Зима покидает Париж

ГЛАВА 28. Королева драмы 18 апреля 1974 года Париж, Монмартр, улица Мучеников, 85 Винс лежал на диване перед телевизором, тупо уставившись в экран, где шла какая-то бесконечная мелодрама из жизни парижской богемы, с обилием музыки и танцевальных номеров, и пытался дрочить. Оргазм успокоил бы ему нервы и позволил уснуть, но разрядка не наступала. Напряжение в стратегически важном месте было вялым — внизу ощущалось что-то вроде недоваренной франкфуртской сосиски, лежащей на животе. В таких случаях Винс обычно призывал на помощь теплую воду, массажное масло, любимые ароматы и сексуальные игрушки, но, чтобы воспользоваться всем этим в процессе самоудовлетворения, следовало встать и перебраться в ванную комнату. Он не хотел вставать… ему не то чтобы мешала лень — просто казалось, что результат не стоит затраченных усилий. Одинокая игра с гениталиями, пусть и облагороженная эротическими фантазиями, очень мало напоминала реальный жаркий секс с изобретательным молодым партнером. Конечно, томиться в тоскливом отшельничестве было вовсе не обязательно. Винс легко мог позвонить любому из своих знакомых мальчиков по вызову: и чернокожему Али, с крупными губами и пенисом как у племенного жеребца, и юному бретонцу Дени, снискавшему прозвище Рапунцель из-за россыпи длинных белокурых кудрей, и веснушчатому, крепко сбитому Ивану, работавшему официантом в русской чайной… Каждый из них сорвался бы с места по первому зову, приехал за десять минут и обслужил по высшему классу, Винс знал это совершенно точно. Проблема заключалась в том, что он не хотел секса ни с кем, кроме Мато. Только Мато умел возбуждать его одним взглядом, в одно касание, и только Мато знал, как доставить особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие стареющему телу бывшего плейбоя. Жизнь в очередной раз доказала, что жестока и несправедлива — получить желаемое Винсент больше не мог.

****

Мато покинул квартиру на улице Мучеников, так долго служившую им любовным приютом, он больше не жил здесь: забрал свои вещи, безделушки, а главное, забрал клетку с крысами — значит, не оставил себе ни малейшей лазейки, чтобы вернуться, если (точнее, когда) что-то пойдет не так… При одной мысли об этом на глаза Винса наворачивались слезы, и он не сдерживал их, наоборот, нарочно растравлял свои раны и посыпал их горькой солью разочарования. Глупый мальчишка сбежал от него к новому приятелю-полицейскому, польстившись на молодость, красоту и угрюмую нормандскую страсть, и ни секунды не задумался о страданиях какого-то пожилого американца, с намечающимся брюшком, мешками под глазами и совсем не мужественной профессией. Изо всех сил пытаясь остановить его, Винсент взывал не к чувствам, а к разуму. Просил не разрушать свою жизнь, устоявшуюся и комфортную, ради каприза. Твердил, что страсть — плохой советчик, постель — ненадежный фундамент, и отменная эрекция любовника далеко не так важна в постоянных отношениях, как преданность, щедрость и солидный банковский счет. Убеждал, что роман танцовщика из ночного клуба с профессиональным сыщиком — одним из тех «легавых», что выслеживают и преследуют «дичь» в злачных местечках — имеет короткий горизонт и печальную перспективу. Не лучшую, чем флирт мышонка с котом… Напрасный труд. Мато был глух к увещеваниям бывшего и отмахивался от пророчеств, как от назойливых мух; но две