Домашняя кошка

      После долгих изматывающих сражений должен был наступить ожидаемый мир и покой, придуманный выигравшей стороной. Никакого больше кровопролития, криков и слёз, выстрелов из оружия и животных рыков, только человеческое здравомыслие. Но гражданская война шла целых три года. Гражданская война не просто забирала из людей и оборотней все силы на дальнейшее существование, а буквально выжимала их досуха и меняла восприятие мира.       Под угрозой истребления осталось несколько крупных видов кошачьих, среди которых львы, пантеры, тигры и ирбисы. Большая часть ирбисов жила в северных регионах, до которых война дошла крайне осадочно, поэтому их оставалось вменяемое количество, но с началом нового правления и их популяция начала редеть.       Гражданскую войну затеяли три года назад. Сначала она была направлена против человеческой тирании. Не зависящие от инстинктов люди стали называть себя венцом творения природы, хвалились своими изобретениями и держали в узде всех несогласных, способных к превращению, тварей. По крайней мере так было в их стране.       В первую очередь погибли все тягловые животные. Люди стали отправлять их на фермы, использовать вместо машин, заезжали их до смерти, а потом разделывали шкуры и использовали их либо дома, как трофеи, либо в промышленном производстве. Очередное сырьё. Когда начиналась война, всяких медведей, лошадей и быков оставалось во всей необъятной родине не больше ста особей на вид. Между теми событиями человеческая партия решила истребить всех грызунов, как совершенно недостойную расу. В обстоятельствах постоянного притеснения и жестокого обращения, многие виды поумирали сами по себе. От истощения, болевого шока, от самоубийства на фоне расшатанных нервов и отсутствия оптимистичного взгляда в будущее. Разное случалось.       И наконец началась гражданская война. Не те слабые попытки отвоевать хоть крупицу самоидентичности и свободы, а настоящая кровопролитная бойня. Шла она, на самом деле, не так долго. Человеческая тирания длилась раз в шесть длиннее, и происходила наступательно, постепенно. Сперва ограничение в одних правах, затем в других и так далее.       Больше всего люди были лояльны к кошачьим и собачьим. Первые всегда пользовались любовью человечества, вторые тоже, за счёт своей преданности. Преданными зачастую оставались даже оборотни, готовые ради своих «хозяев» на многое. И это-то стало той финальной точкой в гражданской войне.       Собаки, особенно мелких пород, шакалы, лисы — мало что могли сделать против крупных крепких и, самое главное, гуттаперчевых созданий в виде кошек. Да, у них, некоторых, были крепкие челюсти и отличные инстинкты, помогающие им если не сопротивляться, то хотя бы отлично уклоняться, а ещё больше им помогала стайность. Волки и другие разновидности псовьих любили охотиться и нападать стаей. Стая против одной-двух кошек выстоит и окажется победителем.       Но и это не стало решающим преимуществом. Всё же крупных кошек было не сильно меньше, и, наученные человеческим разумом, они научились держаться вместе. Победой собачьих всё обернулось из-за тех же самых людей. Оборотни-псы пообещали людям достойное существование, а те им помогали, как своим недавним питомцам, искренне и расчётливо веря, что эти послушные преданные звери окажутся таковыми и в этот раз.       Сражаться против собачьих пастей и человеческого разума одной кошачьей братией было сложно и, как оказалось, безвыигрышно. Кошачий народ любого вида пал. Выживших заковали в ошейники, рассадили по клеткам, лишили всякого слова. Недобитых добили, мирных заклеймили.       Положа руку на белую решётку клетки своего пластмассового вольера, Арсений смотрел сквозь воздушные квадратики прутьев назад, во всё пережитое, но никак не в настоящее. Общее состояние у него, как и у всех его сородичей, было подавленным. На посеревшем лице глаза смотрели либо отрешённо, либо поблёскивали от увлажнения из-за собственного бессилия. Кто поэмоциональней, разрешал себе плакать, кто посильнее, зримо, духом, держал всё в себе, каждый день всё чаще и дольше задумываясь о каком-либо из способов самоубийства.       Положа руку на шею, накрыв пальцами крупный железный ошейник и круглый индикатор на нём, Арсений переставал на время дышать и двигаться, пока внутри у него всё переворачивалось вверх дном, ныл живот, содрогалось сердце, сжимало лёгкие, ломило кости. Он положил руки обратно на решётку, силясь увидеть настоящее, но глубокая депрессия от вчерашнего разгрома, закончившегося на самом деле уже как месяц, если не больше, назад, не давала ему это сделать.       

Тоска по воле, тоска по дому.

За решёткой не видно «дальше».

Что в нутре режет нас по-живому,

Наружу искажается в фальше.

      Наверное, единственное, что в такой ситуации может сдержать человека с развитыми чувствами к прекрасному, с взвешенной гуманистической позицией, выступающего всегда за мир со всех сторон и разговорное решение всех конфликтов, так это уход в себя, в собственное выражение эмоций. До попадания в распределительный лагерь Арсений никогда не писал стихи. Часто читал их, заучивал, но никогда не пытался самостоятельно намалевать какие-нибудь глупые строчки. Этим он и занялся в свободное от самобичевания время.       Он часто, практически постоянно, думал о своей беспомощности в прошлом и настоящем. О том, что недостаточно много сделал для своего рода и вида. Думал о своих родственниках, родителях и младших сёстрах. О своём неудавшемся романе, начавшемся в самой начале гражданской войны и тогда же завершившемся. Сложно любить, когда обнимаешь окровавленный труп любимого.       С тех пор он сильно озлобился, пересмотрел своё мировоззрение, ожесточился и обессилел. Он много кого ранил или убил, и даже теперь перед глазами стояла кровь. И наедине с собой он не мог точно ответить, стоило ли это того. Злоба преумножала злобу. Безучастные граждане, почуяв страх смерти или увидя её возле своих близких срывались, становились такими же вовлечёнными, такими же злыми и беспощадными. Гражданская война — это пучина, это разлад общества, когда мирное небо существует, никто никого не бомбит, вражеская сторона не нападает средь бела дня, но ты смотришь вокруг и боишься, ты никому не доверяешь и любая необходимость выйти из дома, за продовольствием или из-за поисков близкого, заставляет сердце сжиматься в страхе.       Арсений проходил это не раз. Сначала он не принимал активного участия в войне, помогал своим, не вмешивался. У отца расшалилось сердце. Сёстры пошли разными дорогами. Две сбежали из дома, политизировавшись. У одной погиб любимый человек, у другой просто характер был такой — воинственный, она хотела защитить себя и своих близких.       В этой войне все, любой, каждая сторона, просто хотели защитить себя и своё право. Арсений ещё больше не понимает, почему они не могли добиться обоюдного мира. Но гражданской войной правит массовая ненависть. И пока причина ненависти не будет устранена, война не прекратится. А теперь он сидел и слышал тишину и лёгкий смех. Настолько лёгкий, что он резал по ушам и по сердцу. Это маленькая дочка пришла к отцу-псу на работу. Она рассказывала, как у них возобновилась учёба в школе. Каких друзей успела завести. Как всё сильно поменялось вокруг. Она всё говорила, говорила и говорила, её хвостик, свисающий почти до пола, не мог остановить своего радостного виляния. Она угощала отца домашней едой, шевелила тонкими ножками в колготочках и туфельках, и всё в этой картине было прекрасное, мирное и спокойное. Если бы Арсений не наблюдал за ними из-за решётки.       