Зима покидает Париж

ГЛАВА 27. Кровавый душ 15 апреля 1974 года Париж, улица Бюффо, 34 - квартал Сен-Жермен-де-Пре, улица Бюси, 26 Телефонный звонок разбудил Тома в четыре утра. «Черт возьми! Сегодня же пасхальный понедельник! Что опять стряслось!..» — мысленно простонал он, заранее предчувствуя, что его разыскивает оперативный дежурный. В мозгу вихрем пронеслись уважительные причины, позволяющие полицейскому начальству нарушать «табу выходного дня», и все до одной — крайне неприятные. Тома осторожно переместил голову и руку Мато со своих плеча и шеи на соседнюю подушку, автоматически включил настольную лампу, нехотя снял трубку и проговорил приглушенным голосом, хриплым со сна: — Бувье, слушаю… В ответ послышался бодрый голос комиссара Дюпре: — Бувье, молодец, что оставил мне этот номер! Я тебя разбудил? — Да. Полностью. — Отлично! Извинений не жди! Быстро поднимай свой зад с кровати — и пулей на выезд! — Дюпре, как обычно, предпочитал четкие приказы долгим объяснениям. Тома сразу же вскочил с кровати и начал одеваться, но одновременно задавал уточняющие вопросы: — Куда ехать? Что произошло? — На улицу Бюси, двадцать шесть, куда ж еще! В гости к нашему подозреваемому, сеньору Мендосе! — Почему ночью? По закону мы должны ждать минимум до шести утра (1). И разве судья Роллен уже выписал постановление о… — Ээээ, плевать на время, и никакого постановления уже не понадобится! Мендоса мертв! Тома едва не выронил трубку: — То есть как — мертв? — А вот так! Мертвее мертвого! — Причина и обстоятельства смерти? — Причина и обстоятельства… хммм… таковы, что ты должен здесь появиться максимум через пятнадцать минут! Понял? — Понял. — Все, отбой, у меня работы по горло! Выезжать «на труп» посреди ночи, вне графика дежурств, Тома приходилось достаточно часто. Бытовые убийства с какого-то момента перестали пугать и воспринимались как неприятная рутина; но порой на месте происшествия ждала картина с таким жутким сюжетом, что еще много месяцев всплывала в кошмарных снах… Внезапная смерть Карлоса Мендосы была кошмаром, сбывшимся наяву. Злодей бежал от земного правосудия и возмездия туда, где его никто не сможет достать — словно перевернул шахматную доску в разгар партии и лишил Бувье возможности объявить ему шах и мат. «Это скверно… очень скверно!» — навязчиво стучало в голове, пока Тома приводил себя в порядок. Он очень старался двигаться бесшумно, но все же потревожил чуткий сон Мато. Любовник зашевелился в кровати, сел и, немного по-детски протирая глаза, сонно позвал: — Мое сокровище!.. — Спи, спи, мой дорогой, еще даже не рассвело! Прости, что разбудил… — Ничего страшного, но… ты куда собрался? — На службу, куда ж еще! — вздохнул Тома. Он был уже почти готов к выходу — оставалось только по-быстрому умыться и провести бритвой по щекам. — А как же наш выходной?.. — Начальство отменило. — Они разве имеют такое право? — Да. Срочный вызов на труп — это не шутка… — О боги милосердные!.. На труп?! Значит, кого-то убили… — Эмммм… Похоже, да. — Какой ужас! Бедняга… Что с ним случилось? Тома мысленно обругал себя за то, что произнес пугающее слово и спровоцировал лишние вопросы. «Не хватало еще проговориться о смерти Карлоса!» Это было совсем некстати, и он постарался сбить Мато со следа: — Не спеши жалеть этого типа. Он был из тех, что всю жизнь ищут неприятностей — и успешно находят. Такие редко умирают своей смертью. Мато побледнел и нервно стиснул руки в замок: — Значит, ты едешь в плохое место! Там может быть опасно для тебя… — Ничего опасного. Мертвые не кусаются, как говорил старина Билли Бонс! (2) — усмехнулся Тома, но его любимый остался серьезным и с укором покачал головой: — Как ты можешь шутить над такими вещами! — Прости… Последние пять лет сделали из меня порядочного циника! — Тома присел на кровать рядом с ним, крепко обнял, прижался щекой к щеке и… довольно легко