Зима покидает Париж

ГЛАВА 36. День посещения

«Управь сердце твое и будь тверд,

и не смущайся во время посещения»

(Библия, Ветхий Завет, Книга Сираха, 2:2)

Май 1974 года (между 8 и 18–19 мая) Швейцария, окрестности Лозанны Клиника «Розовые сосны» Клиника на берегу Женевского озера жила по четкому расписанию медицинского учреждения и строгому уставу, приближенному к цистерцианскому монастырю. (1) Весь персонал, включая врачей, одевался исключительно в белое и черное, обращался друг к другу «брат» или «сестра», в соответствии с полом, а пациентов клиники называли «преодолевающими». Основная программа излечения, рассчитанная на два, четыре или шесть месяцев — в зависимости от «успехов» пациента или желания родственников, если пациент был ограничен в дееспособности — именовалась «Семь шагов преодоления». От участников требовалось безропотное соблюдение устава и полное подчинение кураторам. Словно школьники, они должны были вести дневник, с подробным описанием плотских искушений и дурных помыслов, словно послушники в монастыре — молиться, держать пост, стойко переносить физические нагрузки на спортивной площадке, исполнять трудовые повинности и всеми силами изображать ревностную борьбу с грехом содомии. Самым худшим событием дня было ментальное изнасилование, которое сотрудники клиники именовали «групповой терапией»; согласно правилам внутреннего распорядка, сеанс начинался ровно в десять утра и длился до полудня. За опоздание хотя бы на пару минут ведущий назначал санкцию — чтение вслух пятидесятого псалма (1) или отрывка из Библии, любого на выбор, но обязательно с упоминанием кары за непослушание. Затем следовала общая исповедь, прилюдное открытие помыслов, с подробным разбором «искушений и падений», и под занавес — практики телесной аскезы, во многом напоминающие старое доброе умерщвление плоти. На третий день своего заточения — или, как значилось в бумагах, «лечебного затворничества сроком на шестьдесят дней» — Мато решил, что с него хватит. Душу его постоянно терзали голодные демоны: тоска и боль из-за разлуки с Тома, гнев и горе — из-за подлого предательства Винса, но прямо сейчас нужно было как-то спасать себя из ловушки, подстроенной родным отцом. Сразу после завтрака он ускользнул от дежурных, раздававших «послушания» на день, и отправился в кабинет доктора Эшбахера, курировавшего программу «Семь шагов». Рыжий веснушчатый доктор встретил его приветливо и сходу спросил: — Чем я могу вам помочь, месье Вайан? Тома всегда говорил, что на прямой вопрос лучше всего давать прямой ответ, и Мато не стал долго выбирать слова: — Я отказываюсь посещать сеансы групповой терапии! Освободите меня от этой повинности… Эшбахер был не лыком шит. За годы службы в «Розовых соснах» он повидал немало бунтарей и считал, что знает, как с ними обращаться. Вместо того, чтобы пригрозить ослушнику суровыми карами, он пригласил его сесть в удобное кресло, предложил минеральной воды и поинтересовался ласковым тоном: — Чем же вам так не угодила групповая работа, месье Вайан? Этот вопрос был посложнее первого, но Мато снова выбрал прямой ответ. Он с полным чистосердечием рассказал доктору, что давно и сознательно не следует догматам католицизма, плохо помнит Священное Писание, за всю жизнь не выучил ни одного псалма и много лет подряд молится только Махадеву… не считая Ганеши и Лакшми. Эшбахер выслушал, не перебивая, улыбнулся и спокойно заметил: — Значит, вам не помешает повторная катехизация. Вспомните основы христианской веры и здоровую мораль. Это входит в базу «Семи шагов». — Повторение катехизиса не изменит моих взглядов! А вот мое ежедневное участие в группе вполне может внести смятение в умы католиков и помешать им спасать свои души. — Вы переоцениваете ваше влияние на окружающих. Лучше думайте о собственных грехах и заблуждениях. Это намного полезнее. — Вы ошибаетесь, доктор. Полезнее всего для меня вернуться в Париж. — Вернуться, чтобы вести ваш прежний греховный образ жизни? Мато подавил вспышку гнева и тихо, но твердо проговорил: — Я не считаю свой образ жизни греховным… потому и говорю, что местная терапия будет для меня бесполезной. Вы зря потратите со мной время. Эшбахер что-то записал в тетрадь и вынес окончательный вердикт: — Не вижу причин для изменения вашего распорядка дня. Вам придется приходить в группу точно по расписанию и работать вместе со всеми. — А если я не приду по доброй воле, меня притащат на цепи, как циркового тигра? Доктор склонил голову набок и вкрадчиво поинтересовался: — А как вы сами думаете, месье Вайан? Мато было что сказать, но осторожность предостерегала от рисования красочных словесных картин. Он прекрасно понимал, что его провоцируют, а заодно изучают, и что каждое лишнее слово будет поставлено в строку и обращено против него. Доктор Эшбахер неспроста делал записи в своей черной тетрадке. Один-единственный повторный срыв, со слезами или вспышкой гнева — как в карте пациента появится пометка: «Склонен к агрессии. Повторяющиеся нервные припадки» — и клиника «Розовые сосны» получит серьезный повод для продления срока лечения.