Когда он отправился на войну, вступил в добровольческие отряды и возглавил один из них, подкачался, просушился и озлобился, он не думал, к чему это всё приведёт. Тогда эти действия были правильными, а если не были — то времени на передумать не оставалось. Зато теперь он только и делал, что думал, а затёкшие мышцы немели, скручивались или ныли.       Пришла пора обеда. Рядом с клеткой поставили миску гречневой каши с горсткой тушёнки и пластиковую бутылку воды в 0,3 литра. Арсений протянул руку. На свету сухая ладонь казалась ещё более старой. Ему было тридцать три года, но ощущал он себя вдвое старше. И собственное тело словно вторило ему. Вены на ладонях вздулись, серая кожа страшно обтягивала их зелёно-синие пузырики и каналы, узловатые пальцы с трудом сгибались. Арсений с отвращением отвернулся, быстро схватил бутылку и спрятался в своей привычной темноте.       Вода была свежая. Не как ещё полторы недели назад. Магазинная, с датой разлива, с этикеткой, на которой можно было вычитать и адрес, и другую бесполезную информацию. Производители успели поменять название фирмы на «Святую лайку», как бы отдавая честь собачьим. А возможно, что фирму к рукам прибрали лайки и пошли по пути хаски, назвавших своим именем водку. Арсению было не важно, какую воду пить. Лишь бы протолкнуть ком в горле и хоть чем-нибудь напитать тело.       Её прохладное движение по рту, гортани и пищеводу Арсений ощущал отчётливо. И как она плюхнулась водопадом в желудок. Желания есть у него не было, но голод не просто душил, а выворачивал весь ЖКТ, подгонял к горлу рвоту, истощал слабостью организма. Аккуратно просунув гнущуюся картонную тарелку сквозь то же самое окошко у самого пола, он стал есть. Ел руками, потому содержащимся в лагере запрещали пользоваться столовыми приборами. Даже пластмассовыми.       На волю выходили в одно и то же время. Воля — понятие крайне сомнительное и суженное, в данных обстоятельствах. Среди надзирающих собак это понятие звучало по-другому: «погулять». Они выгуливали своих подопечных до туалета, давали им размяться. Всё это время держали наготове пульт, чтобы при любом признаке неповиновения ударить током. Порой они били просто так. От скуки или демонстрируя новеньким работникам, порой собственным детям, какие порядки царят в лагере.       Их шакальи лица Арсений старался не запоминать, но один худощавый вытянутый шпиц, казалось, навсегда засел в его голове. Он скалился, широко-широко растягивал тонкие губы, сверкал шоколадными глазами и с блаженством на человеческой морде нажимал на кнопку в пульте. Первый раз ему не понравилась медлительность. Во второй раз близкое стояние к сородичам. В третий раз он ударил просто, «случайно», на самом же деле не нашёл предлога, но очень уж хотел пустить разряд.       Остальные тоже порой зверствовали, но нечасто. Многие на работе отдыхали, переписывались с семьёй, занимались скучной рутиной. Залечивали раны, в том числе ментальные, после всего произошедшего. Арсений предпочитал от них обособляться. Он сидел в клетке, как в собственном мире, выглядывая наружу по необходимости, от него зачастую независящей. Глубокая апатия прибрала к рукам всё его существо, и он становился безвольной куклой, извиваясь под её умелыми пальцами, точно не имел ни костей, ни внутреннего стержня.       Вчерашний герой и зазывала лежал мёртвый, сегодняшний герой лаял, скалился и рычал, помахивая хвостом. Жестокость временно приняла более точечные выстрелы. Когда на каждую кошку стали надевать ошейник, сил сопротивляться уже не осталось. У кого они были, тот погиб, другой же сломался или убил себя. Дети привыкали жить приниженными, а взрослые переучивались.       Слугами по больше части оставались люди. Людей было не так много. Плодились они неохотно, вынашивали и рожали зачастую не больше двух детей, в основном одного. Для оборотней в норме было иметь помёт из трёх-четырёх. Особенно хорошо плодились как раз-таки кошки и собаки. Из-за выборочной войны, сперва против людей, затем друг против друга, популяция всех видов неравномерно уменьшилась. Сколько тысяч забрала война, выяснят в дальнейшем учёные-историки. Явно больше сотен тысяч. Хотя воевали в основном в крупных городах, в другие же бежали от преследования.       Как сейчас обстояли дела в далёких городках и посёлках Арсений понятия не имел. До него порой доходили разговоры, слухи и новостные известия касаемо его родного города, в котором он пока что содержался как пленник. Все документы у него отобрали, всего имущества лишили, только налепили на грудной карман номер и пару дней назад нанесли на шею татуировку. 2117 — огромное, по его мнению, число.       В помещении, где содержались вольеры, было сыровато, темно и в основном тихо. Заключённые, боясь ударов тока, сидели молча, даже кашель сдерживали в себе. Возле входной двери находилась стойка с большим табло. К стойке присоединялись столики поменьше, за которыми восседали охранники-надзиратели. Все охранники были из собачьего поголовья, и никак иначе. Они заполняли бумаги, говорили друг с другом, смеялись, вздыхали, мечтали, соблюдали порядок и пугали, давали поесть, выводили на «прогулку».       За их помещением было закреплено шестеро надзирателей. Один из них был главным. Некоторых мелких кошек уже выпустили «на свободу», а точнее выдали им работу и закрепили их за новыми домами. Так получилось, что убираться в грязных вольерах или подносить провизию должны были те, кого ещё недавно так отчаянно пытались защитить. Некоторые кошечки выглядели побито, затравленно, выполняли свои обязанности быстро, не привлекая к себе лишнего внимания. Другие же адаптировались к новым законам и старались задобрить надзирателей для выгоды либо своей, либо близких. Слушать, как тех драли в подсобке или материли, обзывая шлюхами и тому подобным выражениями, было для Арсения, пожалуй, одним из самых болезненных испытаний.       Не за это он сражался.       Помимо шести надзирателей и их помощников, то появляющихся, то магическим образом исчезающих, за всеми заключёнными наблюдали камеры. Десятки камер, которые, казалось бы, не запихнули только в кишечник. На полу, в потолке, рядом с мигающим светом, везде были камеры. Они смотрели бездушным чёрным оком и снимали каждый чих, любое движение в клетках.       Арсений попал в один из самых строгих по контролю лагерей потому что был из большого рода — пантера. Настоящий серьёзный хищник. Ловкий, быстрый, сильный. Идеальное оружие для убийств и победоносных войн. На его теле со времени последнего сражения заживало теперь не одно ранение. Из-за травмы ноги он почти не мог ходить, часто колено простреливало, а бедро немело. И подряхлевшую на местных вкусностях кожу стали украшать сотни разноплановых шрамов.       Вокруг него сидели такие же большие кошки. Тигры, почти вымершие, львы, распространённые поболее, рыси, гепарды и так далее. Но всех их было крайне мало. Крупных кошачьих либо сразу перебили, либо оставили для публичной казни (этим же ещё занимались? В изоляции сложно было судить наверняка).       Всё время своего заточения Арсений искренне верил в публичную казнь. Он ждал её с желанием, пусть и совсем не хотел умирать. Но жить в подобных условиях он не желал ещё больше. Возможность упасть в забвение, где нарисуется прекрасный мир с гармонично уживающимися друг с другом существами, ему казалась блажью.       — Две тысячи сто семнадцатый, на выход.       