Зима покидает Париж

ГЛАВА 32. Тайна беззакония

«Ибо тайна беззакония уже в действии,

только не совершится до тех пор,

пока не будет взят от среды удерживающий теперь»

(Апостол Павел, 2-е послание к Фессалоникийцам) (1)

27 апреля 1974 года, вечер Париж -Буживаль, «Вилла импрессионистов» Отель с романтичным названием, скрытый в одном из самых живописных уголков Буживаля, с прекрасным садом и восхитительным видом из все-х окон, издавна славился уютными комнатами, вышколенным персоналом и вкусной домашней кухней. Со стороны «Вилла импрессионистов» выглядела раем для художников, выезжающих на пленэр, однако это респектабельное место было не по карману типичным представителям богемы. Основными (и самыми желанными) клиентами много лет подряд становились почтенные отцы семейств, из сливок среднего класса: торговцы, финансисты и министерские служащие. Все как один — неверные супруги, готовые платить втрое и вчетверо за сохранение втайне своих любовных утех. Любовные утехи могли быть любого рода: все, что происходило по ночам в комнатах «Виллы импрессионистов», оставалось внутри и наутро таяло без остатка, словно сахар в кофейной чашке. Полиция нравов, равно как и все прочие надзорные службы, никогда здесь не появлялись и не тревожили постояльцев. Нетрудно было догадаться, каким способом владельцы отеля заставляли ослепнуть представителей закона: их глаза надежно засыпали золотым песком. О существовании «убежища от забот» в Буживале Тома впервые узнал от своего отца. Пару лет назад Даниэль Бувье посчитал нужным и полезным рассказать сыну, что супружеские узы, несмотря на их безусловную святость, не должны превращаться ни в удавку, ни в кандалы, а мужчине не следует бояться брака, поскольку брак — это не тюрьма. «Наше общество устроено строго, но разумно, и не требует невозможного… Безусловное уважение к женщине, носящей твое имя и рожающей тебе детей, и неукоснительное соблюдение приличий — вот и все бремя женатого человека!» — вещал отец, как проповедник, прежде чем открыть сыну «пристойные и приемлемые» способы облегчить это бремя и скрасить супружескую рутину. С точки зрения Бувье-старшего, отели для свиданий, уединенные, тихие и достаточно дорогие, чтобы содержаться в образцовом порядке, не имели ничего общего с такими богопротивными и грязными заведениями, как бордели. Место, куда можно приехать потихоньку и провести несколько часов или дней c веселой подругой, умеющей молчать, было всего лишь разновидностью загородного клуба охотников… или художников, для более тонких натур. Тома не нравилась отцовская апология тайных любовных гнездышек; он не видел в этом ни капли уважения к женщине и чувствовал себя оскорбленным за мать, поскольку именно от нее Даниэль Бувье сбегал к «веселым подругам». Впрочем, возражать и спорить о двойной морали было бесполезно, он все равно оказался бы в проигрыше. Отец был блестящим и беспринципным полемистом: в два счета доказал бы, что сын — идеалист и бестолковый мечтатель, ничего не смыслящий в реальной жизни. Оставалось молча принять к сведению название и адрес отеля, при абсолютной уверенности, что это сакральное знание ему никогда не пригодится. Шесть месяцев спустя Тома пришлось проводить дознание в связи с самоубийством мидовского чиновника, явно имеющим криминальный след. Розыски привели в Буживаль, прямехонько к отелю «Вилла импрессионистов». Основным свидетелем по делу стала хозяйка заведения мадам Бурма, элегантная и худая, как змея. Поначалу она держалась настороженно и замкнуто, и без конца повторяла: «Репутация — превыше всего!» Выцеживать информацию приходилось по капле, но в конце концов Тома удалось расположить мадам к себе и убедить, что он действует в ее лучших интересах. Решающим аргументом стала простая мысль: сохранить реноме отеля в глазах клиентов поможет не упорное