Домашняя кошка

      Дома Илья Андреевич появлялся как можно реже. Он уезжал ещё до завтрака и приезжал к середине или концу ужина. Царящая вокруг обстановка нервировала детей, они стали тише, меньше игрались и гуляли на улице, зато меньше пугались опу, потому что после того случая в спальне, когда Арсений потребовал прекратить необоснованную ревность, Антон стал обращать на них меньше внимания, как будто бы их просто не существовало в мире. Порой в его глазах и проскальзывала осуждающая ревность, но до прошлых скандалов и нелепых нападок на детей дело уже не доходило.       Месяц подходил к концу. Арсений времени не замечал, он всецело погрузился в однотипные будни, как будто ничего не поменялось, только Антон Андреевич стал для него Антоном и развлекать его можно было открыто, а вернее развлекаться с ним. Они несколько раз выбирались в город, один раз Арсений уговорил взять с собой детей. Мальчики были рады, Антон сомнительно, но скандалов не устраивал.       С Полиной Арсений общался в открытую и за телефон свой больше не боялся — теперь точно не отберут. Скорому приезду брата сестра радовалась, но вот наличие балласта в виде собаки ей очень не нравилось, о чём она припоминала каждый раз их общения. Алёну ещё не нашли. Родители часто плакались ему из-за этого, но с ними он общался нечасто, как будто бы нарочно и обоюдно. Им нужно было увидеться вживую, а не бездушно проговорить по телефону. Антон успел выпытать всю информацию про его семью, а в один из дней настолько задолбал Илью, что тот всё же подключился со своей стороны к поискам Алёны.       У Илья Андреевича, как у альфа-оборотня из богатейшей династии, связей было безмерно, поэтому столь долгие поиски убедили Арсения в том, что сестра погибла. Полина надеялась, что той удалось бесследно сбежать за границу и теперь она просто не могла их найти и связаться. Но, пусть Алёна была бойкой кошкой, всё же омежьей нежности и наивности в ней было побольше. Утончённые платья, наведённый макияж и убранные волосы, изысканные манеры, лёгкий смех и взгляд на альфу, из-за которого каждый, попавший под её обаяние, оказывался с любовным приступом перед ней на коленях, выпрашивая у неё руки и сердца — такой она была до войны. Алёна никогда не была самостоятельной боевой кошкой, роль у неё была совершенно обратная, так что если и сбегала она, то с кем-то, и Арсений из-за этого волновался только больше, потому что его любимая сестрёнка совершенно не разбиралась в людях и выбирала подряд каких-то странных отмороженных типов, которые и руку на неё поднимали, и изменяли ей, и угрожали всяким разным. Каждый раз из новых отношений её вытаскивали всей семьёй, а отношения она очень любила.       — Сбежала с каким-то нарко-поэтом-художником в далёкие края и убирает его мастерскую, пока он безбожно бухает.       Полина храбрилась и сама не до конца верила в похожее развитие событий, пусть оно и не удивило бы семью. Алёна могла. На Алёну это было похоже.       Но все эти будничные переживания за сестру и куцые диалоги с Полиной закончились в один из дней, когда светящийся от радости Антон бросил на постель документы. Четыре паспорта в парных обложках, один скупо чёрный, второй розовый, оба с надписями и картинками, дополняющими друг друга. Околоромантичная чушь, но куда важнее было то, что находилось внутри.       — Ты… Мы… Когда ты успел оформить брак?       — Так легче выехать за границу, — невинно пожал плечами Антон, легко падая на кровать рядом с ним. Он сцепил ему на животе руки, приблизившись и положив голову на плечо, и смотрел своей довольной моськой, а хвост так и вилял без остановки. Его шуршание и хлопки по постели приводили Арсения в некий транс. Он продолжил изучать документы, и понял, что они уже были полностью оформлены. Перемена фамилии, штампы где нужно, даже подпись Арсения на свидетельстве о браке стояла, хотя он ничего не подписывал. В загранпаспорте была его фотография, сильно обрезанная, но он её узнал — они гуляли по городу, и Антон попросил его сфотографироваться в одной из кафешек, и много возмущался, что у того слишком лицо недовольное, а потом ненатурально искажённое в улыбке. Нужная виза тоже была получена.       — То есть, теперь…       — Ты свободен, — с широчайшей улыбкой сказал Антон. Арсений бы с ним поспорил, потому что по паспорту он теперь был женат, да ещё без гроша за душой, но промолчал. — Илья мне ещё не все деньги перевёл, там в банке напряг. Я запросил половину в другой валюте, чтобы на месте сразу деньги были. Ну и что-то акциями забрал, он ещё занимается переоформлением. Я заказал билеты на послезавтра. Ну, ты рад?       Арсений находился в прострации, но механически ответил, что рад. Каким-то абсолютно неведомым образом он перестал не просто понимать что-либо, но и чувствовать. Антон тщетно старался вывести его из апатии, капризничал, явно нарочно, но и это не пробило скорлупу из невозмутимости. Всё время до самолёта Антон складывал свои вещи, а их за у него скопилось немало. Оттого Арсений перед самым отъездом сильно удивился, когда увидел один здоровый чемодан и ещё одну сумку через плечо. Пухлую, тяжёлую, но всего одну.       