****

Эшбахер не был пустомелей и проявлял последовательность во всем. Озвучив как условие sine qua non, что пациенту придется посещать групповые занятия независимо от желания, он позаботился и о материальном подкреплении своего приказа. Каждое утро за Мато являлся конвоир Ганс — с ног до головы одетый в черное, уродливый, как шимпанзе, неладно скроенный, но чрезвычайно крепко сшитый. Спорить с ним было бесполезно — разве что в качестве умственной разминки. Ганс ни слова не понимал по-французски, а на родном языке говорил нехотя, как будто с трудом, и выдавал разборчиво всего одну фразу: — Schnell packen, marschieren, oder ich ziehe dich an mein Ohr! (2) Школьных знаний немецкого Мато вполне хватало, чтобы понять эту угрозу, и все-таки каждое утро он надеялся на чудо. Заново оценивал физические кондиции Ганса. Сравнивал со своими и прикидывал шансы в ближнем бою. Сравнение выходило в пользу немца — особенно по ширине плеч, толщине рук и размеру кулаков. Всего несколько метких ударов, нанесенных такими кулачищами, с легкостью превратили бы в кровавый бифштекс и более крупного спарринг-партнера… но не только страх за целостность ребер и носа удерживал Мато от прямого столкновения. За драку, скандал и просто за сильный шум «преодолевающих» сажали в карцер. Мрачное и тесное помещение, с голыми серыми стенами, крохотным оконцем под самым потолком, соломенным тюфяком на полу и металлическим закрытым ведром для справления нужды, напоминало средневековую камеру-одиночку, но называлось весьма сентиментально: «уголок очищающих слез». Проведя в этом «уголке» всего несколько часов, в страшную ночь после прибытия, Мато осознал бессмысленность открытого протеста и решил больше не вредить себе. Отказ посещать терапию был уже не бунтом, а всего лишь попыткой позиционного торга — и не самой удачной. Целых десять дней по утрам происходило одно и тоже. Ганс, следуя своей инструкции, являлся в комнату, выталкивал строптивого пациента в коридор и гнал в нужную сторону, как бычка на пастбище; Мато же запоминал расположение комнат и лестниц, количество персонала на этажах и заодно изучал конвоира… Очень скоро ему стало ясно, что Ганс, в сущности, мало чем отличается от крупного животного, натасканного сторожить и охранять, туповатого, но не злого. Нужно было проявить терпение, чтобы приручить этого цепного пса и не спугнуть раньше времени. Мато помнил и о втором уроке Тома: в опасной ситуации не строить иллюзий, что на подмогу придет кавалерия — рассчитывать только на себя, и всегда опираться на логику и здравый смысл. Он не ждал, что Ганс добровольно откроет ему двери темницы и отвезет в аэропорт, или хотя бы покажет тайный подземный ход, ведущий за пределы строго охраняемой территории. Нет, этого Аргуса можно было только отвлечь, и если не усыпить совсем, то притупить бдительность на время, достаточное для телефонного звонка… В корпусе имелось как минимум два аппарата, подсоединенных к городской телефонной линии: в кабинете у доктора Эшбахера и на первом этаже, на стойке дежурного администратора. Звонки от родственников неблагонадежных пациентов переводили сразу в кабинет Эшбахера, туда же и приглашали счастливчиков — побеседовать