соврал: — Не волнуйся. Все очень скучно и просто. Ни погони, ни перестрелки — просто пьяная драка со смертельным исходом, тут, неподалеку. Меня вызывают, потому что наша следственная группа по жеребьевке отвечает за этот квадрат девятого округа. Комиссар там, и мы все тоже должны явиться. Наспех сочиненная версия не выдерживала никакой критики. Тома покраснел, стыдясь, что порет такую чушь, но бедный Мато, как и все гражданские, был очень плохо знаком с внутренней полицейской кухней. Он полностью купился на речи возлюбленного и доверчиво кивнул: — Теперь понятно… Теплые руки обвились вокруг шеи Тома, губы прижались к губам и через несколько мгновений прошептали: — Возвращайся скорее. Я буду тебя ждать. — Конечно, будешь… только попробуй куда-нибудь исчезнуть из дома в такую чертову рань — в розыск объявлю! — отшутился Тома, встал и пообещал: — Я вернусь сразу, как смогу. — Это примерно когда? — Зависит от ситуации. Надеюсь, что не позднее восьми или девяти. — Утра?.. — грустно усмехнулся Мато. Тома усмехнулся в ответ и подтвердил: — Утра! Ну, к полудню в любом случае отпустят, потому что смена закончится. Сердце слегка царапнуло воспоминание о Дези — совсем недавно она задавала ему подобные вопросы, пользуясь привилегиями невесты и почти что жены… «Так, хватит сентиментальностей! Пора подумать о деле!» — цыкнул внутренний голос, и на сей раз Тома испытал благодарность к недремлющему стражу. Погружаться с головой в кровавую историю Карлоса Мендосы ему было и вполовину не так неприятно, как расстраивать Мато и вспоминать свой прощальный разговор с Дези. **** Дом двадцать шесть по улице Бюси, несмотря на выходной день и очень ранний час, напоминал растревоженный улей. Большинство окон на фасаде были освещены. В холле первого этажа, кроме полицейских и парамедиков, толпились жильцы с верхних этажей, очень обеспокоенные и недовольные, что им, вместе с домочадцами и гостями, приходится терпеть неудобства и отвечать на бестактные вопросы стражей порядка. — И все из-за какого-то психа в мансарде, решившего пустить себе кровь в душевой! Придурок оставил открытыми все краны и затопил три нижних этажа!.. Пока разыщут рабочих, вода успеет протечь до самого подвала! — гневно восклицала дама элегантного возраста, с платиновыми волосами, закутанная в меховую накидку поверх пеньюара. На ее ухоженном лице застыла брезгливая гримаса. Высокий представительный старик, лысый как колено, пытался успокоить даму, но не умел успеха: она продолжала метать громы и молнии. Молодой человек в розовом костюме в полосочку, сильно подвыпивший и явно только-только вернувшийся с гулянки, ломился в комнату консьержа с намерением решить сразу три проблемы: получить запасной ключ, вызвать сантехника и «понять, какого дьявола здесь творится!» Консьерж пугливо прятался за дверью и на шумные претензии щеголя отвечал невнятным писком… Чуть поодаль, у лифта, томилась еще одна пожилая супружеская пара, в компании заспанной молодой женщины с азиатскими чертами лица — должно быть, прислуги; все трое нервно перешептывались и поглядывали на полицейского, который что-то скрупулезно записывал в блокнот. Охватив быстрым взглядом всю эту сцену в стиле городского нуара, будто сошедшую с телеэкрана, Бувье не успел изучить детали, поскольку сам был атакован рьяным коллегой из местного комиссариата: — Месье, вы тоже живете в этом доме? Нет? Попрошу ваши документы! — Лейтенант Бувье, парижская уголовная полиция, — привычно ответил Тома, показал удостоверение и осведомился, где может найти старшего инспектора Дюпре. Его предсказуемо отправили наверх, в уже знакомую мансарду, где шла рутинная работа «на трупе»… Пока лифтовая кабина медленно ползла под самую крышу, Бувье в качестве разминки заставлял мозг анализировать увиденное и услышанное. Мозг — должно быть, от недосыпа — сопротивлялся, и вместо четких логических