молчание хозяйки, а быстрое вычисление шантажиста, втершегося в ближний круг. После этого мадам с большим жаром включилась в расследование и сыграла свою роль с ловкостью опытного агента… Шантажиста заманили в ловушку и арестовали с поличным, но конфиденциальность была соблюдена, и в прессу не просочилось ни одного упоминания об этом деле. Мадам Бурма осталась очень довольна деликатностью лейтенанта Бувье и заверила, что отныне и впредь он — желанный гость в отеле, и здесь его примут в любое время, в любой компании и… под любым именем. Конечно же, Тома поблагодарил хозяйку в самых вежливых выражениях. В то время он полагал, что никогда в жизни не воспользуется ее приглашением — но жизнь очень скоро доказала самоуверенному гордецу, что он опять ошибается. Не прошло и двух лет, как на него обрушилась страсть, да такая, что он самым натуральным образом угорел. Каждый нерв в его теле трепетал, каждая клетка дрожала от желания. Ничто не могло погасить этот жар, кроме объятий и поцелуев Мато… Запретная страсть требовала тайны, тайна нуждалась в убежище. Над вопросом убежища каждый раз приходилось изрядно ломать голову. В Париже, носящем гордое звание города любви, не все влюбленные пары могли рассчитывать на равное отношение. Угрозу вторжения и разоблачения не следовало сбрасывать со счетов никогда и нигде; скромные комнатки на Монмартре и роскошные номера в «Ритце» были одинаково опасны для гомосексуалистов. Тома не пытался отрицать реальность и не хотел закрывать глаза на тот неприятный факт, что с точки зрения закона они с Мато — в лучшем случае аморальные типы, нарушители общественного порядка, по мнению церкви — проклятые грешники, а в глазах медицины — больные извращенцы, оскорбляющие законы природы. Обыватели были едины во мнении с фликами, священниками и врачами, и выражали свою неприязнь к пидорам самым грубым образом; ну а флик, полюбивший танцовщика, умирал от счастья… и в то же время чувствовал себя куском железа на наковальне, под ударами молота. Так вот и вышло, что они с Мато, мечтая о жизни в собственном доме, на райском острове посреди теплого океана, сейчас жили в Париже как будто на нелегальном положении. Приходилось выбирать между тесными комнатами съемных квартир и гостиничными номерами. Мато спокойно воспринимал эти неудобства, считая их платой за счастье быть вместе, Тома же отвергал подобное смирение. Встречи украдкой, в чужих стенах, казались ему оскорблением любви. Его грызла вина за неумение сходу устроить совместный быт как надо, с достойным Мато уровнем комфорта и без ущерба для своих повседневных задач. Он не переставая ругал себя за тупость и неповоротливость, но не отступал и не сдавался. Судьба дразнила его, играла краплеными картами и делала подножки в самых неожиданных местах. Вот и субботняя поездка к родителям, вместо того, чтобы подстегнуть события и направить их в нужную сторону, обернулась катастрофой. — Ты нужен мне, мой Летающий Цветок… мы должны поговорить. Ты нужен мне, Мато! — шептал Тома, пока дождливым вечером гнал по трассе в Париж, постоянно превышая скорость, с риском попасть в аварию или потерять полчаса на объяснения с коллегами из дорожной полиции. Ни одно из привычных пристанищ сегодня не казалось надежным для предстоящего разговора. Он почти отчаялся что-то быстро придумать, как вдруг в памяти всплыл отель в Буживале и сладкий голос мадам Бурма: «Мы примем вас в любое время… в любой компании… и под любым именем!» Тома ударил руками по рулю и крикнул во все горло: — Прекрасно! Значит, поедем в Буживаль! До утра! Только сначала заберу тебя из твоего вертепа на улице Мучеников! И лучше бы ты вышел один! Он понимал, что Мато его не слышит, но ему стало немного легче. Внутренняя дрожь ослабела, и ожидание скорой встречи смягчило душевную боль. Тома позволил себе надеяться.