За завтраком стояло молчание. Антон радостный напевал себе под нос песенку и без устали махал хвостом, но остальные перед отъездом замерли. Май с Лукой поникли головами, чувствуя и страдая от того, что этот день будет последним с Арсением. Они успели к нему привязаться — ведь для них это значило очередное одиночество. На пороге долго не хотели его отпускать и плакали, вцепившись в него то с объятиями в ноги, то повиснув на груди.       Илья не торопился, он вызвался довезти до аэропорта, но мягко-решительно попросил Арсения надеть хотя бы муляж ошейника. Выходить провожать до самого самолёта он не собирался, чтобы лицом не светить. Ехал он лишь за тем, чтобы попрощаться с бывшим мужем.       Домашняя прислуга собралась в рядочек. Марина Арсения обняла, Николай сухо-крепко пожал руку, Артёмчик, будто в отместку, клюнул в щёку, вызвав у Антона бешеные глаза с затаившимся дыханием и хвостом, а Василий Николаевич радушно пожелал хорошо добраться и счастья семье, по спине ещё похлопал, как старого друга.       Но сон и непонимание происходящего оставались с Арсением и в машине, и в аэропорту.       — Мама очень хотела тебя видеть, — сказал Илья, когда остановил машину. — Хотя бы не сбрасывай её звонки.       — Я знаю, о чём она будет говорить. Я иногда с ней разговаривал, не верь, что я совсем не брал трубку.       — Я знаю, она любит преувеличивать. Но всё равно набери ей по прилёту.       Это был весь прощальный диалог. Арсений ожидал большего, но Антон кивнул и вышел из машины. Забрал свой чемодан и одну из сумок, которая полегче, а Арсений забрал вторую. Машина Ильи тронулась с места и плавно вырулила на основную дорогу.       — Не зевай, а то посадка закончится. Ты не летал никогда на самолётах, да? Надеюсь, тебе понравится. Я вот люблю летать. Ощущения прикольные, и вид за окном.       Бизнес-классу Арсений не удивился. Антон имел не тот статус, чтобы летать обычным или экономом. Авиакомпания тоже была из элитных, лоукост рядом не стоял с таким сервисом и улыбчивым персоналом. Перед посадкой в самолёт ошейник нужно было снять. Антон с удовольствием это сделал и выкинул его в первую попавшуюся мусорку. Окружающие смотрели любопытно, а охранники настороженно. В новостях нередко стали мелькать случаи, когда кошки либо прямо в ошейнике, либо каким-то образом его лишившись, стали нападать на прохожих или своих хозяев, из-за чего решили усилить охрану общественных мест и сделать более строгими правила ношения ошейника для больших кошек — мелкие особо не вредили, сил не хватало.       Перелёт прошёл в таком же забытие. Антон учтиво подсунул Арсению выпить и сам чуток проспиртовался, с аппетитом покушал, зацеловал и пледиком накрыл, подзывая немного поспать, но вместо этого они смотрели фильм.       А потом приземление. Приземление и понимание — свобода. Другая страна, не имеющая глупых правил, принижающих целый вид. И родные. Мама, отец, сестра. Настолько счастливые, что глаза сияют от слёз. Улыбаются, лезут обниматься. Арсений тогда и проснулся, в их объятиях, сам проливая слёзы и утирая их то о плечо сестры, то о щёку матери, то собственной ладонью, видя перед глазами почти что собственные, журчащие нежностью светло-голубые глаза отца с множеством линий морщинок и седоватыми бровями над ними.       Антон не вмешивался, кивнул только в знак приветствия и пошёл забирать вещи. Родители спрашивали про перелёт, лишь бы спросить о чём-то отстранённом, и Арсений им отвечал. Потом спохватился и помог Антону с сумками. Отец забрал одну, а Полина с около презрительным фырком забрала здоровый чемодан. Она тоже была альфой и по семейному этикету должна была помогать омегам. Даже гневные комментарии по поводу татуировки на шее придержала до дома, обмолвившись необходимостью её свести.       — Я и не знаю, как тебя благодарить, спасибо, что сына мне вернул! — говорила мать Арсения Антону по пути.       Антон кивал, светился от гордости, хвостом довольно махал. Косые взгляды Полины он мастерски игнорировал. А когда встречался с ней, то между ними загоралась искра, молча сотрясающая землю под ногами. Они за полчаса пути прогрызли друг друга раз тридцать, но не обмолвились ни одним грубым словом.       В выделенном государством доме Антону не понравилось. Он был маленьким, половинистым — вторая часть принадлежала семье коней, сбежавших из южной страны. Мелкие дети постоянно ржали и носились по лужайке с громким цокотом. Ремонт был наипростейшим, без изысков. Бежевые стены да стандартный дубовый настил. Комнаты тесные. Он помучился в новой обстановке несколько бессонных ночей и по итогу упросился жить в неиспользуемом доме подруги старшей сестры за скромную плату. Без особого желания, он разрешил переехать в новое жилище и остальным.       