Зима покидает Париж

ГЛАВА 30. Призраки весенней ночи 27-28 апреля 1974 года Париж, Монмартр, улица Мучеников, 88 Кабаре «У Мишу» Новый танцевальный номер — «Цветок Тысячи и одной ночи» — приготовленный Мато по личной просьбе Мишу, в честь предстоящей кинопремьеры (1), имел необычайный успех. Завсегдатаи клуба, собравшиеся на позднюю субботнюю вечеринку «для своих», никак не хотели отпускать артиста со сцены: аплодировали так долго и бурно, что ему пришлось дважды выйти на бис. Сидевший в первой линии красивый мужчина лет сорока, с сумрачным лицом, эксцентрично одетый, не аплодировал, но взгляд его, неотрывно прикованный к Мато, пылал. В самом конце выступления он встал со своего места, подошел к сцене вплотную и продолжал пожирать танцовщика глазами, не обращая внимания на недовольство тех, кому загородил обзор. Мато, давно привыкший и всегда готовый к эскападам поклонников, движением кисти послал незнакомцу изящный комплимент и благодарно улыбнулся; тот вздрогнул, словно от удара током, ринулся вперед, поймал протянутую руку — и осыпал ее жаркими поцелуями на виду у всех… Сохраняя видимую безмятежность и продолжая улыбаться зрителям, Мато с трудом высвободил пальцы и отстранил непрошенную ласку чужих липких губ. Незаметно отодвинул край малинового занавеса и перепрыгнул через невидимую линию, в спасительную тень закулисья. — О боги, я думал, это никогда не кончится!.. — выдохнул он сквозь зубы и, на мгновение дав слабину, повис на костистом плече Долли, преданно ожидавшей его в коридоре. — Ох, неблагодарный мальчишка! Не гневи ты ни своих индийских божков, ни нашего доброго Бога! Было бы на что жаловаться! — тотчас возразила подруга. Ловко накинула на Мато сухое прохладное полотенце, вручила открытую бутылку «Виши» и наставительно изрекла: — Публика тебя любит! Как тебе аплодировали сегодня — я думала, крыша рухнет! — Они не меня любят, а свои фантазии… преимущественно, сексуальные… и все это майя, просто майя… (2) — пробормотал Мато и сделал несколько жадных глотков. — Ой, а что это у тебя в руке? — Где? — Вот… краешек торчит из-под браслета! Записка или карточка? Он взглянул на запястье. Долли не ошиблась — под браслетом действительно белел листок, сложенный в узкий прямоугольник, от усталости не замеченный Мато сразу. — Не знаю… — Ставлю бутылку розового, что это любовная записка от месье в розовом галстуке, сидевшего рядом с Катей! — Может быть. — Ну покажи, покажи, давай вместе посмотрим! — наседала рыжая дива и потихоньку все больше вытягивала листок наружу. Мато не пытался ей помешать — в сущности, его совсем не волновало, что там накарябал в порыве страсти очередной сумасшедший. Сейчас он хотел просто оказаться в гримерной, перевести дыхание и выпить еще воды, прежде чем вести Долли на ужин. К счастью, Долли это понимала, и как только они добрались до нужного помещения, поспешно усадила Мато перед зеркалом, переставила поближе вазу с цветами и затеяла обычную веселую суету: — Так, сыночек, отдыхай, расслабляйся… Тебе сегодня нужен массаж ступней? Нет? Хорошо, тогда я уберу валик. Смотри, вот твой лосьон, а сюда я поставила крем. Сейчас принесу тебе кофейку, а потом уж вместе распечатаем послание! Долли круто развернулась, собираясь бежать в буфет, но тут в нее, словно чайка в надутый парус, врезался тощенький уборщик в синей робе, не весть зачем впершийся в гримерную со своей шваброй еще до конца представления. — Аййй, чтоб ты пропал, негодник, куда тебя несет! Глаза ты, что ли, позабыл дома! Убирайся из-под ног, пока я тебя наземь не сбила! — Проштите, тамочка… — прошепелявил парнишка, но Долли отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и порысила