недели назад, перед отъездом Винсента в Штаты, все-таки нехотя пообещал, что дождется его возвращения, прежде чем ставить точку в совместной жизни. Винс тогда еще надеялся, что любовник передумает, и нарочно устроил все так, чтобы задержаться в Нью-Йорке подольше. Позвонил Мато и сообщил небрежным тоном, что проведет Пасху с родственниками. Увы, задеть изменника не вышло. Мальчишка не высказал ни малейшего сожаления, наоборот, принял известие как должное: «Конечно, Винс, оставайся, порадуй своих детей… присутствие отца на семейных праздниках — это очень важно!» Винс вернулся в Париж во вторник на пасхальной неделе, и Мато сдержал свое слово: встретил его в аэропорту. Приветственное объятие было крепким, поцелуй в щеку — искренним, но ни капельки не влюбленным… а самое главное, от мальчишки пахло чужим мужчиной. Пахло настолько нагло и ярко, что это звучало как настоящий букет измены. Крепкий черный кофе. Терпкий, горький табак с оттенком жженых дубовых листьев, гвоздичное мыло, нейтральный свежий лосьон и поверх всего — одеколон: уже не скучный «Арамис», а цитрусово-древесный, пряный аромат, прямо-таки оглушающий мужественным аристократизмом. Винсу пришлось вдохнуть два или три раза, чтобы распознать «Эрме Экипаж», безупречно собранное творение Гая Робера (1)… Едва совладав с двойной ревностью — любовной и профессиональной — он язвительно заметил: — Вот как! Не могу поверить, что твой дружок-полицейский научился отличать хороший одеколон от шипровой безвкусицы… признавайся, это ты сделал ему подарок? — Да, на Пасху, — не моргнув глазом, ответил Мато — и вогнал новую отравленную иглу в сердце парфюмера. Мизансцена не предполагала истерики, так что он лишь улыбнулся дрожащими губами и увел беседу в сторону от минного поля. Потом они поехали на Монмартр и провели последний романтический вечер под общей крышей. Мато сам все устроил: выбрал отличное вино, приготовил вкусный ужин из рыбы, овощей и риса, и не забыл про свежеобжаренный кофе и пирожное «Париж-Брест», любимый десерт Винса. За трапезой мальчик был милым, внимательным, нежным, но ни разу не позволил ни потрогать, ни поцеловать себя по-настоящему. Проигнорировал все интимные намеки и мягко, но решительно отклонил прямую просьбу остаться на ночь. Ровно в десять мальчишка поднялся из-за стола, собираясь ехать в свое новое жилище; Винс предложил проводить его, но Мато опять отказался и не захотел назвать точный адрес, «чтобы не ставить никого из нас в неловкое положение». Надежды таяли одна за другой, как лед на жаровне. Не сдержавшись, Винс воскликнул: — Значит, ты мало того что сбегаешь к другому — ты и адреса мне не даешь! Это уж слишком! Неужели я теперь не имею права навещать тебя по-дружески? — Ну что ты… Конечно, имеешь… просто всему свое время, — Мато не пожалел для него улыбки и успокаивающе погладил по руке: — Дай мне чуть-чуть опомниться. Ты не представляешь, сколько всего случилось с нами — со мной и с Тома — пока ты был в Америке! Местами это похоже на криминальный роман, и знаешь, тебе даже лучше быть сейчас подальше от меня. Так безопаснее… Винс не вслушивался в оправдания, торопясь высказать все накопившиеся жалобы, и силой удерживал Мато за рубашку, чтобы не дать выскользнуть за дверь и раствориться в потемках: — Когда же снова наступит время для встреч, кто это решает? Ты? А как же я? Что, если я уже завтра