В этом новом жилище ему понравилось больше всех — привычный богатый интерьер, высокие потолки, полная свобода действий и никаких соседей через перегородку. Весь участок принадлежал им, заросший газон, толком не огороженный забором, тоже. Мебели расставлено было немного, но что была — качество имела превосходное, а внешний вид — роскошно выдержанный. Технику и посуду пришлось докупать самим.       — А если эта подруга твоей сестры решит здесь пожить?       — Не, это дачный домик, — отмахнулся Антон. — Один из трёх. Она здесь, кажется, раза три всего и была. А дому уже лет шесть. Ей его то ли подарили, то ли ещё что. Я вообще думаю потом его выкупить, мне он нравится. И машину купить. В этой стране невозможно жить без личной машины.       У Антона была страсть, которую он перестал скрывать и честно о ней поделился — машины. Он горел по ним жёстко. Разбирался в марках, различал их характеристики и любил сидеть за рулём. Иметь собственную машину и гонять на ней — была его детская мечта. Но в браке за рулём всегда сидел либо Илья, либо личный водитель, либо таксист. Сам Антон дорывался до водительского места нечасто.       Откуда у него на «маленькое хобби» взялись бы деньги, Арсений не спрашивал. Работать Антон не собирался, никаких рабочих навыков, включая крепкую психику, он не имел. У него всё ещё оставались богатые влиятельные родственники, но отец, например, отказался спонсировать его хотелки — велел возвращаться к мужу, а Илья и так отдал треть так точно, если не половину, всего имеющегося у него. На эти деньги можно было спокойно прожить до конца жизни, если не тратить их на дорогие покупки в виде приобретения недвижимости и движимости. Мама, с которой Антон порой созванивался, от сердобольности вместе с призывами вернуться на родину и бросить кошку (синонимично выражению «бросить бяку») переводила ему какие-нибудь сбережения. «Какие-нибудь», это те, на которые можно роскошно жить, каждый день питаясь в ресторанах не самого плохого качества и посещать личного врача в недурной платной клинике.       В чужие финансы Арсений лезть не стал. Сидеть на шее у омеги, которую толком и не любил, он не желал, поэтому начал искать себе работу. Только получалось не особо. Ему не мешал язык или отсутствие опыта — работа была везде, стоило только поискать. Но ему мешал Антон, который запрещал устраиваться на какие-то «рабские» вакансии, где нужно было драить полы или таскать коробки, где платили «мало». Для богатого человека «мало» — это средняя зарплата. По этому поводу он устраивал скандалы. Спорить с ним было невыносимо. Порой ругань заканчивалась горячим сексом, к которому Арсений успел прикипеть душой и членом, порой актом подчинения, когда Антон смирялся, переставал возмущаться, двигаться, чуть ли дышать не переставал, и становился до того пластичным и послушным, что с ним можно было делать любое извращение из вкладки БДСМ (но он не делал). Порой, конечно, сам Арсений перегорал спорить и прогибался.       — Ты не там ищешь, — сказал Антон как-то после ужина, когда Арсений сказал про завтрашнее собеседование.       — И где же мне надо искать?       — Вот.       С самодовольством в голосе Антон протянул телефон с набором людей в разные театры. На обоснованные слова о том, что у Арсения неидеальный язык, мало знаний по культуре этой страны и не получится занять сразу нормально оплачиваемую должность, Антон вольготно, как само собой разумеющееся ответил:       — Не попробуешь — не попробуешь. Если у тебя есть возможности заниматься любимым делом, то зачем его от себя отгонять? Язык подтянешь, культуру узнаешь, опыт получишь, а деньги пока есть. Я у тебя есть, на забывай, хороший мой.       И Арсений выпал. Выпал в прошлое, когда подобным образом говорил младшим сёстрам, когда, отучившись на инженерном, послал эту профессию и пошёл обучаться в театральный, когда много работал и пытался, лишь бы добиться хоть какого-нибудь места на сцене. И добился, и был рад выступать, был рад исполнению мечты, транслировал это сёстрам, вселяя им уверенность в том, что нужно не бояться идти за мечтой и пользоваться любым попавшимся под руку шансом. Ведь иногда шанс может принести удачу.       А теперь он закопался в себе, в страхах и неуверенности, надумал себе запретов и на самом деле даже не смотрел в когда-то горячо любимую сферу. «Не попробуешь — не попробуешь», иронично, но именно это он сказал Алёне, когда она пожелала заниматься балетом, но испугалась, что слишком выросла из этого, была слабой физически, что это будет в никуда потраченные деньги и время. А потом после этих слов она начала заниматься и сиять.       Антон своим словам значения особого не придавал, просто сказал, как часто просто говорил, и пошёл дальше возиться в телефоне, что-то высматривать и тыкать. Не прошло и трёх минут, как он показал Арсению экран с кучей графиков и денежных значений — свой инвестиционный портфель, потом сидел и рассказывал про компании, про то, почему и куда вкладывает. Говорил он уверенно, точно тема финансов была для него элементарной. При этом он не хвалился, а просто демонстрировал, что сбережения у него есть, он их не будет тратить, а даже попробует на них подзаработать, и всё с одним простым посылом — не думай о деньгах хоть немножко, подумай в первую очередь о себе.       