дальше. Мысли ее сейчас были заняты совсем другим: содержание записки, полученной сыночком, казалось более интригующим, чем новый детектив Сименона. Уборщик тем временем прошмыгнул к гримерным столам и начал старательно натирать пол между ними; работая шваброй, он мешал дивам, готовящимся к выходу на сцене, но не обращал внимания на их возмущенные возгласы и гневные тычки, и постепенно продвигался все ближе и ближе к столику Мато. Швабра скользила по мраморному полу с хлюпающим звуком, и этот звук отдавался в ушах все громче и противней. Шарканье ног и шмыганье уборщика тоже раздражало. «Ну что же тебе здесь понадобилось, почему именно сейчас!..» — вознегодовал Мато и с трудом подавил импульс последовать примеру «мишонеток» — отогнать недотепу резким жестом и пообидней обозвать вслед. В следующую секунду ему стало стыдно. Строгое школьное воспитание и невзгоды юности, особенно — жизнь в индуистской общине, когда часто приходилось собственными руками выполнять повседневную грязную работу, научила его уважать труд посудомоек, прачек и полотеров. Это был тяжелый и неблагодарный хлеб, и уж конечно, тщедушный паренек, много часов подряд драящий полы, по которым бездумно топчутся десятки ног, устал не меньше танцовщика и заслуживал пораньше попасть домой. Мато встал и отодвинул стул, чтобы уборщику не пришлось выписывать виражи вокруг него. Паренек не оценил любезности. Как автомат, продолжал возюкать шваброй, и только сильнее согнул плечи и ниже опустил взлохмаченную голову. Созерцать вблизи эту сгорбленную жертву обстоятельств, как будто сошедшую со страниц гневного социального романа, становилось все более неприятно. Мато подумал, что ему вовсе не обязательно торчать в гримерной: пока Долли ходит за кофе, вполне можно успеть принять душ… но едва он сделал шаг в сторону нужной двери, как уборщик преградил ему путь и схватил за руку: — Поштой. Нам есть о чем погоффорить. Хватка у парнишки оказалась железной, а голос и акцент — странно и неприятно знакомыми… Мато сперва не поверил своему слуху, затем — глазам, но все же вынужден был признать очевидное: — Магда?! Как… что ты здесь делаешь?! — Рапотаю, как фидишь. Мою полы. — А к чему этот маскарад? — Тля маскировки. Меня разыскифают, и ты наферняка ф курсе, кто и затшем. Мато действительно был в курсе, кто и зачем разыскивает Магду — и не нашел, что возразить на столь четкую констатацию факта.

****

Неделю назад Карлоса Мендосу официально провозгласили невменяемым, а его страшную смерть признали «актом самонаказания, совершенным добровольно, в момент психического просветления». Дело манекенщиц, которое Тома и Мато между собой называли делом о фарфоровых куклах, официально закрыли. Пресса сквозь зубы отдавала должное служителям правопорядка, хотя и не отказывала себе в удовольствии потоптаться на больных мозолях, порассуждать о лишнем бюрократизме и негуманности методов дознания… «Юманите» и еще парочка левацких газет пытались выставить Карлоса очередной жертвой бесчеловечного общества, оговорившей себя под влиянием душевной болезни, но основная масса журналистов, державших историю на карандаше, все же была не склонна сочувствовать агрессивному психопату. Полицейское начальство ликовало и охотно давало интервью, уверяя, что опасность для молодых парижанок миновала. Тома Бувье был единственным на набережной Орфевр, кто не разделял бурной радости из-за «удачного» самоубийства серийника и не считал его дело законченным. Ему казалось крайне подозрительным предсмертное письмо Карлоса, где тот буквально делал за полицейских всю работу и преподносил на блюдечке свои признания в совершенных зверствах… Слишком гладким, слишком выверенным