Это был не шпиц, а кто-то покоренастее, совсем без хвоста. Возможно, бульдог. Арсений плохо разбирался в породах собак, да и в человеческом облике те были не такими уж разнообразными, у некоторых только оставались уши, вибриссы, шерсть на лице, вокруг глаз, другие подушечки на лапах, мохнатая грива, но зачастую из отличительной особенности оставался только хвост. Оборотни умели контролировать превращение, если не были неразумными детьми или не имели каких-либо патологий.       У Арсения как раз был только хвост. Длинный, угольный хвост в отлив рыжего с видовыми отметинами. Подранный, разгрызанный не раз, с сухой шелестящей шерстью. Уши и другие отличительные особенности он научился убирать ещё лет с трёх, только с хвостом никак не мог совладать, да и мало кто мог из оборотней. Откровенно говоря, мало, а теперь из-за обострения инстинктов, вероятно, никто уже не мог. По крайней мере в их стране.       По клетке ударила чёрная дубинка. Арсений поморщился от резкого звука и рассеянно посмотрел на надзирателя-бульдога. Было ещё не время для прогулки. Никого вокруг не выпускали. Только его одного звали, так и не раскрыв дверей.       Задавать вопросов он не стал. Многие надзиратели не любили, когда заключённые разговаривали. Арсений это успел выучить. Он молча отворил дверцу. Она на самом деле распахнулась. Дальше он взял паузу в несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, но получилось только утонуть в эмоциях. В глупой надежде, в страхе из-за скорой смерти. Он посмотрел на надзирателя. Тот был как всегда суров, собран, молчалив. Намеревался ударить ещё раз, но уже не по прутьям, тогда Арсений отвис и всё же поднялся на обе лапы. Точнее на обе ноги, и сразу же завалился на левую. Боль в правом колене завопила с новой силой.       — Быстро! — рявкнул надзиратель.       Арсений попытался сделать шаг, второй, и делал следующие, но все они оказывались слишком медленными и неровными. Правая нога онемела, укус в бедро словно случился в очередной раз, как порой было в кошмарах. Он крепко сжал бедро, сдавил, боясь выпустить когти — это считывалось за враждебное поведение и каралось тремя ударами тока. Но боль от человеческих когтей была слишком слабой, не могла пересилить фантомной боли от укуса и настоящей от одеревеневших мышц.       — Я кому сказал поживее?! — надзиратель замахнулся и ударил по спине.       Арсений от удара согнулся, но на руки не упал. Удержался и относительно взбодрился. Дальше пошёл уже лучше. Надзиратель вёл его по незнакомым коридорам, в том числе по очень светлым местам, от которых слепли глаза. Пройдя несколько дверей, они оказались в медицинском отсеке. Видимо, переехал. Когда он поступал, медики тоже присутствовали в этом здании, но находились с другой его стороны.       Медицинский отсек был хорошо оборудован. Даже слишком хорошо для пленных. Всё чистое, светлое стерильное. Много разных сверкающих приборов, баночек, скляночек, одноразовые шприцы и огромный список из непонятных обывателю по предназначению вещей. Надзиратель встал рядом с дверью, сложил руки замком на животе, стал ждать.       К Арсению подошёл энергичный врач средних лет, выглядящий крайне молодо. Русый, аккуратно стриженный, без животных особенностей. В белом халате и в очках его вытянутое лицо казалось особенно пугающим. К тому же настораживала учтивость, с которой он обхватил Арсения за предплечье и осторожно повёл к кушетке.       — Так, киса наша, говорим, на что жалуемся, — весёлым голосом повелел он, взяв в руки планшет и стилус в виде ручки.       Арсений поёжился от гротескного задора, покосился на ухмыляющегося надзирателя и только глубже ушёл в себя. Отвечал он механически, сразу же забывая, о чём говорил. Что-то о ране на ноге, о том, как порой сводит живот и долго отходят от неподвижного образа жизни мышцы. Врач кивал, много записывал, задавал наводящие вопросы. Потом отодвинулся на своём стуле с колёсиками и оказался возле ящика с инструментами.       — Когти покажите.       Арсений вновь поглядел на надзирателя. Пульт от ошейника всё ещё был у него в руках. Пальцам хватило бы меньше секунды, чтобы соскользнуть и пустить удушающий разряд. Врач вновь придвинулся ближе и осторожно взял ладони Арсения в свои. Когти выпустились неравномерно. На безымянном пальце левой руки коготь и вовсе отсутствовал. Он его потерял в одной из битв. Остальные были то острые, то тупые, то поломанные. Но всё же опасные для общества.       — Хм, — помычал врач, разглядывая когти через увеличивающий аппарат и постукивая по когтям тонкой заострённой палочкой. — Состояние среднее. Давай, может, ампутируем их?       Арсений подавился воздухом и резко втянул обратно когти.       — По возможности мне бы хотелось отказаться от этой процедуры.       — Конечно, конечно, — вздохнул врач, — Вам, как животному, сложно отказываться от такой звериной черты, но давайте посмотрим шире. Мир меняется, и подобный архаизм только больше настораживает людей к Вам! Убери мы когти, и у Вас быстро найдётся хороший покупатель!       — П-покупатель? — тупо переспросил Арсений.       — Покупатель! — весело согласился врач. — Конечно, время сейчас такое, что для каждой хорошей кошки нужен порядочный покупатель. А Вы, киса наша, к тому же очень большая кошка, не домашняя, понимаете? И шансов больше, конечно же, если коготочки убрать. Процедура эта пока допускает Вашего отказа, но сами посудите, если дальше её признают обязательной, то кто знает в какой клинике Вам будут это делать. Или, быть может, ваш хозяин решит сэкономить и удалит Вам когти в какой-то теневой шарашкиной конторе. Знаете, где делают аборты на неподходящих для этого сроках или дешёвые пластические операции с относительным успехом. А так мы сделаем с Вами здесь, за счёт государства, всё стерильно. Вы подумайте, подумайте.       — Разве больших кошек… продают?       — Ох, конечно же! На всяких экзотических животных тоже есть спрос! Заводят же люди дома ядовитых змей или пауков, ну право. Почему бы и пантеру не завести? Вы же у нас пантера, да? Хвостик непрезентабельный, но покушаем витаминки, сделаем пару укольчиков, и вновь заблестит лучше прежнего, да?       От новости о продаже, к которой его явно готовили, у Арсения сжалось сердце и из-за этого рефлекторно выпустились и вновь спрятались когти. А надзиратель этого словно и ждал, отреагировал моментально. Ток прошиб всё тело, особенно больно сковало горло. От неожиданности Арсений чуть не прикусил язык, но в результате только вскрикнул и замычал, крепко сжав глаза.       — Вот видите, плохо когти контролируете. Давайте-ка лучше ампутируем их. Поверьте, они Вам не нужны, — всё так же радушно продолжил тараторить врач.       Арсений желал вернуть себе апатию, но вместо этого ему становилось страшно и тоскливо. Смирившись со смертью, он понадеялся на спокойное упокоение, но становиться домашней зверушкой для какого-то ненормального богача он не собирался. И эта новая ужасающая действительность сильно встряхнула его за плечи. Сильнее, чем три удара тока, недавно полученных. Ему стало страшно за себя с новой силой, он подумал о своих близких, которых постигла или постигнет та же участь, и ужаснулся ещё раз.       — Ампутируем, да?       — Нет, — резко ответил Арсений. — Ампутация небезопасна. Даже при тирании людей такие процедуры не делали. Не верю, что за время войны медицина успела скакнуть так далеко.       — Послушайте, — раздосадованно заговорил врач, — ну зачем Вам эти когти? Ампутация у нас абсолютно безопасна! Мы всего лишь уберём лишние по своей сути когти. Вы же человек, у Вас есть ногти. Возможно, у Вас останется фантомная боль от несуществующих когтей, конечно, никто от этого не застрахован, но только если Вы будете цепляться за прошлое! А не нужно! Отпустите это и идите дальше! У нас превосходные врачи! Процедура пройдёт быстро и безболезненно, Вы и не заметите! Зато подумайте какие плюсы! У Вас больше никогда не будет непроизвольного выпуска когтей, а это значит, что Вы себя обезопасите от ударов тока! Хозяин будет к Вам более расположен, потому что не будет бояться, что Вы на него замахнётесь.       — Я не хочу удалять когти.       — Очень и очень зря. Вы пока ещё подумайте, у нас время есть. Тогда сейчас Вам их подточу до нужного уровня, сидите смирно.       Арсений сидел напряжённо, но, как его и просили, смирно. Наблюдал за тем, как врач почти под самый корень убирает когти. Один раз он взял с излишком и задел кровеносный сосуд. Арсений взвыл от боли, резко дёрнувшись, за что получил очередной разряд тока. На этот раз врач был на его стороне и попросил у надзирателя прекратить свои манипуляции, потому что это была его ошибка. Он быстро смочил ватку в перекиси и прижал кровоточащему когтю. Оставшиеся три врач с трудом доделал, потому что после предыдущего потрясения, те очень упорно не хотели вылезать наружу.       — А вот ампутация была бы менее болезненной.       — Вам за неё заплатят что ли? — огрызнулся Арсений, порядком уставший от темы когтей. Врач меланхолично пожал плечами и продолжил заполнять что-то в планшете.       Раз его собирались продавать, а продавало бы государство, то из него хотели вылепить идеальную домашнюю кошку, чтобы радовала глаз всяких мажоров. Арсения не удивила бы информация, что за убеждение в удалении когтей врачу доплачивают круглые суммы, но он не собирался лишаться хвоста. Это было аналогично кастрации или просто лишения собственного достоинства. Он, конечно, понимал в какой плачевной ситуации оказался, но какие-то крупицы двигаться вперёд, не теряя своей гордости, всё равно в нём оставались.       Врач дальше делал абсолютно обычные медицинские процедуры. Послушал грудь, посмотрел горло, проверил глаза, уши, измерил температуру и давление, взвесил, приставил к длинной линейке, на которой отмерил рост, взял кровь из пальца и из вены.       — Жаль, что Вы мужчина-альфа, — покачал головой врач, уже убирая всё на свои места. — Кошечек-омежек сразу разбирают. Некоторые думают, что они менее опасны. Это заблуждение, разумеется. Например, львицы куда лучшие охотницы, чем львы. Но человеческое невежество побеждает и факты, и рационализм, и вообще любое здравомыслие. Так, может, всё-таки хотите удалить коготочки?       Арсений был вымотан после процедур, ответил устало отрицательно, желая поскорее вернуться в свой вольер. В свою клетку. Никогда бы он раньше не думал, что будет настолько сильно желать подобное, но этот час настал.       После него к врачу повели другую заключённую кошку. Как раз львицу-омегу. Арсений разглядывал в темноте клетки свои подстриженные когти и думал о том, насколько странен их мир. Им не надевают наручников и другие кандалы, но цепляют электрический ошейник. Их содержат в ужасных условиях, когда даже в полный рост встать нельзя, приходится сидеть или лежать согнувшись, но при этом сетуют на незаконность делать операцию по удалению когтей без согласия пациента. Моральный облик их века совсем расшатался. Арсений понятия не имел, какие ценности будут пихать в головы гражданам или уже пихают, лишь надеялся, что пропаганды вражды или притеснения станет как можно меньше.       Наивно и по-глупому, но Арсений был из той породы людей, которая до конца будет верить в хороший конец для себя или хотя бы для окружающих. Это никогда не мешало ему здраво смотреть на вещи, но и духом падать не позволяло.       Время до следующего приёма пищи прошло для него незаметно. Все мысли заняли скорые перемены. Фантазии о том, как будет происходить дальнейшая жизнь, какими окажутся его хозяева, насколько он сможет пережить подобное унижение или всё же покончит с собой через какое-то непродолжительное время. Горевал о близких, но туманно, запрещая себе и хоронить их, и верить в лучший исход без каких-либо на то весомых причин. Будучи в изоляции Арсений понятия не имел, как сейчас жил внешний мир.       С момента его пленения прошёл месяц, возможно, больше. Где-то на недельку или полторы. Срок не такой большой, но и поймали его не сразу, как закончилась война. Сначала он пытался бежать в другую страну с семьёй, но был пойман патрульной машиной и насильственно заточён под стражу.       Время в заточении для него настолько растянулось, что прошедший месяц ощущался, как тяжкие полгода. Бесполезный отвратительный месяц самокопания. Когда дверца клетки в следующий раз распахнулась, он вздрогнул и посмотрел более осознанно. Но это всего лишь была вечерняя прогулка.       На следующий день надзиратель пришёл где-то к двенадцати. Завтрак был в девять, уборщики приходили около одиннадцати, а обеденный перерыв для надзирателей начинался с часу. Кошечка-уборщица только вышла из помещения, когда надзиратель-бульдог поднялся со своего места и, звеня ключами, направился к нему.       Бульдожьи черты лица и вечная маска грузности Арсения не пугали. Он видел, как этот суровый мужчина общается с дочерью, и не верил, что тот на самом деле обладает жестоким сердцем. Да и глаза мужчины смотрели понимающе. А злость и ненависть сейчас была у всех и ко всем. Слишком свежи ещё были раны.       — На выход.       На этот раз Арсений не стал задерживаться в клетке. Тело тоже не сопротивлялось переменам. Нога не болела, в остальном присутствовали только головокружение и тошнота в лёгком виде. Они были из-за затхлого воздуха, прохладных камер, скудной пищи и отсутствия нагрузок. Конечно, волнение тоже было виновником, оно скручивало все внутренности, точно он был первоклассником, вступающим в страшный взрослый мир.       Когда он был первоклассником, люди и оборотни разных рас жили в относительном мире. Люди были чуть более привилегированными, но, по крайней мере в образованном обществе, слишком сильно этим не кичились. И можно было думать, что мир царит везде.       Арсений мечтал вернуться в школу только из-за этого. Из-за того, как спокойно там было жить. Не нужно было сражаться с другими за свою жизнь. Убивать и оплакивать тоже было не нужно.       Надзиратель привёл его в душевые. Душевыми раз в три дня разрешалось пользоваться домашним кошкам, особенно омегам. Альф пускали раз в пять дней. Более крупным особям за месяц с копейками содержания душевые процедуры выпали лишь раз.       Порой надзиратели шутили, что кошки сами себя вылизывают, и призывали так делать заключённых. Доля правды в этом была, оборотни-кошки могли себя вылизать, но для этого они должны были быть животными, а не людьми, и нормально пить и питаться. В человеческом облике они никогда не вылизывались. А превращаться в животных им было запрещено. Иначе срабатывает датчик на ошейнике и автоматически выпускаются разряды тока. Арсений не проверял, насколько долго хватает заряда, но слышал, как через три клетки от него один парень попытался превратиться. Полчаса он мучался от боли. Надзиратели пришли почти сразу, но долго не могли понять, как вырубить заевший ошейник. Парня унесли в медицинский блок. Его крики по-прежнему стояли в ушах Арсения, запрещая даже думать о превращении.       — У тебя десять минут.       Арсений кивнул и впервые за долгое время расслабился. Кабинки в душевых были прозрачными. Обычные пластиковые перегородки. Надзиратель мог видеть любого заключённого. Арсений и не скрывался. Он с наслаждением стоял под тёплыми струями воды. Душевая позволяла использовать гель для душа, шампунь и даже бальзам. В прошлый раз им на всех дали лишь один кусок мыла.       