Арсений понимал, что если он поведётся на эти уговоры, то не просто прогнётся, а натурально станет от него зависеть. Они состояли и так в очень неравноправных отношениях: в обратной ситуации, когда по расчёту выходил альфа, а омега его обеспечивал. Это сильно било по гордости, воспитанного в противоположном ключе Арсения. К тому же брак. Брак, о котором его не спросили, но на который он согласился.       Только вот ночью, переосмыслив всё последнее время, Арсений осознал в Антоне не просто своего хозяина, а человека, без которого жизнь уже будет странной и неполной. Каким-то таким навязчивым образом, тот въелся в подкорку, обвил собой, как корнями крепко, подсадил на свои капризы, на себя, на свой странный покладисто-взрывной характер, на близость, на секс, которого похожего ни с кем не было. Антон отличался от всего, кого Арсений знал до этого. Он раздражал и вызывал яркие эмоции, но его всё равно хотелось утешить и приголубить, когда он смотрел чуть более сиротливо или улыбался, или смеялся.       К быту это создание было совершенно неприспособленным. Арсений поел несколько раз приготовленный им завтрак и стал просыпаться нарочно раньше, чтобы приготовить им двоим что-то съедобное. Убирался он тоже сам, матери помогал. Стирку запускал. Быт Антона толком не поменялся, только теперь с ним не носились, как с королевой, но своих королевишных замашек он от этого не потерял. А Арсений как будто стал псом, посаженным на цепь — выполнял его капризы; в меру (большую часть), но выполнял, пропадая в Антоне так самозабвенно, что самому становилось страшно.       Любил ли он? Возможно. Он запутался окончательно в своих чувствах.       Жизнь постепенно налаживалась. Отец почти доучил до нормального уровня язык и теперь работал по профессии — она у него была инженерной. Мама следила за домом, а Полина полностью ушла в политику, присоединилась к каким-то организациям, волонтёрила, много выступала и вела активную страницу в социальных сетях. Арсений запрещал ей рассказывать о семье, в которую он попал, упоминать Антона и в целом себя. Она бесилась с этого, тоже устраивала скандалы, говорила, что эта информация пойдёт на благое дело, что людям надо знать правду.       Полина с Антоном собачились в основном на кухне. Это было до того громко, что у Арсения трещало в ушах, а родители морщились и пытались сделать погромче телевизор, но и это не помогало. У них был схожий характер. Две бомбы, подрывающие предметы вокруг себя в ближайших пяти метрах. Какой-никакой давящий авторитет на сестру, заставляющий её успокоиться, имел только Арсений, как старший брат, и немного отец, но он от всех событий совсем размяк и не собирался с ней спорить. Антона же заткнуть мог только Арсений. И заканчивать их споры всегда требовалось именно ему.       Перед сном после очередной ссоры с Полиной, Антон недовольно укутался в одеяло и хмуро пролистывал ленту социальной сети. Арсений заимел привычку успокаивать его и выводить из кокона, поэтому прилёг рядом, пободался носом о щёку и мурлыкнул на ухо прекратить дуться.       — Твоя сестра невыносима, — сказал Антон капризно, повернувшись к нему лицом.       — От неё я слышу «твой парень невыносим». И вы оба правы. Не злись на неё. Полина потеряла многих близких на войне, и теперь не любит всех собак. К тому же вы так с ней похожи. Две противоположности обычно притягиваются, а вот похожие — отталкиваются. Законы физики и с людьми часто срабатывают.       — Если ты это не перенесёшь в пошлый прикол, то зачем вообще такое сравнение? — фыркнул, теплея Антон.       — Что такое потенциометр? Это прибор, показывающий потенцию в метрах.       — Арс…       — Тело, погруженное в жидкость, начинает материться, если жидкость холодная.       — Я не про такие приколы.       — Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление.       — М…       — «Люблю омег в теле, чтоб жопа была хорошая и было, за что потрогать», — Антон удивлённо приподнял брови, а Арсений невозмутимо продолжил: — «Господин Ньютон, мы не можем такое записать». «Чёртовы вы ханжи! Ну пишите тогда, чем больше масса, тем больше сила притяжения».       Антон фыркнул.       — Если два дебила — это сила. Значит один из них — масса, а второй ускорение.       — А третий Арсений. И много у тебя ещё шуточек таких?       — Отец физикой бредил, и я ей долгое время занимался. В универе проходили. Что-то запомнилось.       — А более пошлых шуток нет?       