под надзором куратора. Те немногие из преодолевающих, кто пришел в «Розовые сосны» по доброй воле, с твердым намерением исправиться, и доказывал это безупречным поведением, имели право по воскресеньям пользоваться телефоном на первом этаже. Исходящий номер фиксировался администратором, разговаривать дольше десяти минут не разрешалось, но и ограниченная привилегия все же оставалась привилегией. Мато сознавал, что может добраться до телефона только хитростью. План его был прост: проникнуть в кабинет Эшбахера сразу после того, когда по-немецки пунктуальный доктор уйдет на групповые занятия. Содействием фройлен Луизы, проворной и хорошенькой медсестры, в дневное время надзиравшей за коридором третьего этажа, лестницами и не запертыми дверями, он сумел заручиться без особого труда. Несколько мимолетных взглядов и нежных улыбок, изысканный комплимент, приглашение на чашку капучино в больничный кафетерий — и сердце добросердечной немки не устояло перед обаянием «преодолевающего» (тем более, что контакты такого рода негласно поощрялись кураторами программы как возможный вариант секс-терапии). После третьего капучино Мато решил, что пора действовать, и без обиняков попросил фройлен Луизу помочь ему со звонком в Париж. Она сперва насторожилась и выдала ожидаемое: — Нет, Матье, я не могу… нужно разрешение доктора! Пойди к нему, попроси как следует, обещай вести себя хорошо — и он позволит! — Не позволит, мой отец позаботился об этом… заплатил большие деньги за то, чтобы меня оставили без связи, против всех правил. — Правильно. Он не хочет, чтобы ты звонил мужчинам. — Но я не собираюсь звонить мужчинам, клянусь святым сердцем! — А кому же тогда? — Луиза была любопытна, как все женщины, и это сыграло на руку Мато. Он ответил не раздумывая: — Одной женщине, бывшей актрисе… — Вот как! Значит, у тебя в Париже есть любовница! — Нет, она просто подруга. — «Просто подруга», но ты ради нее готов взять штурмом кабинет доктора Эшбахера? — Понимаю, выглядит странно… но это особенная женщина! — Мато вздохнул, слегка дотронулся до руки Луизы, посмотрел ей прямо в глаза и сказал чуть хрипло, приглушенным голосом, каким обычно доверяют интимные тайны: — Долли заменила мне мать! Но у нее плохие отношения с моим отцом, он ни за что не скажет ей сам, что я в клинике, где меня, может быть, сделают нормальным… и бедная Долли с ума сходит от тревоги, не понимая, куда я подевался! Помоги мне, позволь позвонить успокоить ее… Это совсем не трудно устроить. Обещаю, что поговорю с ней очень коротко, мне хватит и трех минут! Фройлен Луиза была тронута его непритворным отчаянием и упорными мольбами. Поломавшись еще немного — больше для виду — она дала согласие, но тут же потребовала денег: — Ведь я из-за тебя рискую работой! — Сколько ты хочешь? — Три тысячи франков! Швейцарских, разумеется! (2) Сумма была солидная, но не безумная. Мато легко пообещал заплатить, как только получит доступ к своей чековой книжке, и по какой-то причине Луиза предпочла ему поверить. Оставалось решить проблему с Гансом, но пока что Мато не мог придумать, какой мячик или кость бросить волкодаву, чтобы тот заинтересовался и ослабил хватку всего на несколько минут…

