искал повод намекнуть Тома, что вовсе не против еще поиграть с ним в душе. В конце концов, женщины ему нравились по-прежнему, а фехтование пенисами действительно было просто шалостью, тайной мужской игрой, пикантным десертом к основному постельному меню. Намеки не сработали. Бувье в очередной раз проявил твердость воли и верность данному слову. Произошедшее в душевой так и осталось в душевой. Постепенно Виктор приучил себя думать, что «инцидент» ему просто привиделся в пьяном бреду. С тех пор миновало пять лет. Они с Тома не просто сохранили дружбу, но стали настоящими братьями, пока учились в школе Национальной полиции… Каких только приключений им не довелось пережить вместе, но Бувье больше ни разу не дал Дюшану ни малейшего повода усомниться в своей половой нормальности. Виктор признавал это, хоть и с некоторым сожалением, и время от времени подвергал друга разнообразным искушениям. Когда они вместе снимали квартиру, нарочно приглашал домой проституток, в надежде, что добродетель Бувье дрогнет, и… возможно, у них получится неплохой секс на троих. «Два парня и девица в одной постели — это ведь никакой не гомосексуализм!» — так думал Виктор, но Тома, видимо, считал иначе, потому что предпочел сбежать с улицы Бюффо в другую квартиру, на улицу Сен-Лазар. Да еще и начал постоянно встречаться с хорошенькой и чистой Дезире, подружкой Зои. Знаменательный поход в кабаре трансвеститов, подстроенный Виктором не без умысла, дал неожиданный обратный эффект: Тома и Дези съехались. Дело пошло к свадьбе семимильными шагами. Глядя на них не без зависти, Зои тоже стала намекать на оформление отношений… и Дюшан временами готов был уступить, но пока еще держался. Для тренировки он часто представлял, как они с Бувье оба женятся на близких подругах, станут дружить семьями, и пойдут в крестные отцы к сыновьям друг друга — и убеждал себя, что перспектива его радует. Правда, Бувье, после целого месяца репетиций семейной жизни, отнюдь не выглядел спокойным и умиротворенным. Дюшан едва не ахнул, когда его побратим переступил порог пивной, где была назначена встреча: Тома похудел, осунулся, как после долгого поста, губы у него запеклись, зато голубые глаза сияли каким-то лихорадочным, совершенно сумасшедшим счастьем… — Да черт тебя побери совсем! — сказал Виктор вместо приветствия, и, пока они пожимали руки, прибавил: — Ты знаешь, что глаз у меня наметанный, так вот, мой друг: ты или тяжко заболел, или без памяти влюбился! — Нет, я не болен… — О-ля-ля, ну значит, я прав! — довольно усмехнулся Дюшан и продолжил ковать железо, пока горячо: — Тогда позволь еще поиграть в графа Калиостро: что-то мне подсказывает, что вовсе не милая Дези — причина твоего состояния! — Даже не собираюсь отрицать… — вздохнул Тома. — Вот что! Ах ты, тихушник! Строил из себя монаха, а сам… — И в мыслях не было кого-то из себя строить, тем более — монаха. Но сейчас мне в самом деле нужна твоя помощь… — Помогу, конечно, помогу! — беспечно заверил Дюшан, поскольку мужская солидарность была для него не менее священным понятием, чем воинская присяга. — Только сперва мы выпьем. Слышишь, Бувье? Будем пить до тех пор, пока ты не выложишь мне все твои чертовы секреты! — Не обещаю, что все, — серьезно возразил Тома. — Зато один раскрою прямо сейчас: я решил разойтись с Дези. — Фьють! Когда?.. — Как можно скорее. Надеюсь объясниться с ней еще до Пасхи… — Нет — когда ты решил?.. Вы же едва месяц, как съехались! — Сейчас это не имеет значения… Важно, что я допустил ошибку, и должен ее исправить, несмотря ни на что. — Послушай, Бувье… — Нет, это ты послушай, Дюк: не согласишься ли ты уступить мне целиком нашу бывшую, и твою нынешнюю, квартиру на улице Бюффо? Примерно с начала мая… — Вот тебе раз! — Дюшан снова присвистнул и вытаращил глаза. — А сам куда денусь? — Переедешь в мою, на Сен-Лазар. Она же тебе всегда нравилась. — Та-ак… если я еще не растерял навыки дедукции, то рискну предположить, что на улице Бюффо ты собираешься жить не один! — Ты совершенно прав. Не один… — по губам Тома промелькнула странная улыбка, показавшаяся Виктору до того блаженной, что он обеспокоился всерьез: — Слушай, я готов обо всем этом подумать, но не раньше, чем ты расскажешь мне, кто она! — Он. — Что?.. — Дюшану показалось, что он ослышался, но Бувье взглянул ему прямо в глаза и твердо повторил: — Это не она, а он. — Мужчина? — Мужчина. Мой друг. (7) И я намерен жить с ним под одной крышей. Примечания: 1. Подразумевается бульвар Переферик — ближайший аналог МКАД (в 70-е — Московской окружной дороги). 2. 9-я пехотная бригада марин, где проходили службу Тома и Виктор, относится к так называемым Troupes de marine. В 1900–1958 годах именовались колониальными войсками (troupes coloniales). Затем переименованы в заморские войска (troupes d'outre-mer). С 1961 года имеют текущее наименование войска марин. Для того чтобы отличать их от морской пехоты, в профессиональных военных изданиях применяется термин «войска марин». 3. Здесь игра слов. Фамилия Дюшан происходит от французского слова «du chien», что означает «собачий» или «собачьи». Существует предположение, что фамилия могла быть присвоена людям, занимавшимся разведением и продажей собак или имеющим какое-либо отношение к ним. Бувье (Bouvier) — тоже старофранцузская фамилия, в исходном значении — волопас, пастух. 4. Маргарет Нолан — британская художница, манекенщица, эротическая модель и актриса, известная также под псевдонимом Вики Кеннеди. Пик популярности пришелся на 60-е годы. 5. Ван — город в Бретани, где частично базировалась 9-я пехотная бригада марин. 6. Поговорка появилась в Средние века, приписывается разным авторам (Аристотелю, Галену, Петронию). 7. Тома здесь употребляет слово «ami», которое французы используют, в том числе, в значении «сердечный друг», «любимый» — в отличие от «copain» — товарищ, приятель, компаньон.