Пах шампунь ядрёно и сладко. Таким любили пользоваться омеги, чтобы привлекать к себе альф. Арсений скривил морду от необходимости мыть им себе голову. Ассоциации, что он должен предстать в красивой продажной форме, убивали весь его настрой на хорошее. Но душу он всё равно был рад. Поплескался, как будто бы, не десять, а пятнадцать минут и долго потом вытирался махровым полотенцем, но надзиратель ничего ему на это не сказал. Только проверил ошейник на шее, потребовал лучше протереть под ним и повёл дальше.       Тюремную робу обратно надеть не дали. Новое бельё оказалось терпимым. Качества среднего, но оно было чистым и относительно симпатичным. Белая полупрозрачная рубашка и тёмные штаны. Трусы серые, облегающие бёдра — обычные боксёры. И белые носки.       — На человека теперь похож, — хмыкнул надзиратель-бульдог.       Арсений не видел себя в зеркале, только осмотрел, что мог, и особенно придирчиво поглядел на хвост. Прорезь для него располагалась слишком высоко и была узкой, он с трудом вставил в него свой трубчатый хвост. Рубашка была в пору, даже немного большой, а вот штаны поджимали, особенно в мошонке.       — Знаешь, кому уйдёшь? — спросил бесхитростно надзиратель.       Арсений удивился его говорливости и незнающе пожал плечами.       — Откуда мне знать? А уже определенно?       — Вообще, аукцион ещё будет, — неожиданно воодушевлённо заговорил надзиратель, пока вёл его дальше. Они спустились по небольшой серой лестнице вниз, вышли на крыльцо. На улицу. Впервые за долгое время. От настоящего солнечного света в лицо Арсений блаженно выдохнул, прикрыв в раз сковавшие болью глаза. Надзиратель встал под козырёк рядом с кирпичной стенкой и протянул пачку сигарет. Арсений не стал отказываться от такой милости, взял одну и закурил вместе с ним.       Первый выдох никотинового дыма тоже оказался блаженным. Арсений почувствовал себя человеком. И был готов прослезиться уже от этой малости.       — Но на большую кошку, симпатичную и недикую, есть сейчас запрос. Производитель этих вот ошейничков и запросил.       Арсений поперхнулся сигаретой.       — Не робей. Говорят, не для себя, не для опытов. Хотя мы тоже так подумали. У него жена или муж с детьми дома скучают, им какую-то большую кошку подавай. Нянем в общем будешь, как я понял. Как раз на филолога учился. Так в деле написано. Вот, учить, видимо, будешь.       Арсений потягивал сигарету и смотрел на голубое небо. Спокойное, средней облачности. И думал.       — А что, сейчас всех кошачьих продают?       — Политически активных, — покачал головой надзиратель. — Ну и некоторых к ним под общую гребёнку. Некоторые самовольно сдались, чтобы с ними ничего не сделали такого. У меня у дочери учительницей долгое время отличная женщина работала. Кошка. Большая притом, львица. Ух, женщина была. Как преподавательница была отличная, но, сам понимаешь, статус поменялся, с должности её сняли. Дочка сказала, её в гувернантки кто-то из её класса взял. За мелкими кошками ещё много прощается, но крупные, сам понимашь, опасные слишком.       — Закончится это когда-нибудь? — удручённо спросил Арсений, раздавливая окурок. — Вся эта погоня за властью?       — Знать бы мне, — флегматично протянул надзиратель-бульдог. — Но там сейчас международные организации всякие вмешиваться стали. Непонятно, что дальше будет. Либо полная изоляция страны от других, либо новое начальство на уступки пойдёт. Кто ж знает, как оно будет. Но лагеря сейчас оперативно разгоняют, а заключённых продают.       — Мы опять дошли до рабства?       — Юридически — добровольно, — хмыкнул надзиратель. — Но лучше на это юридически согласиться. Потому что беспризорных кошек сейчас не любят. Ходят отряды всякие, добровольческие. Вылавливают, сдают в участки. Даже если ребёнок мимо пробегал. Лучше смотри, мужик! Зато ошейник поменьше будет.       Арсений искренне хотел его послать, но не хотел терять этого человеческого отношения между ними, поэтому промолчал. Дальше они пошли по всё тем же длинным коридорам в медицинский кабинет. Тот же самый врач ещё раз уточнил, не сделать ли операцию по удалению когтей, спокойно пережил отказ и быстро сделал укол в плечо. Не то от бешенства, не то от гриппа. Он объяснил очень расплывчато, а Арсений не стал вдаваться в детали.       За ним привели ещё одного заключённого, девушку-альфу. Ягуариху. Она была моложе его и имела более крутой нрав. Со своим надзирателем, а он был шпицом, не церемонилась. Шипела на него, а на врача глядела глубокими шоколадными глазами, как на отвратительного полураздавленного таракана под своими ногами. Лицо у неё было осунувшееся, вид убитый, но не потерявший гордость и резкий характер. Её достаточно часто били током, чтобы она вздрагивала каждый раз, когда её надзиратель тянулся к пульту.       Арсений пошёл дальше. Они вышли на улицу, но уже с другой стороны. Во дворе стоял небольшой автобус, мест на двадцать пассажирских. В нём сидело трое заключённых кошек, ещё двое стояли неподалёку, потягивались.       — На продажу? — уточнил Арсений.       — На неё, — ответил его надзиратель. — Порядочно веди себя. Нам лишней работы тоже не надо.       — Не будете же вы товар портить перед продажей.       — Да от тока он не особо портится.       Арсений был готов поспорить с этим утверждением, но не стал. Ток действовал очень осторожно, никаких внешних следов не оставлял. А то, что больно делал, на сердце или мозги влиял, то уже другой разговор. Надзирателей здоровье заключённых интересовало постольку-поскольку. У них была другая монотонная работа: проследить, привести, увести, обезвредить. Если им не мешали выполнять эту работу, они становились более добрыми. Арсений не собирался портить другим настроение, он был достаточно осторожным, чтобы вести себя тихо, когда следовало не рыпаться, и чтобы активничать, когда к этому были все предпосылки.       В автобус сесть он не торопился. Тоже размялся возле него. Надзиратель-бульдог ушёл, оставив его на других дежуривших. Арсений их ни разу не видел, как и они его. Поэтому он вёл себя максимально миролюбиво и незаметно. Ни с кем не говорил, не оглядывался подозрительно, только поднимал меланхоличные взгляды на небо, водил лопатками, приседал, пару раз отжался. Тело приятно заныло от такой нагрузки. Он тихонечко выдохнул в недостоне, поражаясь той малости, от которой был готов замурчать.       К ним привели ещё пятерых, после чего автобусные надзиратели приказали всем залезать внутрь. Арсений стоял совсем рядом, поэтому вошёл первым. Окна в машине были забиты прутьями, но через них всё равно отлично было видно город. За полчаса дороги Арсений узнал где-то семь мест. В каких-то он просто гулял, в других участвовал в сражениях, в одном водил умершую любовь на спектакль.       Заключённые посмелее, например, та ягуариха, пробовали разговаривать с другими заключёнными или с охранниками, но ничего из этого им не удавалось. Охранники не были похожими на надзирателей. Они были более крупными, серьёзными, в масках на лицах, подкачанные, вооружённые настоящим оружием. Они были военными. Хвосты у них были привязаны к спине и спрятаны за одеждой, так что животное существо в них можно было распознать только по запаху. А пахли они псиной.       