цепочек выдавал какие-то макабрические (3) видения. Бунтующее сердце и вовсе шептало, что больше не хочет ничего знать про разное кровавое дерьмо. Тогда он попробовал представить дело как декорацию к спектаклю в театре «Гиньоль» (4), и это помогло. Тесное помещение с убогой обстановкой, долгое время служившее укрытием для убийцы, стало для него могилой в самый канун ареста. Философ счел бы это сардонической усмешкой судьбы и вывел бы поучение, писатель поразился бы мрачной красоте сюжета, но служитель закона обязан был счесть эту внезапную смерть странной и подозрительной. Тома отчетливо расслышал версию суицида, прозвучавшую из уст скандальной дамы, однако сразу отмел ее как несостоятельную. Он был на сто процентов уверен, что, каковы бы ни были видимые обстоятельства, Карлосу Мендосе товарищески помогли покинуть бренный мир — и унести с собой многочисленные тайны. **** Не успел Бувье переступить порог злополучного жилища, как столкнулся со старшим инспектором Дюпре. Патрон встретил его ироническим восклицанием: — Ну что, Бувье, поздравляю! Счастливой Пасхи! Мерзавец Мендоса обыграл нас! Признайтесь, такого хода мы не предвидели, и этой карты нам не побить! — Я ни в чем не могу признаться, патрон, поскольку не знаю обстоятельств дела. Смогу высказать свое мнение не раньше, чем взгляну на погибшего и на все остальное. — Ах да, простите, запамятовал, что имею дело с генералом ордена зануд… В таком случае, прошу вас, месье! — Дюпре поклонился и сделал приглашающий жест в сторону кухни и душевого закутка: — Посмотрите своими глазами и выскажите свое экспертное мнение! Я нарочно попросил коллег пока что оставить все в первозданной красоте, чтобы вы оценили грандиозность сцены, и ничего не упустили… Тома оставил без внимания подначку и пошел выполнять свою работу. **** Карлос Мендоса в самом деле был мертвее мертвого. Покойник, успевший застыть и посинеть, скрючился в углу душевой кабины, на неглубоком поддоне: согнутые колени подтянуты к груди, руки повисли по бокам дряблыми плетьми, голова опущена, а лицо, искаженное агонией, как будто стекало вниз, подобно тающей восковой маске. Подмышечные и подколенные вены были вскрыты опасной бритвой — она валялась около стока. Все тело покрывали темно-багровые потеки и разводы от наполовину засохшей, наполовину свернувшейся крови. Кровавые следы темнели повсюду: на полу, на стенах, на зеркале и перекошенной клеенчатой занавеске. Кое-где виднелись отчетливые отпечатки окровавленных ладоней. На полу поблескивали остатки бурых, наспех осушенных луж, и валялись отвратительные мокрые тряпки, щедро впитавшие воду, кровь и прочие неаппетитные биоматериалы. «Какого дьявола здесь творилось?.. Пока что ясно только одно — подыхал он долго и мучительно…» Дюпре следил за действиями напарника столь же внимательно, как экзаменатор — за студентом, и, едва Бувье закончил осматривать тело, осведомился: — Теперь понимаете, почему в местном комиссариате на сей раз не стали двое суток чесать задницу, а вызвали спецов с Орфевр сразу, как только обнаружили месье Мендосу в таком… затруднительном положении? Тома считал, что момент для экзаменовки совсем не подходящий, но все же дал ожидаемый ответ на вопрос с подвохом: — Не сделай они этого, заработали бы взыскание. Дом давно находился под наблюдением. В местном комиссариате знали, что жилец с верхнего этажа — на контроле у нашего отдела. А дверь, вероятно, вскрыли из-за жалоб соседей на Ниагарский водопад с потолка? — Да. Вскрыли — и нашли такой вот пасхальный подарочек для домовладельца и судмедэкспертизы! Шоколадный кролик, твою мать! — ругнулся Дюпре. — Но они молодцы, сработали четко, информация сразу ушла по нужному адресу, в наш отдел. И вот мы оба здесь! Вроде бы по уши в дерьме, потому что подозреваемый самоубился за несколько часов до ареста, а в то же время — и триумфаторы! — О