захочу заглянуть в гости? Выпить с тобой по бокалу вина, посидеть вместе на диване, сыграть партию в пикет?.. А наши пятницы?.. Наши свободные вечера?.. Разве мы больше не будем вместе ходить в театр, а потом — на ужин к Антонио?.. — Винс, пожалуйста, не драматизируй… Мы ведь уже все обсудили с тобой, давно, и ты сам говорил, что так, как раньше, уже не будет. Пожалуйста, потерпи, дай мне немного времени, и себе заодно. Нам нужно привыкнуть. — К чему привыкнуть? К тому, что ты меня бросаешь ради другого? Не могу я привыкнуть, извини! Не уходи вот так, прямо сейчас… о, не уходи!.. Это слишком больно! Мато вздохнул: — Чего же ты хочешь? — Побудь хотя бы до полуночи, поиграй со мной в карты, давай посмотрим телевизор, послушаем музыку! Если ты лишаешь меня любви, то пощади хотя бы нашу дружбу! После Винсент без конца прокручивал в голове сцену прощания и отчаянно стыдился своего нытья и жалких, просящих жестов. Наверняка и Мато было так же противно. Разве мог пылкий мальчик, столь требовательный к мужским качествам партнера, ощущать хоть что-то, кроме презрения, глядя на хнычущего пятидесятилетнего старика?.. — конечно же, нет, но все-таки не стал добивать жестокой правдой, ответил сдержанно и мягко: — Ну что ты, Винс, что за глупые страхи! Мы по-прежнему друзья, и я не улетаю на другую планету. Париж — маленький город, и здесь у нас полным-полно любимых мест, разве не так? Мы будем видеться часто, сколько захочешь… — А сюда, ко мне, ты будешь хоть изредка заглядывать? — Конечно. И сюда, и на Елисейские Поля, если позовешь. — Значит… и я смогу иногда приходить к тебе, в твою новую квартиру? — Винс сразу решил проверить границы дозволенного — и горько пожалел о своей поспешности. Мато замялся, опустил глаза, покраснел, не желая лгать, и тихо промолвил: — Можешь, но… моя новая квартира тебе не понравится. — Да с чего ты взял?! Почему?! — Она очень… скромная, тесная, да еще и с шумным соседом за стенкой, а ты ведь привык к простору и тишине, и любишь во всем изящество и тонкие ароматы. Винс скептически фыркнул: — Какая ерунда! Просто признайся, что твой полисмен ненавидит меня и запрещает приглашать в гости! — Не говори глупостей. Ты же успел познакомиться с Тома и сам признал, что он достойный, порядочный человек. — Мало ли что я признал! Я видел его всего один раз… и не горю желанием видеть снова, так же, как и он меня! Только у меня и в мыслях не было препятствовать твоему с ним общению, а он наверняка мечтает посадить тебя под замок и вскоре запретит общаться вообще со всеми друзьями! Вот и все твое «неловкое положение», Мато! — Ты не прав. Пожалуйста, если ты настаиваешь, я напишу тебе адрес. Прямо сейчас напишу. Где твоя ручка? Записная книжка? Вот, видишь, пишу: «улица Бюффо, тридцать четыре… четырнадцать»… Навещай меня дома, если хочешь, но тебе и правда будет там неудобно. Диван и кресло жесткие. Кухня такая крохотная, что и кофе толком не сварить. — Вот! Вот о чем я и предупреждал тебя! — завопил Винс так громко, что Мато вздрогнул и невольно зажал уши: — Перестань кричать, Бога ради! О чем ты предупреждал? — Этот парень, которому ты рабски угождаешь, утянет тебя на дно! Ты поднялся высоко, и мог бы подняться еще выше… если бы и дальше опирался на меня! Я бы помогал тебе и ни в чем, слышишь, ни в чем не стал бы тебе отказывать! А ты отшвырнул меня, как старый башмак! Меняешь