был этот документ, как и полагалось качественной фальшивке. Для начала Бувье поговорил о своих сомнениях с Дюпре: — Нельзя так быстро сворачивать расследование! Карлос явно не сам себя убил, это инсценировка! — Мда? И что, у тебя есть рабочая версия, кто это провернул? — Есть. Нужно найти женщину, немку, которая жила с ним в последний месяц — скорее всего, она не убийца-одиночка, и входит в преступную группу, куда более опасную, чем этот «левак-маньяк». Дюпре лишь раздраженно пожал плечами и посоветовал сходить на аудиенцию к дивизионному комиссару: — Может, его заинтересуют твои выкладки, но мой тебе совет: не прыгай выше головы! Дивизионный принял Тома, выслушал с кислой миной, показывая, что не считает доводы убедительными — но все-таки разрешил подать рапорт следственному судье. Судья Роллен был откровеннее других начальников. Он прямо сказал, что на самом верху, в министерстве, вполне довольны финалом истории «маньяка из квартала Сен-Жермен», а значит, криминальной полиции пора перестать рыть носом землю: — Дело закрыто, и его пора сдать в архив. Если вы, Бувье, будете упорствовать, то можете испортить себе карьеру: упрямцев, не знающих, когда пора сказать «стоп», повышают в последнюю очередь. Полицейская карьера больше не интересовала Тома, но здравый смысл подсказывал прислушаться к предупреждениям бывалых. Совесть восставала, и азарт охотника не позволял отпустить опасного хищника — точнее, хищницу… — на все четыре стороны. В сотый раз обдумывая ситуацию, он неожиданно для себя почувствовал желание обсудить ее с любимым человеком — и сам не заметил, как признался Мато, что хочет продолжить расследование на свой страх и риск: — Прости, мое сердце, что путаю наши планы… но я должен полностью раскрыть это проклятое дело, прежде чем уйду из полиции! Выяснить, кто и зачем заставил Карлоса написать подробное признание, а потом убил его и обставил убийство как суицид. Высказав то, что его мучило, Тома сейчас же испугался, что обидел Мато, и тревожно спросил: — Ты… ты ведь понимаешь, почему я так поступаю, да?.. — Конечно, понимаю, джанам. Ты считаешь, что за смертью Карлоса скрыто что-то не менее страшное, чем убийства беззащитных женщин. Твоя душа не найдет покоя, если ты не разгадаешь загадку. Ну а поиски ключа займут время, это я тоже понимаю. Значит, мы едва ли уедем из Франции до осени… — И ты не сердишься на меня? Мато молча обнял его и прижался щекой к щеке. Он ни жестом, ни словом не выразил огорчения, боясь показаться эгоистом, но Тома, как все истинные влюбленные, стал прозорливым, и ответил на незаданный вопрос: — Мато… я обещаю тебе, я клянусь… Как только дело будет раскрыто, и виновные окажутся в руках правосудия — я сразу же подам рапорт об отставке! И мы с тобой уедем на край света! — Я ни одной секунды в тебе не сомневался! — прошептал Мато, едва их губы разомкнулись после пылкого поцелуя. — Надеюсь, и ты не сомневаешься, что я буду помогать тебе, как и раньше! — Милый мой, теперь это может быть слишком опасно… — Не опаснее, чем все, что мы делаем вместе, джанам! Но скажи — ты правда подозреваешь Магду в убийстве Карлоса? — Да. Я уверен, это ее рук дело. — Но почему, почему? Он ведь был высоким и достаточно сильным мужчиной, хитрым и осторожным, а она — маленькая и хрупкая, как воробушек, как она сумела с ним справиться? — Все довольно просто, мой друг. Эта женщина — совсем не та, за кого себя выдает. Она только притворяется хрупкой, но в настоящей драке даст фору тренированному бойцу. — Ушам своим не верю!.. Кто же она такая, скажи? Тома колебался с минуту, раздумывая, стоит ли полностью посвящать Мато в темное и кровавое прошлое Магды, но в итоге решил, что