Зима покидает Париж

ГЛАВА 37. Арфы на вербах

«Там пленившие нас требовали от нас слов

песней, и притеснители наши — веселья» (1)

(Псалом 136)

29 мая 1974 года Париж, набережная Турнель, 15 Ресторан «Серебряная башня» Узкий почтовый конверт под рукой отца, снежно-белый, с почтовой маркой голубого цвета, интриговал Тома сильнее, чем египетский папирус — археолога. Даниэль Бувье не спешил ни вскрывать письмо, ни передавать сыну. Просто положил его на скатерть, между бокалом и десертным блюдцем, и слегка постукивал кончиками пальцев по бумаге верже. (2) Искушение выхватить конверт одним резким движением было невероятно сильным, и Тома сомневался, что сумеет справиться с ним. Большая утка из серебристого стекла (3) хитро поглядывала на него с середины стола, словно действительно что-то знала, но из врожденной вредности характера не хотела говорить. Тома не нуждался в ее шпионских намеках. Он понял главное: приглашение отца пообедать в модном ресторане имеет тайную цель, не связанную с предстоящей свадьбой, но почти наверняка связанную с исчезновением Мато… Шестью днями ранее. Париж, 23 мая 1974 года Узнав о происшествии на Монмартре из срочного выпуска новостей, Даниэль Бувье, как и всякий добропорядочный француз, испытал возмущение и шок, но поначалу не слишком встревожился. Никто из его родных не должен был оказаться поблизости от места взрыва. В новостях о жертвах не сообщали, только вскользь упомянули о нескольких раненых и множестве поврежденных машин. В следующие полчаса валом пошли звонки: из министерства, из префектуры, из редакций газет, так что телефон едва ли не раскалился докрасна. Бувье терпеливо отвечал каждому абоненту, вне зависимости от ранга, и сохранял невозмутимость и полное присутствие духа в противовес истерическому настрою некоторых сослуживцев; но внезапно он услышал в трубке срывающийся голос жены: — Даниэль! Это ужасно! — Да, согласен. Очень неприятная история… В этом году Парижу не хватало только террористических актов и леворадикальной боевой группы! — Какая еще группа! Наш сын… — Что — наш сын? — Тома сегодня был у самой базилики рано утром, как раз там, где все и случилось! — Господи Иисусе! Что он там делал в половине седьмого?! — Дези назначила ему свидание… — Откуда ты знаешь? — Оттуда, что сама и устроила им эту проклятую встречу, и подсказала Дези «счастливое» место! — Ты совсем с ума сошла, Тинтин! Какого черта ты опять влезаешь между ними! — Я влезаю, потому что ты сидишь сложа руки, а время идет! Я хотела, чтобы они объяснились насчет ребенка, и она наконец-то заставила его сделать предложение! И тут вдруг этот взрыв… раненые… и я не могу дозвониться ни Дези, ни Тома!.. Наверняка с ними что-то случилось… а может быть, с нашим внуком!.. Я не… не… Валентина запнулась на полуслове и расплакалась. Слезы жены, обычно всегда сдержанной, в любых обстоятельствах не теряющей юмора и сарказма, испугали Даниэля гораздо больше, чем все сказанные ею слова. Он побледнел, покрылся холодным потом и с трудом овладел собой настолько, чтобы проговорить более-менее твердо: — Успокойся, дорогая, пока никакой трагедии не произошло! — Как не произошло! Взорвали церковь во время мессы! Пострадали люди! — Нет-нет, месса еще не успела начаться, это было ложное сообщение! В Сакре-Кёр никто не погиб, у меня точные сведения! Раненые есть, верно, но всего несколько человек, и не думаю, что Тома или Дези среди них! — Если так — где он?! Почему до сих пор не позвонил мне? От Дези тоже никаких известий! — Тинтин, ну что ты! Прояви здравый смысл! Тома сейчас может быть просто не до звонков домой, он же полицейский, черт возьми, а не продавец сахарной ваты! Да, обещаю: как только разыщу его, сразу позвоню тебе! Кое-как утихомирив Валентину, он вытер лоб, плеснул в бокал коньяка и принялся накручивать телефонный диск — теперь уже в поисках своего сына. Тома не было ни дома, ни в управлении на набережной Орфевр, и коллеги из отдела оказались не в курсе его рабочих планов. На коммутаторе оперативно-диспетчерской связи Бувье-старшего переадресовали