Выходили по очереди, змейкой, с чёрного входа какого-то высокого здания, похожего на дом культуры. Изнутри оно тоже выглядело величественно, на стенах висели картины, вдоль них располагались пьедесталы со статуями. Их повели в просторную комнату. Потолки метров в пять, две двери, несколько стульев и рядами поставленные картины — всё, что в ней было. Заключённым дали волю. Можно было передвигаться по комнате, садиться, ложиться на пол, переговариваться друг с другом. Главное — не выглядеть подозрительно и выполнять приказы, иначе можно было получить удар током. Арсений к говорливым компаниям не подходил. И не зря. Для профилактики их разок ударили. Ягуариха стала громко возмущаться, за что её шоковая терапия растянулась на несколько минут. Она упала на пол, вопя от боли. К ней никто не подошёл. Только их временный охранник. Он о чём-то стал ей втолковывать, потом раз ударил дубинкой по бедру, пригрозил и отошёл обратно к дверям.       Окна в помещении были только с одной сторон, и то они были заставлены картинами.       Ничего не делали они где-то полчаса. Затем в соседнем помещении началось представление. Много шума не могло не дойти до чуткого кошачьего слуха. Охранники как будто бы немного расслабились. Заключённых стали забирать по одному. Шли по заявленным спискам, то есть по номерам.       — Две тысячи сто семнадцатый, — проговорила девушка-собачка, приглашая нового заключённого. Рядом с ней стоял провожатый охранник.       Арсений не так часто слышал свой номер, потому что вёл себя исправно, а недавние мирные в целом-то граждане не особо любили все эти процедуры в виде названия по номеру. Зачастую они просто односложно звали на выход. Они не были тюремщиками, обученными избивать заключённых. Хотя некоторые были.       Девушка проверяла список. Арсений замешкался всего на пару секунд. Он не садился, слонялся по комнате. Подошёл к ней до того, как охранник потянулся к пульту. Девушка придирчиво оглядела его, проверила номер на шее, кивнула и повела за собой в ещё более просторный зал, усеянный людьми.       Аукцион проходил в потёмках. Прожекторы светили только на сцену, где демонстрировался лот. По центру сцены стояла большая клетка. Прежде чем попросить Арсения пройти в неё, к нему подошёл охранник, что-то перещёлкнул на ошейнике, нажал у себя на пульте, опять перещёлкнул и с кивком отошёл.       — Проходите, сейчас Вас объявят.       Арсений вздохнул. Слишком всё это было болезненно сюрреалистично. Инженер по первому образованию, филолог по второму, он был вынужден стоять перед толпой зажравшихся людей, готовых его купить как вещь, как раньше покупали рабынь для постельных утех и грязных работ. Аналогии его повергали в ужас. Но он всё равно вошёл в клетку, выслушал, как называли его регалии и выставляли его характер «блестящим».       — Помимо образцового поведения в лагере для представителей кошачьих, в мирное время успел получить целых два высших образования, выступал в театрах, проводил мероприятия для школьников в библиотеках. Другой стаж работы не указан. Присутствует загадка.       Арсений чуть не хрюкнул.       — Внешние данные и физическая подготовка у него хорошие, но не беспокойтесь, агрессивного поведения не показывал, хотя был одним из зачинщиков гражданской. Когти на месте, привики стоят, болезней хронических и острых нет. Также можете посмотреть на объект в животном обличии.       «Объект» сильно резануло слух. Арсений чуть не оскалился на неё враждебно, но вовремя сдержал затаённую агрессию, только передёрнул плечом и превратился, долгожданно на самом-то деле, в пантеру. В клетке было некомфортно. В животном облике контролировать недовольное биение хвоста было невозможно. Но в любом случае током его не било, и уже это было предметом радости.       Рассмотреть тёмный зал было сложно. Не из-за темноты, а из-за яркого света, направленного как будто бы ровно в глаза. Но всё же некоторые лица были ему знакомы. Большинство — нет. Мужчины и женщины выглядели роскошно, некоторые скрывали свою личность за масками, другие сидели на удобным креслах вольготно, сияя своим великолепием. Голосовали с помощью электронных карточек: их заполняли, поднимали вверх, и на них на общее обозрение высвечивалась сумма. Говорить для голосования было необязательно, но многие всё равно выкрикивали. Не то по привычке, не то для собственного удовлетворения.       Даже несмотря на отсутствие удалённых когтей, купить его хотели многие. Арсений понятия не имел, зачем взрослым людям нужен домашний раб. Надеялся на их благие помыслы. Надежда — последнее, что у него оставалось.       Итоговая борьба завязалась между двумя людьми. Каким-то высоким широкоплечим человеком и худой вытянутой женщиной. Женщина была далматином, она часто оборачивалась на мужчину и недовольно виляла на него своим гладким белым хвостом.       Мужчина же сохранял непроницаемое лицо, толком незаметное в темноте. Сидел он далеко. И ушёл сразу после того, как выиграл. Арсения вывели из клетки. Он стал человеком, пережил смену ошейника на облегченную версию и подписал несколько бумаг, в которые ради приличия всё же вчитался. Не во все пункты, но в некоторые. По сути это был договор устройства на работу на совершенно невыгодных для него условиях без возможности расторгнуть его со своей стороны по желанию. Работодатель обещался обеспечить его жильём и пропитанием, а также другими необходимыми для достойной жизни вещами. «Для достойной жизни» — это прямая цитата. Сами вещи не указаны, не перечислены, даже в примерах. Вертеть этой бумажкой в суде можно было как угодно. Поистине рабский договор. Арсений его подписал.       Он не был уверен, что делает всё правильно. Возможно, его бы подержали в лагере ещё месяц, два, три или больше, потом выпустили бы на волю или депортировали в какие-нибудь более приветливые страны. Возможно. Возможно, новое правительство вновь введёт смертные казни или просто засадит бывших активистов за решётку на весь остаток их жизни, и кто знает под какие условия.       Арсений надеялся, что в таком договоре получит хоть какую-нибудь свободу и выберется наконец из тесной клетки. Возможность хотя бы сбежать вселяла в него надежду. В лагере он не мог надеяться на побег. Для этого не было никаких условий. В небольших клетках не было ничего, чем можно было бы сделать подкоп, да и негде было. Это были крепкие собачьи вольеры или клетки. На каждом шагу куча камер, а на шее громадный ошейник, бьющий током при любой подходящей и неподходящей ситуации.       На свободе у него был шанс. Шанс прожить относительно нормальную жизнь и увидеться с родными или хотя бы узнать живы они или нет.       В новом ошейнике сразу стало попроще. Не легко и свободно, но попроще. Он не был таким тяжёлым и выглядел менее крепким. Ковыряться в нём пальцами было нельзя. Охранник предупредил, что ошейник бьётся током, если его пробуют сломать. Арсений не стал проверять. Его передали в руки другой девушке-собачке, с которой он прошёл в чёрную машину. Ехали они вдвоём, не считая водителя. Девушка представилась Юлией. Она много о чём говорила. В кратце, рассказывала про рабочие условия, про ошейник и ограничения, которые он накладывает. Много времени посвятила гражданским обязанностям. Например, как бывший лагерный, Арсений обязан был отчитываться через хозяина государству о своём исправном поведении. За любые попытки побега, нападения или самоубийства его могли отправить обратно в лагерь на более суровых условиях.       — А едем мы куда? — спросил у неё устало Арсений, в край замучившийся слушать все эти безрадостные новости.       — В Ваш новый дом, можно сказать. Семья Шастунов владеет большим бизнесом по производству современной техники. У компании много контрактов с государством, поэтому бизнес очень стойкий. Все эти современные дубинки, системы слежения, электрические ошейники производят они. Сейчас это стало особенно актуальным, сами понимаете, поэтому денег у них много.       