чем вы говорите, патрон? Какой еще «триумф»? — Тома невольно потянул носом, предположив, что Дюпре накануне перебрал и до сих пор не проспался, но тот был трезв как стеклышко. Выглядел невыспавшимся, зато по какой-то неведомой причине лучился довольством и даже гордостью. — Вас кое-что ждет на столе в гостиной… среди других вещественных доказательств, которые мы изымем в полном соответствии с процедурой. Послание от Карлоса. Ступайте и почитайте, прежде чем мы продолжим разговор. Сюрпризы в квартире Карлоса следовали один за другим, как в Стране Чудес, но Тома не ждал ничего хорошего от злосчастного «шоколадного кролика», нелепо убивавшего и нелепо закончившего свою жизнь в грязном душевом поддоне. **** Письмо, предположительно написанное рукой Карлоса, лежало на столе в развернутом виде, среди извлеченных из потайного шкафа кукол в гробах, ювелирных безделушек и женского кружевного белья. Оно не имело конкретного адресата, вверху первого листа стояло: «В уголовную полицию», и ниже — «Генеральному прокурору Республики». Это было подробное и обстоятельное признание в четырех убийствах, с просьбой оформить его как явку с повинной, и сообщение, что он, Карлос Мендоса, находится в здравом уме и твердой памяти, но больше не хочет и не может жить с таким грузом на совести. «Суд наверняка приговорил бы меня к смертной казни, может быть, гильотину после из милосердия заменили бы пожизненным заключением, но тюремной камеры до конца своих дней я боюсь не меньше, чем гильотины. Поэтому я решил сам себе вынести приговор и сам же его исполнить. Нож гильотины обескровил бы меня, поэтому я воспользуюсь опасной бритвой, чтобы самостоятельно выпустить кровь. Заявляю, что каждую из убитых мной женщин я любил, и, вынужденно лишая их жизни, освобождал от порочного капиталистического мира, подлого и продажного, отчуждающего от людей основные блага, и вынуждающего женщин приносить бессмысленные жертвы ради комфорта, продавать свои тела, молодость и красоту. Убивая тела, я освобождал их души от омерзительного растления, и, стараясь выразить свою безмерную любовь, увековечивал их красоту в образах кукол. Моя коллекция — это гимн красоте и свободной любви, в лучшем мире равных возможностей, который однажды непременно наступит для всех нас! Жернова истории мелют медленно, но неотвратимо. Заявляю также, что всегда действовал один, не имел ни помощников, ни сообщников, и пользовался тем доверием, что женщины, любимые и впоследствие убитые мной, питали ко мне. Признаюсь, наконец, что был распространителем наркотиков, но занимался этой гнусной работой вынужденно, чтобы иметь доступ в тот круг и в те места, куда я не мог бы попасть, работая обычным бухгалтером, или в статусе полунищего преподавателя политэкономии и философии». В письме было еще много деталей, указаний на спрятанные улики, и длинных, запутанных описаний идеологических мотивов для безжалостных убийств, отягощенных сексуальным насилием над полумертвыми жертвами, отключившимися под действием наркотиков (в каждом изнасиловании Карлос тоже признался отдельно). Тома дочитывал эту галиматью через силу, борясь с тошнотой, и чувствовал, как внутри все сильнее разгорается гнев на авторов ловкой и гнусной мистификации. Несмотря на такое удобное «чистосердечное признание» на семи листах, поднесенное на золотом блюде и сунутое прямо под нос полицейским ищейкам, он ни на секунду не поверил в добровольное самоубийство Карлоса Мендосы. Свинцовой тяжестью на сердце легло предчувствие, что мнение начальства относительно смерти подозреваемого будет совершенно противоположным. Бувье оказался прав: инспектор Дюпре считал дело законченным и, не скрывая, торжествовал, что «все устроилось и разрешилось наилучшим образом!» Субординация и служебный этикет не позволяли Тома высказаться от души, но он проявил все отпущенное природой упрямство, пока