в районный комиссариат восемнадцатого округа. Там неохотно подтвердили, что лейтенант Бувье заезжал к ним вскоре после взрыва, но отказались уточнить, зачем… и посоветовали обзванивать госпитали. Даниэля от такого совета бросило в холод и жар одновременно, но он не позволил себе расклеиться. Просто листал записную книжку и справочник, набирал подряд все давно известные и наспех выясненные номера, пока наконец не отыскал свою пропажу в приемной службы неотложной помощи на Монмартре. — Сынок! Слава Богу!.. — Отец? Как ты меня нашел? — в усталом голосе Тома не звучало ни радости, ни каких-то других ярких эмоций, зато Бувье-старшего переживания захлестнули с головой. Он был не в силах сопротивляться внезапной буре чувств и выкрикнул: — Куда ты подевался? Я тут с ума схожу! Мы с твоей матерью вместе сходим с ума! Тома ответил в обычной суховатой манере: — Не беспокойтесь. Со мной все в порядке. — Если так — почему ты в госпитале? Дези… Боже мой, неужели Дези пострадала?.. — Нет, она не пострадала, только сильно перепугалась. Ей поставили капельницу, скоро отпустят. Я жду ее, чтобы отвезти домой. — А ребенок… с ребенком все хорошо? — И с ребенком тоже все хорошо. — Что ж… в таком случае приезжай потом ко мне, поужинаем вместе… и поговорим! Пауза была очень короткой, но возражение — очень решительным: — Прости, сегодня никак не могу. Я по горло завален работой. Провожу Дези и поеду на дежурство. — Ну тогда хотя бы позвони мне вечером! Нам нужно о многом поговорить, полагаю, ты и сам это понимаешь. — Хорошо, я позвоню, как только освобожусь! — пообещал Тома и повесил трубку, оставив отца наедине с неразвеявшейся тревогой и вопросами без ответа. Вечерняя беседа состоялась и заняла целый час. Даниэль не просил прощения — он искренне считал, что любые извинения отца перед сыном нарушают порядок в подлунном мире, установленный Творцом — но признался, что очень сожалеет об их ссоре. Тома тоже не сказал, что прощает отцу свое превращение в объект «040146», только коротко проронил: — Надеюсь, твои сожаления идут от сердца… и уберегут тебя в будущем от определенных поступков! Бувье-старший хорошо знал Бувье-младшего, умел различать малейшие оттенки его настроения, и с облегчением понял, что лед между ними треснул и начал таять. Затянувшуюся ссору пора было прекратить — они оба это знали, но упирались, не желая делать первый шаг. Террористы, устроившие взрыв в базилике Сакре-Кёр, сами того не зная, помогли примирению отца и сына. Взаимные обиды поблекли, как старые акварельные краски, на фоне холодного взгляда и кровавой улыбки Смерти, что внезапно решила заглянуть на весенний Монмартр…

****

29 мая 1974 года Париж, набережная Турнель, 15 Ресторан «Серебряная башня» Тома раньше никогда не обедал в «Серебряной башне» — может, потому, что знал: отец водит сюда своих любовниц. Вероятность столкнуться нос к носу с прелюбодейной парочкой была достаточно велика, чтобы избегать этого места; к тому же семейная история хранила эпизод с истерикой, которую устроила маленькая Анна-Мария, узнав, что жареную утку жестоко пытают даже после смерти, чтобы приготовить знаменитый соус на «кровавом соке». (4) Бувье-старший, однако, настоял, чтобы на сей раз пойти именно сюда. Едва их посадили за столик возле окна, с захватывающим дух видом на Сену и кафедральный собор, отец с улыбкой заметил: — А неплохое местечко для свадебного обеда! Тома равнодушно кивнул. Вот уже неделю на работе у него творился настоящий ад, личная жизнь лежала в дымящихся руинах, так что играть в счастливого жениха не было ни сил, ни желания. Им сразу же подали аперитив: портвейн, хлебные палочки, орехи пекан с розмарином и террин из утиной печени с апельсином. Даниэль, подняв бокал, снова настойчиво поинтересовался: — Как здоровье Дези и нашего будущего внука? — Оба в порядке — и мать, и дитя. Я уже говорил тебе. — Это было неделю назад. — За неделю ничего не изменилось в худшую сторону. Тебе не о чем тревожиться, все у них хорошо. — По-настоящему хорошо то, что ты принял единственно правильное