****

Суббота оказалась наилучшим днем для взлома кабинетов и захвата телефонных аппаратов, потому что по субботам доктор Эшбахер завтракал дома, в кругу семьи, в клинику приезжал ровно к полудню и сразу шел к пациентам, без предварительного визита в кабинет. Получив эту ценную информацию от Луизы, Мато договорился с ней, что без пятнадцати двенадцать она зайдет к Эшбахеру — принесет заполненные карточки, и, выходя, оставит дверь приоткрытой, будто бы случайно. Ганс всегда приходил без десяти двенадцать, значит, у Мато останется в распоряжении минут пять-семь, чтобы убедить стража притормозить возле кабинета босса, и минуты три — на сам звонок… Шансов на успех было ничтожно мало, но попробовать все же стоило. Выходя из комнаты, Мато по-прежнему не знал, что предпримет, однако надеялся, что Ганеша милостивый, воплощение мудрости и гений импровизации, не оставит заботами своего преданного. К его неприятному удивлению, Ганс как будто обо всем знал заранее, и вместо того, чтобы идти обычным маршрутом, по третьему этажу, через холл с фикусами и религиозными картинами, мимо кабинета Эшбахера, развернул Мато за плечи и подтолкнул к узкой боковой лестнице. Этот вспомогательный ход обычно закрывался на ключ, хотя вел всего лишь в два помещения: бассейн и зимний сад. — Куда ты меня ведешь? Зачем? — в тревоге спрашивал Мато, гадая, предала ли его Луиза, или Ганс сам обо всем догадался и решил на свой манер войти в долю… Эта мысль была самой пугающей, отвратительной до тошноты, так что он с огромным трудом сохранял видимость самообладания. Ганс буркнул: — Du wirst schon sehen! (7) — и больше ничего не стал объяснять. Они дошли до зимнего сада в полном молчании. Какой-то человек сидел в плетеном кресле, среди кадок с пальмами, тамариндами и апельсинами, курил и созерцал сквозь стеклянную стену цветники и дорожку, что вела в сосновую рощу. Узнав его, Мато едва не разрыдался от радости, оттолкнул Ганса и с распростертыми объятиями бросился к своему отцу: — Папа! Папа! Наконец-то… ты ведь приехал забрать меня? — на несколько счастливейших мгновений он полностью поверил, что с приездом отца его заключение закончено, и очень скоро клиника «Розовые сосны» станет не более, чем страшным сном! Кристиан Вайан холодно взглянул на своего сына и одним властным жестом остановил его сердечный порыв: — Держи себя в руках, Матье! И перестань разыгрывать драму! — Что… разыгрывать?.. — горло Мато мгновенно превратилось в пустыню, поросшую колючками, он едва мог вдохнуть и беспомощно ловил губами тяжелый воздух оранжереи, пока отец что-то объяснял Гансу на безукоризненном немецком. Ганс выслушал, покорно кивнул, вытянулся в струнку — едва ли не щелкнул каблуками — и вышел, оставив отца и сына наедине. — Садись сюда! — Кристиан указал на широкую деревянную скамью рядом со своим креслом. Он выглядел совершенно спокойным, держался как ни в чем не бывало, как будто приехал в школу-интернат в родительский день, а не в респектабельную тюрьму для грешников-извращенцев. Мато опустился на скамью и тихо проговорил: — Папа… посмотри на меня! Это же я, твой сын! — Вот как, сейчас ты вспомнил о нашем родстве… но ведь оно тебе нисколько не помешало ни уйти из дома, ни шляться по притонам, ни валять в грязи семейную честь! — Папа, хватит… ты достаточно меня наказал. Я не хочу и не могу больше здесь оставаться! — Мато умоляюще сложил руки. — Пожалуйста, позволь мне уехать с тобой! Он попытался снова поймать взгляд отца, и на сей раз преуспел. Ресницы Кристиана дрогнули, складка на лбу разгладилась, голос зазвучал мягче, но тон остался все таким же непреклонным: — Нет. — Но почему, почему? Что я такого сделал… чего не делал раньше?.. То, за что меня заперли, давно уже не считается преступлением, а то, что со мной пытаются проделывать здесь — все это незаконно и против моей воли! Ты же сам знаешь! — Против твоей воли? — Кристиан сердито усмехнулся. — Не забывай, ты сам, своей рукой подписал запрос на участие в программе, и дал клинике все полномочия: и выбирать методики по своему усмотрению, и временно ограничить твою свободу, ради достижения результата! — Ты знаешь, что все это ложь! Я ничего не хотел подписывать… Не могу понять, как ты умудрился заставить беднягу Винса поучаствовать в такой мерзости, как уговорил его настолько подло обмануть меня, но все ваши труды напрасны. Гомосексуализм не лечится. — Может быть, и так! Но пусть они хотя бы попытаются! — кровь бросилась Кристиану в лицо. — С наркоманами иногда выходит… с вами, извращенцами, намного труднее, вы же все — нераскаянные грешники, а ты, сохрани тебя милосердный Господь, еще и подался в язычество! Так что пусть постараются здешние эскулапы. У них на это целых шестьдесят дней! — Уже намного меньше. Всего сорок восемь. — Зависит от твоего поведения! Будешь сопротивляться, устраивать забастовки, вынуждать врачей звонить мне — и к сорока восьми дням быстренько добавятся еще два месяца! — Нет, второй раз ты со мной так не поступишь, папа… — Не поступлю, вот как! Ошибаешься! Очень даже поступлю! Не забудь, пока ты находишься в клинике, я отвечаю за сроки твоего участия в программе, и мне предстоит оценить результаты — мои полномочия ты тоже сам утвердил, не потрудившись прочитать то, что подписываешь! Так что пеняй на себя! Мато вскинул голову и спросил еще тише: — И вас совсем не мучает совесть… ни тебя, ни Винса? Ведь вы совершили настоящее злодейство! — Я ничего не знаю про твоего Винса и знать не хочу! Сам с ним разбирайся, когда выйдешь, можешь хоть в ванной его утопить, из окна выбросить — плевать! А мне стыдиться нечего! Все это для твоего блага, в конечном итоге…ты твердишь, что я — твой отец, но никак не хочешь понять, что я тебя спасаю! — Спасаешь?! От чего ты меня спасаешь?! — выкрикнул Мато, и слезы все-таки хлынули из его глаз неудержимым соленым потоком. — От любви? От человека, с которым я впервые узнал настоящее счастье? От самой жизни? — От твоего ослиного упрямства и эгоизма, несчастный ты идиот! Я тебе уже говорил в Париже, убеждал, предупреждал: твоя связь с чиновничьим сыночком не просто аморальна, она вредна, опасна! Ты мало того что влез со своими извращениями в почтенную семью, ты еще и расстроил помолвку, украл жениха у невесты… да тебя за одну эту выходку следовало бы на двадцать лет запереть в сумасшедшем доме! Мато вытер слезы и не сдержал горького сарказма: — Спасибо, папа… спасибо, что вместо двадцати лет в психушке ты готов удовольствоваться тремя месяцами в этом богоугодном учреждении… но в таком случае, может, объяснишь, зачем ты приехал? Проверить, как идет лечение, или… тебе просто нравится наблюдать за терзаниями твоего неправильного сына? — Замолчи! — Кристиан инстинктивно занес руку, как для пощечины, но обуздал свою злость на упрямца, и проговорил как можно спокойнее: — Во-первых, я должен был убедиться, что с тобой все в порядке. Что ты здоров, не потерял дар речи, не исхудал сверх меры… для этого и придуманы дни посещений, как видишь, здешние доктора совсем не садисты! Они благоразумны и снисходительны, так что я спокойно оставляю тебя на их дальнейшее попечение! — Чудесно. Ну а «во-вторых»? Наверняка такое же прекрасное, как и «во-первых»! — Хватит язвить! Тебе это идет еще меньше, чем драматическое заламывание рук! Во-вторых, тебе придется кое-что сделать под моим руководством… — Что? — устало спросил Мато, теперь желающий лишь одного — чтобы отец побыстрее покончил со своими нотациями, высказал все просьбы и убрался восвояси; но он едва не лишился чувств, когда Кристиан, выдержав эффектную паузу, вкрадчиво сказал: — Ты должен написать письмо своему парню. Я продиктую текст. Примечания: 1. Цистерцианцы — католический монашеский орден, основанный в 1098 году Робертом Молемским как ветвь бенедиктинского ордена. Название получил по первой обители ордена — монастырю Сито. Цель создания ордена — возвращение к простоте и строгости правила св. Бенедикта, отказ от помпезности и церемониальности. Члены ордена вели затворническую и аскетичную монашескую жизнь, для их церквей характерно отсутствие пышности. 2. Псалом 50 входит в число семи покаянных псалмов. Выражает глубокое сокрушение о содеянном грехе и усердную молитву о помиловании. 3. Махадева — термин в индуизме, означающий «великий Бог», «величайший Бог». Это имя Шивы (реже Вишну), или одного из его аспектов, или сопутствующих божеств. Ещё в эзотерике существует представление о Махадеве как о мощном божественном потоке, который идёт из Тибета, из горы Кайлас — обители Шивы и Парвати. Этот поток, по мнению мистиков, улучшает память, развивает интеллект, даёт тягу к знаниям, творчеству, пробуждает понимание искусства 4. Быстро собирайся, шагом марш, или я тебя за ухо потащу! 5. Секс-терапия — подразумевается не сексуальный контакт, а именно терапевтическая стратегия для улучшения сексуальной функции и лечения сексуальных дисфункций. В частности, разрушение барьеров на пути к социально одобряемой форме близости, раскрытие сексуальных желаний, установление эмоциональной связи и т.п. 6. Примерно 1400 долларов, в ценах 1974 года. 7. Подожди и увидишь! (нем).