****

27 апреля 1974 года, день Руан, дом семьи Бувье Отправляясь в Руан по приглашению матери, удивленной и возмущенной его внезапным разрывом с Дези, Тома намеревался поговорить с ней начистоту. Признаться, что женские ласки его совсем не влекут, и что он серьезно любит одного парня… Решение далось ему легко, почти без внутренней борьбы, поскольку отец уже и так обо всем знал, а план переезда на Таити в любом случае подразумевал объяснение с матерью. Помимо желания покончить с невыносимой ложью, Тома преследовал и вполне прагматическую цель. Валентина де Вержи имела единоличный доступ к банковскому депозиту, где уже много лет хранились деньги ее матери, завещанные пополам дочери и любимому старшему внуку. Поначалу предполагалось, что эти средства частично пойдут на образование Тома, а остаток он получит после женитьбы, на правах нового семейного главы (2). Но после того, как сын едва не женился на темнокожей циркачке, бросил университет ради службы в армии, и в конце концов начал гоняться по улицам за преступниками, вместо того, чтобы сидеть в адвокатском бюро или поступить в министерство, Валентина сочла, что он еще не готов распоряжаться большими деньгами. Для сохранности бабушкиного состояния разумнее было повременить с его передачей молодому наследнику. Много лет подряд Тома не видел смысла оспаривать это решение. Потребности у него были скромными, жалованье — очень даже неплохим. Ему всего хватало, и он не спешил связывать себя узами брака. Отец, в целом довольный поведением сына, старался пробудить в нем карьерные амбиции и не жалел средств на полезные подарки, вроде швейцарского хронометра или набора ручек с золотым пером. Мать управляла общим счетом по своему усмотрению, но распоряжалась только процентами со своей половины. Средства, призванные обеспечить Тома безбедное будущее, копились и ждали подходящего момента. Момент настал — по крайней мере, он был в этом уверен, и собирался убедить мать, что пора исполнить завещание бабушки. Валентина де Вержи отличалась житейским здравомыслием, верила в прогресс и, всегда соблюдая внешние приличия, на деле не слишком ратовала за строгую мораль. На многие спорные вещи она смотрела гораздо шире, чем ее супруг, и важные решения по семейным вопросам иногда принимала в пику Даниэлю. В глубине души Тома надеялся сыграть на этом противоречии, но проверить свою гипотезу не сумел. В Руане его ждали не только мать и сестра. Приехала и бывшая невеста, с известием о беременности. Тома не мог подозревать ее во лжи: он прекрасно помнил ту злосчастную ночь в начале марта, когда был недостаточно осторожен, да еще и пьян… Но пусть бы даже никаких воспоминаний не сохранилось — достаточно было посмотреть в глаза Дези, чистые и полные боли, чтобы убедиться в ее искренности. Дезире Лафон действительно ждала ребенка, отцом которого был ни кто иной, как Тома Бувье. Потрясенный, он поначалу не мог сказать ничего вразумительного, в голове назойливым волчком крутилась единственная фраза: «Это плохо, очень плохо… хуже не придумаешь!» — но, к счастью, так и не облеклась в слова. Событие, которого с таким трепетом ждут супружеские пары, сейчас казалось чем-то вроде цунами, грозящим вдребезги разнести все прекрасные планы на будущее — и утопить виновника в женских слезах. Мать, видя, что сын не падает на колени перед Дези, не целует ей рук и вместо того, чтобы молить о прощении, молчит как истукан, первой потеряла терпение. Вызвала его в соседнюю комнату, налила бокал шерри, подала и строго спросила: — Ты понимаешь, что должен сейчас сделать? — Понимаю… но не могу. — Почему? — Я люблю совсем другого человека. — И что же? — Я только с ним хочу провести остаток своей жизни. — Сочувствую… — тон матери отнюдь не выражал сочувствия, голос звучал холодно и непреклонно: — Вот что я хочу сказать тебе, Тома Бувье. У нас в гостиной сидит женщина, которая носит твоего ребенка — и моего внука. Это означает одно из двух: ты или женишься на ней как можно быстрее… — Или что? — Или навсегда лишишься моего уважения. Не знаю, что скажет твой отец, а я скажу так: если ты способен бросить на произвол судьбы женщину, беременную от тебя, ты недостоин называться моим сыном! Удар был нанесен метко и прямо под дых. Валентина не сомневалась, что действует во благо всем участникам драмы, и не считала нужным щадить Тома. Она была бесконечно зла на его легкомыслие и скрытность, но в определенном смысле мстила всему грубому и бесчувственному мужскому племени, понятия не имеющему, что означает для женщины первая беременность. Тем более, случившаяся вне брака, с перспективой печального будущего для матери и младенца… Обсуждать меру ответственности самой Дези будущая свекровь не считала хоть сколько-нибудь уместным в нынешних обстоятельствах. Мать еще что-то говорила, но слова ее с трудом проникали в сознание, как будто приглушенные толщей воды. Тома молчал и даже не опустил головы в знак раскаяния. Наконец она подошла поближе, взяла его за плечи и сильно встряхнула: — Тома-Кристоф-Эдуард Бувье, ты должен немедленно пойти к Дези и сделать ей предложение! Можешь рассчитывать на мое благословение. Когда твой отец сегодня вернется домой, я хочу представить ему официальных жениха и невесту! А завтра мы позовем гостей и устроим вам прекрасную помолвку! Заодно и объявим дату свадьбы… я думаю, середина июля отлично подойдет! — Нет. Я этого не сделаю! — глухо, с упрямой решимостью возразил Тома. — Ах, вот как?.. Ну в таком случае я не хочу тебя здесь видеть! Убирайся и не смей показываться мне на глаза, пока не одумаешься и не сделаешь то, что обязан! — Обязан?.. Мама, да я всю жизнь, с самого детства делаю только то, что должен и обязан! — Вот и прекрасно, вот и продолжай в том же духе! И не веди себя так, словно тебя заставляют извиниться за печенье, украденное из буфета! Речь идет о твоем ребенке… — О каком еще ребенке?.. Речь обо мне, о моей жизни, о моем Мато… Мне прежде всего нужно поговорить с Мато! — С кем? Ты что, с ума сошел? — Наверное! Но не больше, чем все в нашей прекрасной семье! — Хватит! Пойди и поговори с Дези! — Нет, мы уже поговорили, и пока что мне нечего добавить… я должен подумать. — Думать нужно было раньше! Верхней головой! — Да, поэтому я сейчас поеду в Париж… к Мато… Валентина растерялась, что случалось с нею нечасто — Тома стоял посреди комнаты, схватившись за голову, смотрел в одну точку, и что-то бормотал, как настоящий безумец… Прежде он никогда не был склонен к драматическим сценам, и мать по-настоящему испугалась за сына. Она сделала попытку обнять его, но он уклонился и пошел к двери. — Кто такой Мато? — нервно спросила Валентина, подозревая худшее, и получила краткий и мало что проясняющий ответ: — Спроси у отца… он знает. Я ведь для него всего лишь объект 040146.