нашу прекрасную квартиру на какую-то замшелую конуру, потому что твой полисмен не сумел найти ничего приличнее старого клоповника по соседству с синагогой! (2) — Это все не имеет значения… — Нет, имеет! Твой Тома или слишком глуп, чтобы грамотно распоряжаться деньгами, или слишком скуп, чтобы как следует заботиться о тебе!.. — Винс, хватит… не начинай сначала! Не говори дурно о Тома, я не позволю! Я не нуждаюсь в заботе и опеке, я не ребенок и не женщина, и мы это тоже обсуждали, помнишь? — Помню! Я все помню слишком хорошо! И наши разговоры по ночам… и твои обещания… — Я не хочу с тобой ссориться у порога. Мне в самом деле пора уезжать. Винс тоже не хотел ссоры и постарался обуздать свои нервы, но ревнивое чудовище, беснующееся внутри, не унималось, и он продолжал топать ногами, махать руками и выкрикивать: — Мато, опомнись, опомнись! Ты разрушишь свою карьеру! В Париже недостаточно таланта, чтобы пробиваться, нужны деньги и покровители! У твоего Тома наверняка и гроша ломаного нет, и никаких связей! А что, если его выгонят со службы из-за связи с тобой? Такое вполне возможно! Ты оглянуться не успеешь, мальчик мой, как тебе самому придется его содержать! Мато стоически молчал и ждал, пока сцена закончится. Винс выдохся довольно быстро, побрел в комнату, забрался с ногами на диван и принялся плакать. Он надеялся, что его добросердечный мальчик не сбежит прямо сейчас, и оказался прав. Мато принес ему воды, закутал пледом и заварил успокаивающий чай. Сел рядом и с ангельским терпением наблюдал, как отвергнутый любовник, чередуя глотки со вздохами, медленно цедит зеленоватый настой с запахом ромашки и мяты. Уехал он на два часа позже, чем собирался, убедившись, что Винс не притворяется, а в самом деле спокойно спит, под двумя одеялами и обложенный подушками… Наутро Винсента разбудила домработница, пришедшая убрать комнаты, и окончательно поднял на ноги звонок из лаборатории, где его с нетерпением ждали на тестировании образцов сырья для ароматов новой коллекции. С тех пор он больше не спал. Почти ничего не ел, но адски много работал. Держался на минеральной воде и мерзком успокаивающем чае. Принимать снотворные и таблетки посерьезнее не пытался — знал, что фармакология моментально превращает его в снулый овощ, подрубает под корень… да еще и придется бороться с искушением принять побольше таблеток. Весь пузырек. Деятельная часть его натуры, вовсе не желающая умирать из-за какого-то мальчишки, взывала о мести, нашептывала о реванше. Вдохновение кипело в крови пузырьками шампанского и опьяняло мечтой о новом удивительном аромате, который он создаст, перетопив в эссенцию свою боль и разрушенные мечты. Базовыми нотами, конечно, же станут мускус и ладан, а еще — дерево и кожа… но чтобы флакон с духами не напоминал роскошную гробницу, понадобится смягчить горестное звучание, добавить теплых, смолистых оттенков, обитающих в летней дубраве, и дать надежду в чувственном шлейфе из мяты, лаванды и сосны… Мато однажды сказал ему, что танец должен идти из самой глубины сердца, из «лотосного соцветия», где живет душа, и Винс согласился, добавив, что и аромат надо слышать сердцем — иначе он не очарует по-настоящему, не запомнится надолго. Но что может создать, исторгнуть разбитое сердце, кроме вопля страдания?.. «Похоже, мне придется выяснить это на собственном опыте… вот и нашелся мотив жить!»