решение: жениться на матери своего ребенка! — Давай не будем сейчас обсуждать мою женитьбу. — Почему же не сейчас, сынок? Давно пора обсудить условия брачного договора, место церемонии и список гостей… времени в обрез, твоя мать совершенно права! — Давай сначала просто поедим, папа! — Тома понимал, что ему не удастся избежать очередной моральной экзекуции, но надеялся отложить ее хотя бы до десерта. — Если ты настаиваешь… — Бувье-старший временно отступил и с глубоко заинтересованным видом углубился в изучение винной карты. Вскоре к столику торжественно подплыл сомелье, и завязалась длинная беседа знатоков бордо и бургундского. Тома усмехнулся про себя: «Отец в своем репертуаре… выбирает бутылку к обеду так, словно от этого по меньшей мере зависит судьба Франции!» В то же время он был рад передышке. Глядел в окно на Нотр-Дам — зубчатый шпиль, острую крышу над каменным кружевом арок и слоновыми ногами контрфорсов — и позволял течению реки уносить свое сознание все дальше и дальше от грубой обыденности. …Однажды они с Мато гуляли по Ситэ, просто бродили без всякой цели, дышали весной и любовались цветущими деревьями, свернули к собору — и вдруг Мато сказал: «Знаешь, он тоже танцует! Никто этого не видит, но поверь, собор танцует!» Тогда Тома тогда обнял его за плечи, посмотрел в глаза и тихо ответил: «Я знаю, что камни и деревья умеют танцевать… вся архитектура — это застывшее движение, замерший танец… но я никогда ни с кем об этом не говорил, пока не встретил тебя!» Потом они, как школьники, бегали по скверу Вивиани (5), играя в «Раз, два, три — солнце!”(6) — и по очереди застывали в каких-то невероятных танцевальных позах, способных впечатлить дриаду из самого старого дерева и духов из средневекового колодца… Тома никогда раньше не делал ничего настолько же дурацкого — и никогда не чувствовал себя настолько счастливым и беззаботным. Сладкое воспоминание смешалось с горечью затянувшейся разлуки. Сердце ответило глухой болью и снова начало ронять кровавые слезы. Тома ничего не мог с этим поделать. Мато все еще не вернулся в Париж. Мато был неизвестно где, не звонил и не писал… и странное дело — о нем вроде бы никто не волновался, кроме любовника и верной подруги из кабаре Мишу. У Тома по-прежнему не было оснований начать официальный розыск — Мато Ореро, он же Матье Вайан не считался пропавшим или похищенным; родственники не подавали никаких заявлений; владельцы ночных клубов, где он обычно выступал несколько раз в неделю, просто вычеркивали его номер из программы шоу, и думали только о штрафе за отсутствие — но не о причинах отсутствия… Директор танцевальной студии на улице Верон пожимал плечами и повторял, что ничего не знает, ведь Мато не входил в штат, просто арендовал репетиционный зал, да изредка давал частные уроки; владельцам Центра «Аннапурна», подозреваемым в пособничестве террористам, и вовсе было не до какого-то там исчезнувшего преподавателя трансового танца… тем более, что многие сотрудники разбежались, как зайцы, испуганные повышенным вниманием полиции. Единственной, кто охотно согласился помогать Тома в поисках, стала Долли. Она рьяно взялась за дело и показала себя отличным агентом — взамен просила только одного: никогда больше не называть ее «месье Гийом». Тома пообещал, тем более, что уже успел привыкнуть и к имени, и к своеобразной внешности, и эксцентричному характеру подруги своего Мато. Пока он шесть дней подряд исполнял служебный долг, не разгибая спины, корпел над отчетами и экспертизами, для передачи дела о теракте в Сакре-Кёр в подразделение ДНТ, и одновременно раздумывал, как расставить ловушку для Магды Вайнрих, хитрой и опытной преступницы, явно способной просчитывать свои действия на несколько ходов вперед, Долли тоже выяснила кое-что интересное. Винсент Марчелли, который с начала мая должен был лежать в швейцарской клинике — той самой, куда его сопровождал Мато — давным-давно вернулся в Париж. Вернулся и, вместо того, чтобы лечить расстроенную нервную систему, пить омолаживающие отвары и похудательные пилюли, преспокойно