Более пошлых шуток Арсений не вспомнил, но настроение Антона, желающего закончить скверный вечер каким-нибудь механическим тёплым сексом, уловил, поэтому поставил его на четвереньки и, едва ли раздевшись, так, приспустив с себя и с него мешающуюся одежду, выебал. Антон громко стонливо выдыхал на каждом толчке, хвост поднимал высоко, так что порой он щекотал Арсению шею. Презервативы он не любил использовать, шипел на них и, как оказалось, не просто так — у него была на них аллергия. А ещё она была на рис, на пыль, на некоторые цветущие деревья, на многие лекарства, на укусы насекомых, особенно ос, на холод, на плохую воду и душистые химические средства. Питаться ему нужно было обязательно разнообразно, особенно фруктами, потому что на них у него тоже могла быстро развиться пищевая аллергия, особенно на яблоки и мандарины. Ещё у него часто болела спина, поэтому он временами, когда не ленился, занимался йогой. Арсений пару раз закидывал его ноги на плечи, сгибались они без всяких проблем и болей, только ступни норовили ударить не то по уху, не то по затылку.       Антон с детства много болел. Не простудами, а непонятными болями. То живот у него страдал, то кости ломило, то голова раскалывалась, то лёгкие с трудом качали кислород. Он с младенчества был приучен к клиникам, анализам и всему идеальному, потому что иначе у него начинались боли. А когда ему было больно, он становился во много раз несноснее. Арсений старался сохранять необходимый ему уровень комфорта, хотя понимал, что делал это не так хорошо, как Илья, но Антон не жаловался. Антон любил.       Перед самым сном Антон, свернувшись рядом с грудью Арсения и обняв его всеми конечностями, сказал:       — Ты только не переживай сильно, пожалуйста. Твоя сестра, Алёна, она жива, но находится не в самых лучших условиях. Она тоже попала в семью. К кому-то из шпицов. У них она очень большая. Имя тебе ничего не даст, но… Илья пытается договориться, чтобы её отпустили.       — Насколько там плохо? — с замершим сердцем спросил Арсений.       — Ну… Я не хочу об этом говорить, но мне передавали не самую лучшую информацию. В основном её… м, с ней занимаются сексом. Она же омега. Но секс не особо добровольный с её стороны. Как я понял.       — Её бьют?       — Бывает. Не думай о плохом. Илья пытается что-то сделать, как-то договориться. У него уже есть продвижки. Просто хотел поделиться, что она жива.       — Когда ты об этом узнал?       — М… Не сердись, хорошо? Ещё до перелёта. Найти её было не так сложно. Но пёс, к которому она попала, несговорчивый. Мы не стали тебе говорить, чтобы ты спокойно улетел. Там бы ты всё равно помочь ей не смог.       Выдать больше информации, хотя бы фамилию шпица, к которому она попала, Антон отказался. Он неоднократно извинился, что сообщил такие печальные новости перед сном, сразу после секса. Во время ссоры с Полиной он неоднократно думал сказать об этом, но не хотел вываливать такую информацию при всех в порыве агрессии. Арсений на него не злился, он постепенно утрачивал эту способность. Все его недовольные эмоции по отношению к Антону становились поверхностными.       Утром Арсений поделился полученной новостью с сестрой, а потом и с родителями, но строго настрого запретил допрашивать дальше Антона — тот ещё мирно спал в их спальне. Пока они готовили завтрак, обсуждали, насколько возможным будет вывести сестру и просто тихонечко радовались, что она жива.       — А ведь у нас есть такие же династии среди кошек. Львы, например, сиамские, мейн-куны. Британцы и персы вроде ещё. Барсы, кстати. Насколько я знаю, многие из них ещё каким-то образом не попали под ошейник. Связи и деньги, видимо.       — Связи и деньги, — зевая, подтвердил Антон реплику Полины. Он только вошёл на кухню, клюнул Арсения в щёку и налил себе чистой воды из фильтра. — Некоторым особо несогласным не повезло больше, их отправили в лагеря и отжали весь бизнес, но более сговорчивых оставили. Даже в полиции, прокуратуре, судах ещё есть коты, просто их задвинули поглубже и на людях они ради приличия носят ошейники. Да и во власти есть несколько кошек.       — О чём ты? Нет там никого, сплошные люди да собаки, — возмутилась Полина.       Антон покачал головой.       — На фасаде — да. За ним — нет. Много стало браков по расчёту. Кошки идут на него, чтобы сохранить свой бизнес, а собаки, чтобы расширить сферы влияния. Не забывай, что до войны они всё равно находились в одном и том же обществе и по одну сторону баррикад. Некоторые дружеские или любовные отношения по-прежнему сохранены.       — Любовные отношения между оборотней из династий разного вида? Ты смеёшься?       — Нет, — невозмутимо ответил Антон, медленно обернувшись к ней. Он осушил половину бокала и спокойно продолжил: — Династии вступают в брак только со своими сородичами. Это правда. Им нужно продлевать свой род, поэтому там сплошь и рядом договорные браки. Но это не значит, что они живут сугубо вместе по-семейному. Многие изменяют своим мужьям и жёнам, не чураясь и противоположного вида. У кого-то даже есть незаконнорожденные дети. Они зачастую воспитываются за границей или дома под тайной максимальной секретности. Как будто бы это не их дети, а дети их прислуги.       — Вам нормально так жить?       — Нормально, — пожал плечами Антон. — Если бы Арс не хотел уехать к вам, мы бы спокойно продолжали жить у Ильи без разводов и всего прочего. В свет я не выхожу почти никогда, поэтому внимания ко мне не приковано, и даже родись у меня незаконнорожденные котята, об этом никто бы, кроме родственников, не узнал. И росли бы они вместе с детьми от Ильи. Он им бы и школу мог хорошую сделать потом, и в остальном обеспечил. Я свою функцию выполнил, детей ему родил. Мало, конечно, но и этого хватит.       Арсений к подобным тезисам успел привыкнуть. Мировоззрение оборотней из именитых династий он понял ещё в момент обсуждения развода. Теперь же никакой шокирующей информации он не слышал, только немного новой. Он не думал, что кошки и собаки, при всей своей вражде, закулисьем дружат и любят друг друга. Ему казалось это каким-то выдуманным сценарием для фильмов и сплетен, но по уверенности и спокойствию Антона выходило, что так оно и было.       Полина же возмущалась и называла такой уклад жизни ужасной. У Полины была ярко выраженная жизненная позиция и поставленный для дебатов голос. Она была за правду, мир, за всё хорошее и против всего плохого, и так выходило, что мир у неё получался чёрно-белым. Арсений к ней в дела и мысли не лез, прекрасно понимая, что взрослая сестрёнка сама справится с тем, как правильно ей думать и делать. Ей было уже не шестнадцать и тем более не семь, чтобы читать ей сентенции и гладить по головке.       Через неделю Арсений полностью устроился в театр. Пока только на персонажа массовки, но ему требовалось много двигаться, а в одной сцене петь со всеми — занимательный долгожданный старт. Репетиции поглотили его и отодвинули неприятную реальность, где сестра находилась в заложниках у похотливого шпица, а родная любимая страна разрушалась под новой тиранией.       В один из дней, за завтраком, Антон вёл себя нервно и постоянно заглядывал в телефон.       — Почему её нет? — не понимал он. Хвост при этом махался за его спиной во все стороны. Он сидел за столом, утренняя запеканка уже стояла перед ним, но он и не думал смотреть на неё или начинать трапезу.       — Ты так хочешь провести течку? — уточнил негромко Арсений. В их семье эструс было не совсем принято обсуждать так, вслух. Всё же, это казалось личным. Но Антону эта тема личной не казалась. Он бросил на него нервно недовольный взгляд и таким же натянутым голосом возмутился:       — Она должна быть. Уже срок подошёл. Три месяца.       — Эструс может варьироваться до недели, порой двух. Это нормально, — сказала Полина. — К тому же у тебя был переезд, это стресс для организма. И новый альфа. Вообще на месяц может ускакать.       — Какой к чёрту стресс? У меня течка всегда идёт через девяносто один день. Сегодня девяносто второй. А её нет.       — Всего день разницы.       — Его не должно быть! Она всегда идёт срок в срок.       — Ну так уж и всегда, — скептично протянула сестра. — У всех мне знакомых омег она часто приходит на пару дней позже или раньше. Это нормально. Не по календарю же она работает.       Антон фырчал, пока прожигал её ненавистным взглядом, хвост бился уже о ножки стула. Для Арсения его внешний вид был явным свидетельством того, что он не просто капризничал, но на самом деле волновался и злился.       — По календарю. Девяносто один день. С самого детства. С шести лет. И с тех пор ни разу ещё не отклонялась ни на день. Начинается через девяносто один день и длится три дня. Четвёртый отходной.       — Со скольки лет?!       Как и вся семья, Полина была удивлена таким началом течки. Обычно первый эструс у омеги случался в возрасте от двенадцати до семнадцати лет, редко когда проходил чуть раньше или позже.       — С шести, — как глупенькой, ответил Антон. — Что бы ни случалось, течка у меня приходит всегда вовремя. А уже девяносто второй день, а её нет!       — Может, ты залетел?       Полина предложила абсолютно банальную вещь, но судя по тому, как вытянулось лицо Антона, он об этом ни на секунду до этого не задумывался, потому ошарашенно приоткрыл рот, отложил от себя телефон и, прогрузившись, просиял. Схватился руками за свой плоский живот и стал гладить, как будто бы уже был полностью уверен, что в нём развиваются дети.       — Делать выводы из-за отклонения течки на один день — такое себе, — мягко попытался возразить Арсений.       — Купи тест. Давай, что сидишь? Но это беременность. Я не чувствую себя плохо, значит ничем не заболел. А раз течка не пришла, значит это оно. Но купи, раз не веришь. Я тоже хочу это увидеть.       — Ты так хочешь от меня детей?       Он быстро-довольно закивал и в очередной раз с нежностью посмотрел на свой живот, и стал гладить его через розовую домашнюю толстовку.       — Ты же любишь детей. А это будут твои котята. Классно же.       — А если щенки? — спросила мама Арсения. — У вас же смешение видов, могут и щенки появиться.       — Котята.       — Могут родиться только щенки. Без котят, — сказала Полина.       — Тогда ещё раз можно попробовать.       Полина, да и мама, хотели возразить ему и спросить, что же он будет делать с ненужными щенками, но Арсений привлёк их внимание своим коротким жестом выставленной ладони и наклоном головы, потом встал и оповестил всех, что уходит в аптеку.       