оказать другу полное доверие будет и правильно, и разумно: — У меня пока что нет стопроцентных доказательств, но я думаю, что подруга Карлоса, которую ты знаешь как Магду Вайнрих — на самом деле ни кто иная, как Ульрика Малер, боевик и снайпер из «Южного фронта действий». (3) — Что?.. Откуда?.. — Ах, да, ты же совсем не интересуешься политикой… — вздохнул Тома и терпеливо пояснил: — «Южный фронт» — это группировка немецких леваков, очень радикальных. — Террористы? — Да, самые настоящие террористы! В ФРГ они занимались убийствами и похищениями, запугивали предпринимателей, политиков, и всех, кого считали врагами своих безумных идей. Три года назад их разгромили, лидеров — арестовали и посадили в тюрьму, в том числе Магду-Ульрику, и ее брата, Курта. — О… вот это да… — Мато потер лоб, пытаясь уложить в сознании столь неожиданные сведения о безобидной с виду женщине. — но подожди, если она сидела в тюрьме, как же смогла попасть во Францию?.. — Во время этапирования ей удалось сбежать и скрыться. Сообщники из другой группировки перевезли ее во Францию, в Ниццу. Там она примкнула уже к нашей, местной банде анархо-радикалов, и вместе с ними совершила несколько налетов на инкассаторов и грабежи банков — в Ницце и в Марселе. Потом банда перебралась в Париж, и здесь им не повезло: попали в засаду, при попытке ограбления «Лионского кредита»… большую часть мерзавцев перестреляли при захвате, Ульрике с двумя подельниками удалось сбежать, но ей не повезло — она засветила лицо. Те, кто остался в живых и был арестован, дали показания против нее. Вот так Ульрика Малер и попала в нашу полицейскую базу — в виде плохого фотоснимка и ориентировки с подробным описанием. — Значит, в тот день, когда мы пришли в квартиру Карлоса, и ты случайно увидел Магду, то узнал в ней… Ульрику, грабительницу банков? — Не буду строить из себя ясновидца — нет, не узнал, — смущенно признался Тома. — Но у меня прекрасная память на лица, и когда чье-то лицо кажется мне знакомым — это наверняка не совпадение. Я стал вспоминать, где мог ее видеть раньше… пока не вспомнил карточку в досье на марсельских гастролеров! Было интересно и познавательно перечитать это досье, со всеми именами и деталями. Мато обиженно нахмурился: — Почему же ты мне сразу не рассказал, джанам? Мы ведь с тобой заодно! — Потому что я все-таки мог ошибаться… и хотел сначала проверить свои догадки. — Ну и как? Проверил? — Да. Снова изучил досье Карлоса, и среди подшитых документов обнаружил две статьи, которые он состряпал год назад для какой-то троцкистской газетенки. В них он с большой похвалой отзывался о «немецких товарищах» из «Южного фронта» и РАФ, одобрял их «методы революционной борьбы» — и очень сокрушался о судьбе «красной амазонки», Ульрики Малер. После этого мне уже не удалось убедить себя, что имеет место простое совпадение. — Боже… Как у тебя голова выдерживает такое, я бы давно сошел с ума! — Сам удивляюсь. — Тома притянул любовника к себе вплотную и прошептал: — …Но пока что свести меня с ума сумел только ты… работа здесь ни при чем! Мато сразу же сменил гнев на милость, заулыбался, но не позволил вовлечь себя в жаркую соблазнительную игру — прежде хотел устранить последнюю тень непонимания: — Я все же не понимаю… если Магда — это на самом деле Ульрика… почему именно Карлос ее прятал, содержал и выдавал за сестру? Как бы сильно он не восхищался на словах «красной амазонкой», какой у него был практический интерес, что он выгадывал? Учитывая характер его увлечений, такая соседка была совсем некстати. — Это я и пытаюсь выяснить… а пока ответы знает только сама Магда, то есть Ульрика. Вот почему мне нужно найти ее как можно скорее.