****

Было уже совсем поздно, когда телефонная трель вкралась в тревожную дремоту Винсента. Не желая возвращать себя в невыносимую реальность из пепельно-розового мира грез, он натянул на голову подушку и замычал: — Нет… нет… нет… убирайтесь к черту! Убирайтесь все! Оставьте меня в покое! Телефон продолжал звонить. Винс лежал неподвижно, ожидая, пока ночному хулигану надоест бестолку сотрясать эфир, но вдруг понял, что сейчас включится автоответчик с голосом Мато — при одной мысли об этом его бросило в пот и начало трясти… Он подскочил на диване и в спешке ринулся к аппарату. Перевернул по пути чайный стол вместе с посудой и, поскользнувшись в луже, едва не растянулся во весь рост на полу. В комедиях с французскими комиками, которые они с Мато обожали смотреть, подобные сцены смотрелись очень забавно и смешили до слез, но сейчас в роли нелепого простофили был он сам — и плакать хотелось совсем по другой причине. Винс успел опередить автоответчик, но, сняв трубку, словно онемел и разом забыл французский язык. Не хватало сил даже на банальное «hello». Незнакомый мужской голос довольно резко спросил по-английски: — Мистер Марчелли? — и вывел его из ступора. — Да, это я. С кем имею… ээээ… простите, сэр, вы знаете, который час?! Поздновато для звонков на частный номер! — Прошу прощения. Я вынужден был позвонить ночью, чтобы наверняка застать вас дома. В семь утра начинается моя рабочая смена, она продлится целые сутки, а дело настолько срочное, что не потерпит до послезавтра. — Какое дело, о чем вы говорите? Кто вы такой? Объяснитесь немедленно, или я кладу трубку! — Винс лгал: он ни за что на свете не прервал бы звонок, даже если бы у него на руке повисли трое полицейских. — Дело касается Матье. Я его отец, Кристиан Вайан. — Говорите… говорите же! О Боже мой! С ним что-то случилось?! — С ним что-то случилось еще в школе, когда он первый раз сбежал из дома и начал плясать в юбке перед мужиками! — буркнул Вайан и снова взял жесткий деловой тон: — У Матье серьезные неприятности. Настолько серьезные, что все это может закончится для него тюрьмой, и если не смертью — то тяжелыми увечьями. — Боже! Боже! Я знал, я знал… — Что вы такое «знали», черт побери? — Знал, что его интрижка с полицейским не доведет до добра! И вот вы мне это подтвердили! — Ааааа, так вы в курсе про полицейского… — Разумеется, в курсе, ведь Мато бросил меня из-за него! Бросил и переехал в какой-то клоповник, на улице Бюффо! Но скажите же, скажите — что с ним?! И чем я могу помочь?! — Это не телефонный разговор. Нам с вами нужно встретиться. — Так давайте встретимся! Чем скорее, тем лучше! — Готовы лишить себя ночного отдыха? — Да! Конечно! — Хм, мистер Марчелли, позвольте выразить вам свое… уважение! — озадаченно хмыкнул Вайан. — Не ожидал, что вы проявите такое участие к судьбе этого неблагодарного глупца. — Как я погляжу, мистер Вайан, вы сейчас тоже более чем обеспокоены судьбой «неблагодарного глупца», хотя годами изображали полное равнодушие! — не остался в долгу Марчелли. — Вот именно — изображал… Клянусь, я бы хотел быть равнодушным, но этот своенравный сучонок — мой сын, моя родная кровь, и я не могу позволить ему затянуть петлю на своей шее! — О Боже! Боже! — Винса тряс такой сильный озноб, что зубы натуральным образом отбивали чечеточную дробь. — Что же он натворил, маленький дурачок! — Меня больше волнует, что могут сотворить с ним, если он не изменит свое поведение! — мрачно подытожил Вайан и снова взял инициативу в свои руки: — Я сейчас неподалеку от вашего дома, пять минут пешком. Здесь бильярдный клуб, работает всю ночь, но, полагаю, вы не любитель подобных мест… — Совсем не любитель! — Винсента передернуло, стоило представить пыльно-табачную духоту подвального помещения и брутальные ароматы посетителей. — Лучше заходите ко мне на чашку кофе. Полагаю, мистер Вайан, вы хорошо знаете адрес, по которому ваш сын прожил больше года? — Да, этот адрес мне известен. Я мог бы сразу нагрянуть к вам, мистер Марчелли, но все же решил проявить известный такт и начать со звонка. — Вы очень любезны… но давайте обойдемся без расшаркиваний. Приходите, я жду. — Буду у вас не позже, чем через четверть часа. Сварите побольше кофе — наш разговор может затянуться. Примечания: 1. Парфюмер Гай Робер в 1970 году создал аристократический, специево-древесный, свежий аромат Hermes Equipage. До настоящего времени считается универсальной мужской классикой, подходит и для деловых переговоров, и романтических свиданий. База аромата — бобы тонка, ветивер и пачули. 2. На улице Бюффо действительно находится одна из парижских синагог (в доме номер 28).