Вернулся он через пятнадцать минут, к тому времени Антон съел весь завтрак, угостился сладким чаем, печеньем, фруктами и без устали искал в ближайших магазинах детские вещи, игрушки, манежи, а ещё успел записаться к врачу на общий приём. С врачами в этой стране было немного похуже, ближайшая запись была только через пять дней и ехать нужно было далеко. Благо, машину он уже купил.       — Прививки сделать, наверное, надо будет. Проверить кровь, витаминки пропить, все дела.       Не успел Арсений протянул Антону купленный тест, как тот схватил его и пританцовывающей походкой пошёл в ванную. Арсений сел за стол и приступил наконец к остывшему завтраку.       — Ты хочешь детей? От него? Я до сих пор не понимаю ваших отношений, — сказала Полина.       — Я и сам их не понимаю.       — Дети в такое непростое время, — сказал его отец, качнув головой. — Когда между вами чёрти что творится. К тому же если он забросил первый помёт, какова вероятность, что не забросит второй?       — Ну мальчика нашего он любит, не должен. Да и как будто он очень хочет от него детишек, так что не должен. Но всё равно, заводить потомство сейчас. Хотя ему-то что, у него нет никаких проблем с деньгами и за свою жизнь он не боится, — сказала уже мама. — Арсюш, вам бы разобраться в ваших отношениях.       — Да я уже привязался к нему, — пожал плечами Арсений и посмотрел в сторону арки. Антон уже вышел из туалета и довольный шёл к ним. А потом дал в руки тест с двумя полосками и приблизительным сроком — восемьдесят дней. То есть, вполне вероятно, что залетел он во время прошлой течки. Антон был непомерно счастлив, он уже сделал фотографию и отослал её, казалось, всем, кому только мог. Родственникам и бывшему мужу. А потом долго разговаривал с мамой по телефону.       Арсений смотрел на тест не моргая. Антон закончил разговаривать, подошёл к нему со спины, крепко обнял и закопался носом в тёмную макушку.       — Не думал, что новость о материнстве может сделать тебя таким счастливым.       — Прошлые роды прошли у меня плохо, и сколько бы течек я не проводил с мужем, всё никак не мог залететь. А с тобой вышло с первой течки! Ну как мне не радоваться? Значит ты мне подходишь, так даже организм говорит!       Все последующие дни Антон был непомерно ласкуч. Как будто бы наступили те первые дни после течки. Арсений не отталкивал его, исполнял его прихоти, возил по врачам и постепенно принимал мысль о своём отцовстве. Живот рос неохотно, зато, приложив к нему ухо, можно было почувствовать лёгкие толкушки малышей. На узи вид детей определить нельзя было, малыши лежали очень плотно друг к другу. Их было трое — стандартное количество. По общим наблюдениям развивались они хорошо, беспроблемно. У Антона осложнений из-за беременности было немного, в основном он жаловался только на ухудшенную подвижность и постоянное желание есть, а ещё фырчал из-за запрета на сигареты. Иногда у него ломило кости, но к этому он за всю жизнь успел привыкнуть. Новость о том, что скоро у него родятся котята, сильно его воодушевляла. Он чаще стал бывать в животном облике и наотрез отказался рожать в больнице. Акушера забронировали на выезд домой. Рожать Антон собирался собакой — такие рекомендации ему давали почти все его врачи, хотя обычно омегам рекомендовалось делать это в человеческом облике. Так роды проходили с наименьшим дискомфортом, если речь касалась щенят или котят. У других видов, особенно крупных, рекомендации могли отличаться. На свет дети всегда появлялись исключительно в животном облике.       На седьмой месяц, когда до родов оставался всего один и приблизительная дата родов стояла в календаре как Антона, так и нескольких его врачей, у Ильи получилось (подарок мужу на день рождения деток) вызволить Алёну. Она где-то неделю пожила у него дома, адаптируясь и отходя от пережитого стресса, а потом прилетела к ним.       Выглядела Алёна как затравленная, повидавшая много боли девушка, которая очень хотела просто лечь и разрыдаться в подушку в окружении близких. Но она всё равно стояла, держалась, улыбалась, обнималась. Бывшего мужа Антона называла превосходным и чутким человеком, на что фыркал не только Антон, но и Полина. Она особо не распространялась о том, что пережила во время вынужденного служения в доме шпицов. Поделилась абстрактной историей, как её оттеснили в сторону, когда они пытались перейти границу, как увезли в неопределённом направлении, гоняли из места в место, порой «обращались неласково», как над ней надругались несколько раз приглядывающище за ней офицеры — или кто они там были, она понятия не имела, — как её разместили наконец в лагерь, где у неё был вольер с ещё несколькими кошками. Потом её купили, сначала всё шло хорошо и спокойно, она подружилась с остальной прислугой — штат в ней в основном состоял из принудительно заключённых кошек (оставшиеся люди и собаки смотрели на всех новеньких волком, и не из-за страха, а из-за ушедших ради их найма старых коллег), но затем глава дома стал проявлять к ней много внимания, его жена устраивала истерики, закатывала такие скандалы, что дети прибегали посмотреть что к чему. Но её всё равно не передавали другой семье, а сам глава семейства всё же начал ей пользоваться в сексуальном плане. Обращался он с ней по-разному, то любовно, как со своей королевой, то грубо, как с нищенкой, грязной рабыней. На этих эмоциональных качелях она была где-то пять месяцев.       