работал в своей лаборатории и кружился в вихре светской жизни. Долли два вечера подряд встречала его в кабаре Мишу, подходила и пыталась навести на разговор о Мато, но парфюмер грубо обошелся с ней и пригрозил нажаловаться владельцу клуба… Узнав о таком, Тома сразу же решил лично встретиться с парфюмером и припереть этого скользкого типа к стенке, поначалу в переносном, но если понадобится, то и в прямом смысле… Встреча нуждалась в подготовке, чтобы не спугнуть дичь. Долли снова согласилась помочь и заманить Винсента в проверенное место, удобное для беседы по душам. Бувье-старший заметил, как изменилось лицо Тома, и как будто прочел его мысли. Эти мысли не понравились отцу настолько, что он поспешил вторгнуться в них и вернуть сына в реальность: — Вы с Дези определились с датой церемонии? — Пока нет, но мэрия уже рассматривает документы. — Больше нельзя откладывать, Тома, это неприлично! Родители Дезире — достойные воспитанные люди, но они не будут ждать вечно, пока ты соизволишь осчастливить их дочь! — Им не придется ждать настолько долго. Всего десять дней после публикации объявления… (7) Так что мы в любом случае распишемся в июне. — Распишетесь? А как же венчание? — Венчания не будет! — То есть как это — не будет? — Вот так. — Ты с ума сошел! — Почему? Во Франции уже почти двести лет как установлен гражданский брак. (8) — Да хоть бы и триста лет!.. — сердито отмахнулся отец. — Конечно, вы посетите мэрию, поставите свои подписи, сделаете все, что полагается… но настоящая свадьба — это венчание, и только венчание! — Какие глупости… законными супругами нас признают в мэрии, слушать органную музыку и дышать ладаном вовсе не обязательно. — Нет, не глупости! Разве святость брака заключается в бумаге с печатью?.. Есть же духовные традиции! Процессия! Пение «Глории»! Клятвы у алтаря! Благословение колец! Белое платье невесты, длинная вуаль и флердоранж на волосах! Неужели ты, после всего, что натворил, посмеешь лишить Дези самого главного торжества в жизни девушки?.. — Перестань. Дези меня полностью поддерживает. Она не хочет венчаться. — Я тебе не верю! — Но я говорю правду. Моя будущая жена истинно религиозна и достаточно умна, чтобы не заставлять меня лгать еще и в церкви… — Ах вот как, лгать… — Даниэль прикрыл глаза, уперся руками в край стола и подался вперед с угрожающим видом. — Значит, ты снова за свое! — А ты — за свое? — кровь бросилась Тома в лицо, и вовсе не от бордо, которое он едва пригубил. — Я просто хочу, чтобы ты вел себя достойно и не позорил нашу семью пренебрежением к свадебным традициям! Подумай, что скажет твой дядя Огюстен, если венчания не будет? Он ведь мечтал благословить тебя у алтаря с момента твоего рождения! — Папа… ты правда считаешь, что разбитые мечты моего дядюшки-кюре — больший грех, чем ложная клятва? — Я считаю, что семья — самое важное, самое святое, что дает человеку Господь, а ты никак не хочешь этого понять! Причиняешь боль своим близким, рушишь свою собственную жизнь… и в сущности, из-за чего? Из-за прихоти, мальчишеского каприза! Из-за того, кто вовсе не стоит подобных жертв! Тома, ошеломленный этой неожиданной пощечиной, не успел вымолвить ни единого слова в защиту своего права на свободу совести и чувств, пусть даже не одобренных семьей, как в руке Даниэля мелькнул бумажный конверт: — Видит Бог, я хотел избежать такого развития события, потому что ты сумел принять правильное решение, но ты вынуждаешь меня!.. — К чему я тебя вынуждаю? Что ты там прячешь? Отец прижал конверт ладонью, как змею, которая могла вырваться и укусить, и тихим, звенящим от напряжения голосом проговорил: — Тот мальчишка из кабаре, свидетель по делу Анук Нойе… доставивший столько неприятностей… — Что с ним?! — Тома уже второй раз с трудом удержал себя от немедленного нападения на отца, но все-таки пригрозил хотя бы словами: — Прекрати давить на меня, я тебе не утка! Если к тебе каким-то образом попало письмо, написанное Мато и адресованное мне, лучше отдай его добровольно, прямо сейчас! — Знаешь, сынок, чтобы ты обо мне не