Дом, даже особняк, оказался достаточно далеко от центра города, но находился в богатом районе и выглядел соответствующе. Среди оборотней жить в собственном доме явление было нормальное, даже в крупных городах было очень много районов с домами, чаще бюджетными — трёхэтажными. Одна семья занимала один этаж, дворик был общим. Встречались двухэтажные домишки и разделённые не по этажам, а как будто порезанные вертикально на две равные части.       Особняк, в который они приехали, полностью принадлежал одной семье, как и огромная территория с цветущим зелёным садом, фонтанчиком, бассейном и небольшим прудиком, через который вёл аккуратный мостик. Рядом с прудиком баловались щенки золотистого ретривера. Они лаяли, прыгали в воду, как будто пытались из него что-то или кого-то достать. На шум возле чёрных высоких ворот они отреагировали с замедлением, но очень показательно. Разом остановились, фыркнули, посмотрели в сторону непонятных звуков, постояли настороженно и с громким лаем принялись бежать навстречу.       Это были не животные, а оборотни, то есть дети. Двойняшки-мальчики. Оба альфы. Возле ворот она простояли недолго. Юлия позвонила в установленный на воротах звонок и через минуту из дома к ним вышел мужчина: высокий, тонкий, сухой, с важным вытянутым лицом и свисающим вниз тонким кошачьим хвостом.       Щенки сели возле ног Арсения, заинтересованно их обнюхивая. Им было не больше семи лет. Без остановки они виляли маленькими хвостиками и поскуливали от удовольствия. Один из щенков, пока Арсений отвлёкся на подходящего мужчину, явно дворецкого по внешнему виду, схватил его за хвост. Арсений взвыл, точнее гортанно по-кошачьи зашипел в воздух, из-за чего щенок отпустил его хвост и побежал прятаться за брата.       — Ой, — пискнула девушка, которая его сюда привезла. — Дети такие любопытные, — попыталась она за них оправдаться.       Арсений резко дёрнул хвостом. Хвост осадочно болел от крепкого укуса, отправляя в раздражённый мозг желание хорошенько проучить негодников, но у него не было на то прав. К тому же он делал поправки на возраст. Порой дети на самом деле были просто любопытными детьми.       — Николай. Дворецкий в этом доме. Представьтесь, пожалуйста, я Вам передам Ваши обязанности. Илья Андреевич доложил о Вашем прибытии.       — Всё с документами улажено, вот, держите, — сказала Юлия, передавая дворецкому бумаги. — От лица нашей компании выражаем благодарность за приобретение наших услуг. Можете передать это Илье Андреевичу. Также вот, передаю пульт управления ошейником и инструкцию по управлению. Хотя здесь она, наверное, не нужна, — с лёгким смешком закончила девушка. — Могу Вас оставить?       Дворецкий чинно принял все документы и отпустил её. Как только ворота за ней закрылись, он ещё раз посмотрел на Арсения. Выглядел при этом высокомерно. На нём ошейника не было.       Арсений представился.       — В доме есть прислуга. Марина готовит еду, Артёмчик убирается, Василий Николаевич работает в саду. Вас взяли не то за детьми приглядывать, не то просто жену Ильи Андреевича развлекать.       — Развлекать в каком смысле? — уточнил на всякий случай Арсений.       — Не в том низком, о котором Вы подумали, — огрызнулся моментально Николай. — У Антона Андреевича очень испортилось самочувствие в последнее время. Он плохо принял нестабильную ситуацию в стране, до этого плохо пережил роды. Выбираться на улицу не любит, ведёт замкнутый образ жизни. Илья Андреевич очень любит свою жену, поэтому готов экспериментировать в попытках поднять ей настроение.       — А что же дети?       — Май и Лука. Мальчики шебутные, но растут без надзора. Илья Андреевич постоянно в разъездах, а Антон Андреевич нечасто уделяет им внимание.       — Неужели он не любит родных детей?       — У Антона Андреевича тяжёлая духовная болезнь, — отрезал Николай.       Арсений повнимательнее оглядел провожающих его взглядом щенят и покачал головой. Пусть выглядели они счастливо в своём втором облике, но расти в огромном доме, в изоляции, даже без материнской опеки или любой другой родительской ласки, нужной на такой стадии роста, было для них нежелательно. В будущем это могло повлиять на поведение не в лучшую сторону. Арсений работал в библиотеке со школьниками и дошкольниками, видел разных детей, включая антисоциальных, приютских, притесняемых родными родителями. У самого были младшие сёстры. Они росли по-разному, времена тогда были относительно спокойные, но всё равно поддержка семьи укрепляла их характер, и все они выросли вменяемыми хорошими людьми, пусть не все, вероятно, дожили до собственных детей.       У собак с потомством было ещё хуже, чем у других видов. Они были стайными созданиями: для них семейность и привязанность к друзьям, собратьям, имела очень большое значение. Если пёс отказывался от своего ребёнка, значит он его просто не признавал своим. В таком случае зачастую (но не всегда) он не признавал и альфу. Арсений не был силён в собачьей психологии, но какие-то подобные рассуждения не раз слышал от знакомых и сам определил их не далёкими от истины. Резкая реакция дворецкого тоже являлась звоночком.       — Я служу в этом доме уже восемь лет. Илья Андреевич давно содержит своё предприятие. Он ещё во время деспотизма людей крепко с ними сотрудничал. И вот, к чему это привело. Один из богатейших оборотней страны!       Своего хозяина Николай любил искренне и преданно, как любят только домашние животные, даром что был кошкой. Любовь у него была абсолютной, рабской. Так слуга почитал своего господина. Арсений это на глаз определил сразу, такие чувства сложно было подделать. Он, вероятно, и побранить в сердцах мог Илью Андреевича, но только в узком кругу доверенных лиц, при чужаках он бы и слова плохого не сказал, потому что своего хозяина мог ругать только он сам, а у других и рядом такие великие личности не стояли. Что-то из крепостничества. Арсений не углублялся в изучение истории, но во времена крепостного права родилось достаточно литературы, чтобы изучить этот феномен.       — А Ваш отец кем работает? — между делом поинтересовался Арсений.       — Честный трудящийся бухгалтер. А вот маменька моя всю жизнь при дворе проработала. Только она у плиты всё чаще стояла или дом убирала.       Говорил об этом он с гордостью. Арсений дальше лезть не стал — и так становилась понятна порода этого человека, точнее кошака. Он лениво оглядывал дом, пока они шли. Безвкусная роскошь не слишком топорщилась; интерьер отличался достаточной сдержанностью. Порой встречались необычные вещи, например, щиты, доспехи и копья с редким другим холодным оружием. Как поведал по пути Николай, у Ильи Андреевича была любовь к средневековью, и все эти рыцарские доспехи, а также другие тематические вещи становились в редкие выходные его хобби.       Отец Арсения тоже коллекционировал холодное оружие, в частности сабли. Поэтому вид спокойно висящего на стене острого меча его не пугал, только за детей он тревожился. Те по озорству, без присмотра, могли попытаться взять острую игрушку в руки и сильно себя поранить, если не убить.       Комнат было много разных. Несколько принадлежало слугам, другие спальни были не заняты, поэтому назывались и являлись гостевыми. Разных подсобных и производственных помещений тоже хватало. Библиотеки, пустые залы, личные кабинеты — всё, безусловно, присутствовало, как в любой роскошной усадьбе. Арсений никогда не понимал смысла таких сооружений. Жить в них даже большому дикому зверю было перебором. В природе кошки спят, где придётся, но выбирают всё же более укромные места, в которых будут чувствовать себя безопасно. Нередки видео, где они забираются в мелкие коробки, в подвалы зданий, забиваются в угол или даже прячутся в кустах. Пантеры предпочитают ветки деревьев, то есть свободного места тоже не особо много — главное хорошо устроиться. У собак и того проще: пещеры, норы, будки, любые укрытия. Огромных зданий их природа не требовала, только пространство для бега и игр.       