доказывал, что смерть Карлоса никак нельзя счесть «удачным стечением обстоятельств»: — Письменное признание убийцы всегда производит благостное впечатление на суд и прокуратуру, это верно. Но мы не можем закрыть дело, пока не расследовали это в высшей степени странное самоубийство! — Можем, Бувье, можем. И не только можем, но и закроем! И дивизионный, и судья Роллен будут счастливы получить такой подарок к Первому мая! — Нет, так нельзя! Весь этот «суицид» — очевидная фальсификация, и я уверен, что экспертиза обнаружит много странностей и в положении тела, и в характере повреждений, а когда будет установлено точное время смерти… — Ну вот, пошли рассуждения! — Дюпре, закатив глаза, изобразил руками занудно пиликающего скрипача. — Вы способный сыщик, Бувье, очень способный, я всегда это говорил, и повторяю снова… но вам никогда не сделать настоящей карьеры, если вы не научитесь вовремя останавливаться! — Доводить до завершения начатое расследование — первая обязанность и главная задача судебной полиции, месье Дюпре… по крайней мере, меня учили именно так. — Ээээ! Лейтенант Бувье! Я полагал, что за пять с лишним лет службы вы усвоили, что теория никогда не совпадает с практикой на сто процентов! Если совпадает хотя бы наполовину -это уже большая удача. — Когда в деле внезапно «совпадает» слишком многое, и улики появляются из ниоткуда, сами собой, или подозреваемый чересчур внезапно признает вину — это и вовсе из области чудес, в которые я не верю… — Да что вас не устраивает? — Дюпре раздраженно пожал плечами. — Что уж такого «чудесного» вы находите в превосходной развязке? Ублюдок догадался, что за ним следят, понял, что попался в капкан и не сбежит; сдрейфил попасть в тюрьму, и с вероятностью — в камеру смертников, вот и наложил на себя руки… а чтобы его не бросили в яму, как собаку, устроили приличные похороны, написал признание с мольбами о прощении! Признал все четыре эпизода, которые были у вас в досье… Отлично! Жертвы отомщены, убийца наказан, пресса заткнется, наконец-то, и государству никаких хлопот и расходов! Что тут еще расследовать, черт побери? — Я совершенно уверен, что Карлос не собирался умирать… Готовил побег — да, возможно, мы поэтому за ним и приглядывали, но самоубийство не входило в его планы! — Так… ну и какова твоя версия? — Кто-то вынудил его подписать признание, скорее всего, в качестве страховки, в обмен на гарантии безопасности — довольно стандартный прием — а затем отправил на тот свет, имитировав самоубийство. — «Кто-то»… — хмыкнул Дюпре. — Ты намекаешь на эту бабу, которая жила у него? Думаешь, она его допросила, как в гестапо, потом искромсала, а после слиняла прямо на улицу, вся в крови? Ну что ж, очень правдоподобно, Бувье, поздравляю! — Я ни на что не намекаю, но эту сожительницу, которой, как видите, здесь сейчас нет, необходимо найти, задержать и допросить. Оснований более чем достаточно… и пока мы не сделаем это, закрывать дело нельзя. Последнее место работы Карлоса тоже придется проверить, и на сей раз очень тщательно. Мне все больше сдается, что мы имеем дело не с маньяком-одиночкой, а с целой преступной группой. Примечания: 1. Согласно французскому законодательству, задержания, обыски и аресты запрещено проводить с 22 часов вечера до 6 утра. 2. Билли Бонс —пират, персонаж романа Р.Л.Стивенсона «Остров сокровищ». 3. Макабрический —от слова «macabre», означает страшный, жуткий, мрачный. 4. «Гран-Гиньоль» (фр. Grand Guignol) — парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра хоррор. Работал в квартале Пигаль (13 апреля 1897 — 5 января 1963). Репертуар театра характеризовался преобладанием криминально-бульварной направленности, жёсткой и натуралистичной манерой игры и подачи материала. Его отличали установка на внешний эффект с расчётом на зрительский шок, поэтизация атмосферы подозрительности, насилия и «ужасов».