****

28 апреля 1974 года, утро Буживаль, «Вилла импрессионистов» В дверь деликатно постучали: завтрак прибыл с кухни точно в назначенное время. Тома накинул халат и открыл. Поднос с кофе, свежеиспеченными булочками, абрикосовым конфитюром и только что сбитым маслом дожидался за порогом, на передвижном столике. Весь этот натюрморт венчал романтический букетик фиалок в высоком стакане. Рядом не было никого — отель оставался верен своей политике не беспокоить постояльцев и не смущать их лишним вниманием. — Ну надо же… в обычных пансионах я не встречал такого сервиса! — проворчал Тома и подкатил столик поближе к кровати. — Ты сам говорил, джанам, что это место — особенное… — заметил Мато, тоже успевший накинуть халат и заплести волосы. — Да… но я не ожидал, что настолько! Можно подумать, что на местной кухне работают феи! Ты согласен? — Здесь очень продуманное обслуживание… только я никаким феям не уступлю права наливать тебе кофе! — Мато протянул было руку за кофейником, но Тома помешал ему: заключил в крепкое объятие и едва не опрокинул обратно в кровать. — Я тоже никому не уступлю своих прав! Будь уверен! — Эй… а как же завтрак? Он выглядит и пахнет чудесно. — Не так чудесно, как ты… — прошептал Тома и уткнулся лицом в его шею. В ответ Мато нежно прижался к нему щекой и заставил себя улыбнуться: — Надеюсь, что все это столь же хорошо на вкус, как и на вид. Давай попробуем, пока не остыло… На самом деле ему не хотелось ни кофе, ни булочек. Горло сжималось и саднило, словно в нем застряли иголки кактуса вперемешку с толченым стеклом. После долгого ночного наслаждения и короткого сна в тесных взаимных объятиях, разговор, случившийся между ними на рассвете, напоминал падение с высоты на острые камни. Мато ощущал себя покалеченным, разбитым вдребезги, но старался держать лицо. Он не хотел представать королевой драмы и еще сильней ранить возлюбленного. Тома, пока вел свой рассказ обо всем, что произошло в Руане, несколько раз повторил: — Это катастрофа… настоящая катастрофа! Мато утешал его, как мог, но в глубине души был полностью с ним согласен. Некая молодая женщина с нежным именем Дезире носила под сердцем ребенка, зачатого несколько недель назад. Любую из своих подруг Мато от всей души поздравил бы со счастливым событием… но отцом ребенка был его возлюбленный Тома — и невозможно было сделать вид, что ничего особенного не произошло. Узел предопределения затянулся смертельной петлей. Радость испарилась, как ночная роса. Козни завистников, ревнивые выходки Винса, отцовские угрозы и мрачные предупреждения Магды показались детским лепетом. Беременную женщину боги берут под особое покровительство. Мать — священный сосуд, хранящий новую Вселенную. Ей нельзя нанести никакой обиды, и любой, нарушивший табу, будет проклят и уничтожен. Мато с детства усвоил этот закон жизни, непреложный и справедливый, но Тома отказывался его признавать. Он хотел нарушить табу… и Мато чувствовал леденящий ужас от мысли, что может стать невольной причиной страшного преступления. Только смерть матери могла быть хуже для невинного младенца, чем отказ отца признать свою ответственность. Боги посмеялись над Мато и повелели ему вырвать собственное сердце, бросить на землю и растоптать. Истечь кровью от боли, но уговорить, умолить Тома не совершать низкого поступка; убедить его, что им обоим никогда больше не знать счастья, если Дези в отчаянии убьет свое дитя… Мато не знал, сумеет ли найти нужные слова — он словно бродил в холодном тумане, среди блуждающих огней. До завтрака ли тут было… Примечания: 1. Согласно большинству богословских толкований, оборот «ибо тайна беззакония уже в действии» означает присутствие в мире, в сокровенном, но действенном виде того, что должно стать очевидным свойством явившегося «человека греха (беззакония)». 2. Во Франции в 70-е годы экономическое главенство мужчины в семье было закреплено законом.

***