****

Глядя на Магду, переодетую в синюю рабочую робу и криво подстриженную под мальчика, Мато вспомнил тот разговор с Тома в мельчайших подробностях. На мгновение ему стало по-настоящему жутко, по спине пробежал озноб. Сожительница Карлоса, которую он сам считал просто неряшливой чудачкой, а Тома — опытной преступницей и убийцей, стояла в шаге от него, смотрела в упор гипнотизирующим взором кобры и говорила — как гвозди забивала: — Отшень плохо, што кое-кто никак не шелает уняться и разыскифает меня по всему Парижу. Он рискует найти намного польше, чем хочет… Мато не боялся змей и стойко переносил чужую агрессию в свой адрес; но черные намеки Магды привели его в бешенство, поскольку были направлены на Тома, и значит, ее нужно было немедленно остановить. — Ты сумасшедшая! Как ты посмела прийти сюда тайком, да еще с угрозами! Уходи отсюда сейчас же, исчезни, и я, так и быть, не стану сразу вызывать полицию! Магда ухмыльнулась: — Тихо. Не нато иштерик. Я тебе не фраг. Просто хочу погоффорить. — О чем? — О ффещах, фажных для твоего полицая. Но не зтесь — на нас ушше и так пялятся. Иди сейчас к тушевым и подошди меня в раздефалке. Я приду через тфе минуты, мне надо закончить тут… заотно скашу тфоей рышей тамочке, что ты решил нафести красоту. После всего, что Мато узнал о Магде-Ульрике, он абсолютно не горел желанием уединяться с ней, тем более, в тесном закрытом пространстве: если Тома прав в своих подозрениях, то в «тушевой» могло произойти еще одно «загадочное самоубийство». С другой стороны, если бы Магда замышляла что-то дурное, ей не было никакого резона раскрывать инкогнито и обнаруживать себя. Могла подстеречь в одном из узких коридоров, подобраться потихоньку и всадить нож, могла сделать еще проще — подлить отраву в кофе или подменить бутылку с водой… Предупрежденная жертва — уже не совсем жертва, и может дорого продать свою жизнь. Поднимется нежелательный шум, и Магде может не повезти во второй раз утечь из рук полиции. Гнить же во французской тюрьме в ее планы точно не входило. «Наверное, я нужен ей как посредник… Это умный ход, безопасно передать что-то важное Тома она может только с моей помощью! И чем скорее он получит информацию, тем лучше! Это приблизит его к разгадке дела. С моей стороны будет очень глупо из-за трусости упустить такой шанс… “

****

Долли сидела над остывающей чашкой кофе, и кончиком пальца теребила любовную записку, небрежно брошенную Мато на гримерный столик. Ей было немного обидно, что сыночек не дождался ее возвращения, сбежал в душевую и назад не торопился. В прежние времена она бы похихикала про себя, думая, что мальчик развлекается с очередным пылким поклонником, но теперь ничего такого и представить было нельзя. Мато абсолютно помешался на своем голубоглазом флике и в упор не видел других мужчин. Пожалуй, Долли это даже огорчало. Она хорошо относилась к парфюмеру Винсенту, но не считала, что Мато обязан прожить с ним всю жизнь, храня лебединую верность. Молодость тянется к молодости — рано или поздно мальчик должен был найти кого-нибудь помоложе и покрасивее. Появление Тома было закономерно и ожидаемо… но то, что Мато из-за него заковался в пояс целомудрия и стал недоступен для всех прочих обожателей, выглядело чрезмерным. И могло сильно повредить будущему танцовщика, лишить его покровителей и контрактов, если что-то пойдет не так с прекрасным планом побега на Таити! — Ну где же ты, сыночек? — нетерпеливо прошептала Долли. — Страсть как хочется узнать, что тебе пишет господин в розовом галстуке!.. Уж наверное, сулит золотые горы и алмазный дождь! Она подождала еще несколько минут, глотнула кофе — он все равно стал холодным, невкусным. а значит, не годился для сыночка. Мато не появлялся. Долли возвела глаза к потолку и пробормотала: — Святой Гийом, передай Пресвятой Деве: пусть простит меня за мое любопытство! — быстро перекрестилась, поцеловала кончики