Но в этом доме лишнего пространства был явный перебор. Арсению было жалко того парня, который убирал здесь всё. С ним он встретился в одном из коридоров во время осмотра владений. Артёмчик был бобтейлом-омегой. Он много фыркал и шипел на пипидастр у себя в руках, как будто тот был привидением.       — На чердак опять залетели мухи! — пожаловался он Николаю. — Какие отвратительные создания!       На Артёмчике был ошейник, но совсем тонкий, даже декоративный. Чёрный, с блестящим кругляшком посерёдке, точно то был гламурный кристалл для знатных особ.       — Не люблю мух, — сказал он капризно, заинтересованно оглядывая Арсения из-под чуть опущенной головы. — А они залетают и залетают!       — Всё-то тебе не так и не то! — возмутился дворецкий. — А-ну марш работать! Чья вина, что мухи залетели, а? Кто окна не закрыл после того, как помыл их?       — В доме должен быть свежий воздух!       — Так и выбирай, либо свежий воздух, либо свежие мухи! Лето на дворе! Несносный омега. Понабрали тут всяких.       Последнее Николай пробормотал себе под нос, но Артёмчик не успел далеко уйти, поэтому явно услышал его причитания. Он показал в спину дворецкого язык и подмигнул Арсению. Николай продолжил путь и приостановил экскурсию на пустой комнате. Она была небольшой и опрятной. На заправленной односпальной кровати лежали полотенце с приборами личной гигиены. Никаких вещей с собой у Арсения не было, рабочую одежду ему ещё не приобрели, так что задерживаться в комнате он не стал, хотя теперь она принадлежала ему — целая комната, а не вольер как раньше — это настоящий повод для радости. Впроем, радовал он мало: заточение в любом случае оставалось заточением. Дворецкий продолжил свою экскурсию по дому, перезнакомил Арсения с остальными работниками, снял с него мерки для костюма, зашёл в кабинет Ильи Андреевича, чтобы оставить документы. Последним фрагментом ознакомления с новым местом был главный виновник всего безобразия: второй глава дома.       Николай сохранил для Антона Андреевича пульт от ошейника, подошёл к дверям его спальни и привёл себя в порядок, прежде чем вежливо постучать. Из-за двери раздался приглушённый голос, позволяющий войти (если «чё надо» можно назвать приглашением или разрешением на вход).       — Антон Андреевич, Илья Андреевич преподносит Вам подарок, о котором вы ранее договаривались. Все доку…       — И что мне с ним делать? — простонал Антон Андреевич.       Комната жены хозяина дома, как здесь было принято называть, ничем не отличалась от остальных. В ней всё было в светлых приглушённых тонах, опрятно и просто, без изысканных картин, без постеров или статуэток. Напротив кровати стоял широкий диван, на котором полулежал с сигаретой между пальцев Антон Андреевич. На его колене покоился джойстик, вёл он к новомодной игровой приставке, которая вышла как раз в разгар войны. Огромный экран телевизора, казалось, передавал всё изображение настолько идеально, что в жизни нельзя было добиться такой детализации. На экране отображался какой-то шутер, поставленный на паузу.       — Антон Андреевич, Ваш муж…       — Свали уже, — поморщился Антон Андреевич, стряхнув пепел приблизительно в сторону стоявшей рядом пепельницы.       Николай оперативно ретировался, не забыв впихнуть Арсения внутрь и умудрившись максимально тихо прикрыть за собой дверь.       Первую минуту Арсений и Антон Андреевич взаимно оглядывали друг друга. Вторым хозяином дома оказался крайне высокий, наверное, под два метра ростом, парень. Он был ещё парнем. Родил, возможно, в восемнадцать лет, потому что выглядел слишком молодо для человека хотя бы средних лет. Он был миловиден, но не красив. Лицо вытянутое, губы неравномерно надутые, глаза собачьи, глубокие и несчастные, какого-то светлого оттенка, не то серого, не то ярко каштанового, не то зелёного. Волосы у него были грязными, спутанными, одет он был в домашний чёрный халат, повязанный на животе.       — Чего стоишь? — буркнул Антон Андреевич, отвернув голову обратно к игре.       — Понятия не имею, что мне нужно делать, — просто ответил Арсений.       В комнату вдруг, вежливо постучавшись, вновь ворвался Николай и передал пульт от ошейника Антону Андреевичу, после чего быстро ретировался.       — Я — Арсений. Зачем твой муж купил меня? Поразбрасываться деньгами, приглядеть за детьми или подарить супругу наложника?       Антон Андреевич поперхнулся дымом и уставился на Арсения красноречивым взглядом. Арсений пока не понимал, насколько вольно здесь можно было себя вести, поэтому выбирал средние по экспрессивности слова и толком ничего не делал, хотя для удобства очень хотел хотя бы сесть рядом, а не тупо стоять истуканом у прохода.       — Ты чего такое говоришь? — прохрипел Антон Андреевич, поглаживая себя по горлу. — Стал бы мне муж покупать того, с кем я буду ему изменять.       — Мне всегда казалось, что у богатых нет подобных моральных принципов, — пожал плечами Арсений и всё же решился пройти поглубже в комнату. Он занял место на краю кровати. Антон Андреевич поглядел на него странным взглядом, но ничего не сказал. Отвернулся к экрану и взял джойстик в руки.       — Муж у меня разделяет традиционные семейные ценности. Настолько, что даже взял меня замуж, — фыркнул он в конце. — Расскажи о себе, раз пришёл.       Арсений стал рассказывать. Он не хотел этого делать, ему больше хотелось покушать, размяться, выспаться, но он был в заложниках ситуации, поэтому просто рассказывал. Сначала Антон Андреевич слушал краем уха, в основном играл в приставку, но потом он отложил от себя джойстик и, положив подбородок на спинку дивана, стал слушать и смотреть более внимательно.       Рассказывал Арсений депрессивно, порой гротескно и абсолютно самозабвенно. Сначала просто сухие факты о своей биографии, как зовут, когда приблизительно родился и где вырос, на кого учился. Потом углубился в нереализованные стремления; ситуации и людей в театре, в котором он небольшое время служил; как он отучился из-за отца на инженерном и по собственному желанию на филологическом, но всё равно ушёл в другую сферу; о том, как он встретил начало войны, как её провёл и к чему это всё пришло.       Антон Андреевич под конец сложил ноги на диване и крепко обнял большую подушку. Смотрел он сиротливо, заинтересованно и сочувственно. Арсению такие взгляды даром были не нужны.       — А Вы о себе расскажете, Антон Андреевич? — без особого энтузиазма и тем более без интереса спросил он.       Антон Андреевич ожидаемо замялся, резко пожал плечами и пересказал ещё более сухие факты, которыми успел поделиться Николай. Наступила странная тишина. Потом зазвонил телефон. Антон Андреевич вздрогнул, быстро схватил его и со скорбной миной принял вызов. Звонил его муж, которому он коротко отчитался, что «подарок» прибыл и «распакован». После этих слов муж был послан матерным выражением.       — Проблемы в семье? — поинтересовался Арсений.       Антон Андреевич отбросил от себя телефон и посмотрел на него, Арсения, волком. Сам Арсений про себя обозвал нового хозяина «той ещё сукой».       — У нас счастливый брак, — прогримастничал Антон Андреевич и вернулся к игре. — Делай, что хочешь, только из моей комнаты свали.