думал — я желаю тебе только добра! Я действительно не хотел, чтобы ты узнал все детали очень неприглядной истории… участие в таком никого не красит, даже если ты пострадавшая сторона! — Дай. Сюда. Конверт! Взгляд Тома почернел, губы побелели, и Даниэль решил, что момент настал. Он передвинул конверт по столу и вздохнул с искренним сожалением: — Прости, что разрушаю твои иллюзии… но всегда лучше знать правду, чем не знать! Тома не то что бы не слушал — просто не слышал, что там еще говорит отец. Все звуки слились в монотонный, ноющий гул, и глаза ничего не видели, кроме нескольких строчек на желтоватом листке, написанных чернильным карандашом, стремительным почерком Мато: «Дорогой Тома! Мне не хватило смелости поговорить с тобой откровенно перед отъездом из Парижа, поэтому я решил написать из Женевы. Через полчаса мой рейс. Я улетаю в Нью-Йорк на неопределенное время — меня пригласили работать на Бродвей. Это шанс, которого я ждал всю жизнь! От такого не отказываются. В Париже мне никогда не сделать настоящей карьеры, я устал от вонючих кабаре и низкопробных ночных шоу. Разумеется, у меня будет продюсер. За выгодные контракты всегда кто-то платит. И мне тоже придется заплатить — продюсер хочет, чтобы я стал его близким другом. Не знаю, надолго ли… на год, на три, на пять. Сейчас это не важно. Я просто хочу сказать, что наша с тобой дружба, какой бы близкой она ни была, больше продолжаться не может. В любом случае между нами будет пролегать океан, перелеты — дороги, а я не верю в дружбу на расстоянии… Пожалуйста, не пиши мне, и не пытайся искать. Занимайся своей жизнью и карьерой, женись на мадемуазель Дезире, как и собирался, она прекрасная девушка! Если все пойдет хорошо, года через три-четыре я приеду в Париж с гастролями, но ты к тому времени наверняка уже станешь комиссаром и отцом семейства, и вряд ли обратишь внимание на афиши. Желаю тебе счастья! Матье Вайан. PS — позаботься о моих белых мышках, если ты все сделаешь правильно, надеюсь, никто не сдохнет в клетке без воды и еды». Примечания: 1. Согласно этому псалму, сыны Израиля повесили арфы свои на вербах и отказываются петь в усладу победителям «на реках вавилонских». По одному из толкований, «вербы» в этом контексте выступают метафорой, обозначая бездействие и неупотребление псалмов и музыкальных инструментов. 2. Бумага верже (фр. vergé — полосатая) — белая или цветная бумага с ярко выраженной сеткой из частых полос, пересечённых под прямым углом более редкими полосами. Традиционно используется для печати высококачественных материалов, таких как визитки, конверты, дипломы, сертификаты, а также для создания книг и других продуктов с особыми требованиями к качеству бумаги. 3. На столах в ресторане La Tour d’Argent стоят изображения уток из керамики или стекла. 4. В ресторане La Tour d’Argent готовят блюдо «Прессованная утка». На одном из этапов приготовления обрезанный и усечённый каркас утки помещают в пресс и сдавливают до тех пор, пока не послышится характерный глухой хруст ломающихся костей, и сок от раздавленных внутренностей вперемешку с утиной кровью не начнёт сочиться из-под пресса в специальную посуду. На этом «соке» готовят фирменный соус. 5. Сквер Вивиани (фр. square René Viviani-Montebello) — городской сквер в V округе Парижа, в двух шагах от Нотр-Дам, примыкающий к церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, открытый в 1928 году. Назван в честь премьер-министра Франции Рене Вивиани (1863-1925). На территории сквера растет самое старое дерево Парижа, посаженное в 1601 году. 6. «Раз, два, три — солнце!» («Un, deux, trois — soleil!») — французская игра, похожая на «Море волнуется раз». 7. Согласно французскому законодательству, после подачи заявления на регистрацию брака, в муниципальной газете публикуется особое объявление о намерении пары стать супругами. Через десять дней после публикации можно назначать церемонию. 8. Обязательный гражданский брак с оформлением у чиновника-регистратора во Франции был установлен в 1792 году, в годы Великой Французской революции.