пальцев и распечатала записку. Внутри лежала визитная карточка, с наспех нацарапанным адресом отеля и номером комнаты — и была добавлена пара строчек, выражающих страстное и грубое желание; ну а сам бумажный конверт оказался сложенным чеком «на предъявителя». У Долли округлились глаза и приоткрылся рот, когда она увидела вписанную сумму… Разумеется, именно в этот момент у нее над головой прозвучал укоризненный голос Мато: — Долли, Долли! Ты снова забыла о судьбе любопытной кошки? Зачем ты это открыла?.. — Прости, прости, мой дорогой! — Долли захлопала густо накрашенными ресницами, изображая раскаяние, которого не испытывала, и на вытянутых ладонях подала Мато все, что нашла: — Ты так долго переодевался… что я не выдержала! О… да ты и не переоделся вовсе!.. Где же ты был все это время, сыночек, неужели все-таки с ним?.. — С кем? — Да с тем месье в розовом галстуке… или с тем сумасшедшим, который стал целовать тебе руки! Тогда, вероятно, записка и впрямь запоздала!.. — Запоздала? Долли, что ты несешь!.. — голос Мато сел до хрипа, как всегда в минуты сильного волнения, но, выразив возмущение необдуманными словами подруги, он ничего не стал объяснять. Выхватил у подруги «авансы», мельком взглянул, хмыкнул — и с презрительной гримасой разорвал пополам и карточку, и чек… — Ах, мальчик, мальчик! Ну что ты, зачем же так! — заволновалась Долли — она прекрасно понимала, что выглядит сейчас как глупая квохчущая курица, и раздражает Мато, но ничего не могла с собой поделать: денег было жалко до слез. — Это же подарок, просто подарок… он тебя ни к чему не обязывал! Ты, в конце концов, мог просто вернуть… вот там же и адрес… был… — Долли, хватит, иначе я рассержусь по-настоящему! — Мато опустился на табурет, оперся локтями на столик и на несколько секунд уронил лицо в ладони. Сейчас ему меньше всего на свете хотелось разговаривать, тем более — всерьез обсуждать очередного похотливого козла, уверенного, что может купить человеческое тело так же легко, как мясо на рынке. Внутри все дрожало после разговора с Магдой. Она исчезла, как призрак, но тихий пришепетывающий голос продолжал звучать у него в ушах: «Перетай ему фсе, што я сказала… Пусть отстанет от меня и фообще забудет, что фидел. Не становитесь тля нас проплемой, это фас обоих касается!»

****

Ночь едва сгустилась, когда Мато и Долли вышли на улицу. На фиолетовом небе, расцвеченном красными всполохами огней Монмартра, сиял стальной серп молодой луны. В прохладном воздухе плыл яркий винный аромат цветущих каштанов, вишен и магнолий, с вкраплением грубоватых нот бензина, табака и мокрого асфальта. Гул взбудораженной толпы, текущей по тротуарам вдоль зеркальных витрин, между ресторанами и кабаре, был похож одновременно на бормотание прибоя и хаотичную настройку инструментов в дьявольском оркестре. Казалось, здесь никто никогда не спит и не знает усталости… Мато остановился, подняв лицо, глубоко дышал и смотрел на небо. Весна обнимала его, гладила по пылающим щекам, поцелуи ветра освежали губы. Долли взяла его под руку, слегка потеребила, призывая вернуться на грешную землю, и проворковала: — Куда сегодня пойдем? Может быть, к грекам, или к русским, поесть блинов? — Куда хочешь… — Тогда давай сначала возьмем такси! Долли настойчиво потянула Мато в нужную сторону, но вдруг прямо перед ними, как из-под земли, выросла высокая мужская фигура, одетая в черное, и низкий голос проговорил негромко и властно: — Этот молодой человек поедет со мной! Примечания: 1. Фильм Пазолини, вышедший в 1974 году. 2. Для индуизма и буддизма характерно сравнение майи с постоянно меняющимися очертаниями облаков, пузырями на воде и т. п. 3. Южный фронт действий — террористическая группировка в ФРГ, возникшая в конце 60-х на базе мюнхенской коммуны, в свою очередь выросшей из Коммуны № 1. Из Коммуны № 1 берет свое начало практически весь леворадикальный терроризм ФРГ 1970-х годов.