Дома Полина ни на шаг от неё не отходила, водила её к психологам и просто по разным местам — дышать воздухом, кушать мороженое, отдыхать. От её железной опеки Алёне сначала было хорошо, потом она от неё устала, и пришла по привычке жаловаться на сестру Арсению. Ему же по секрету рассказала, что продолжала общаться с Ильёй. Тот звал её погостить на время обратно, говорил, что по ней соскучились дети, к которым она успела прикипеть, а они к ней (потому что она похожа на Арсения, с их слов). Она чувствовала его след в их воспитании, и ей, как брату, было грустно от того, что они были брошены на произвол судьбы обоими родителями.       — Они мне рассказали, почему не играют с игрушками, — поделилась тихо Алёна. — Сказали, что мама много кричала на них, когда они что-то грызли или случайно ломали. Они их тогда перестали совсем трогать, чтобы больше не вызывать её гнева.       — Я не удивлюсь, если он прямым текстом сказал им не трогать игрушки и забыл об этом. Как они там? Читают?       — Очень много! — широко улыбнулась Алёна. — Они начали брать книги из папиной библиотеки. Но книги там для них менее интересные. Что семилетнему ребёнку делать с тяжёлой классикой, где поднимается вопрос о нищите, праву человека на убийство и его душевных терзаниях. Или с профильной литературой по праву и экономике? Я посоветовала им книжки про приключения, детские стихотворения, всё такое. То, что ты нам в детстве читал.       К Алёне Антон относился равнодушно. И это было обоюдно. Алёна пыталась вновь обрести себя и встать на ноги, часто общалась с Ильёй и детьми по видеосвязи, пока Полина не видела; помогала родителям, много с ними разговаривала. С одной стороны она хотела найти работу, чтобы отвлечься и помочь семье финансово, но с другой стороны Илья всё настойчивее звал её к себе.       А Арсений помнил о слабости младшей сестрёнки постоянно завязывать неудачные отношения, влюбляясь по уши в человека, которого она видит первый или второй раз в жизни. Но Илью он кое-как знал сам, по Антону знал, по себе, и видел в нём человека, пусть и не высоко духовного, но и неплохого. Такой мог полюбить, мог не обижать и мог заботиться. Об Антоне он заботился много, несмотря на постоянные молнии, которые вокруг них летали. Поэтому выбор сестры он молча одобрил. К тому же его радовало, что милейшие Май и Лука всё же получат нормальное детство (в воспитательных навыках сестры он не сомневался), заботливую маму и, возможно, любящих родителей.       — У Луки дикция плохая, его бы к логопеду записать, но Илья не хочет этим заниматься, — сказала Алёна как-то.       — Почему?       — Меня зовёт, чтобы я этим занялась.       Манипулятивностью в своём желании чего-то добиться, а именно любимого человека, Илья не отличался от Антона, для которого была цель и не существовало никаких преград. Все грязные, аморальные способы, игра на чувствах и склонение к грехам, в общепринятом смысле, становились их верными соратниками. Они готовы были мир положить перед ногами возлюбленного, лишь бы тот был рядом с ними.       Арсений в капкан попал окончательно. Он не мог отвязаться от Антона и по-настоящему стал воспринимать его своим мужем, ждать детей с таким рвением, как будто бы давно мечтал стать отцом и чтобы именно этот омега ему их родил.       Одна лишь Полина возмущалась на оба случая. Когда она узнала наконец про удалённый роман Ильи с Алёной, она рвала и метала. А вот Антон не удивился, хотя тоже впервые об этом слышал. Он только дал пару наставлений о том, как нужно вести себя с Ильёй, и какие с ним могут возникнуть проблемы. Очень так просто, на опыте. Потому что бывшего знал с детства, и знал досконально.       И Алёна уехала. Полина называла эту выходку глупостью и самым бредовым выбором, который только можно сделать — вернуться в родную страну, где на неё и её вид устраивали гонения, к мужчине, который не имел никаких высоких моралей за душой и из-за денег не гнушался истребить весь её вид. Но Алёна была Алёной, и это её нисколько не тревожило. Илью она уже любила и готова была защищать все его решения и его позицию, как будто это было её собственное мнение. К тому же она часто акцентировала внимание на детей, которые «ни в чём не виноваты», и которым она хотела стать хорошей мамой.       От стремительной любви и разборами отношений между сёстрами Арсений дистанцировался. Мелкие лет с девятнадцати всё делали без его участия. Он влезал только в крайнем случае, который не наступал и не планировался. Личного желания в Арсении тоже не имелось, потому что у него были и свои дела — он ворковал с Антоном.       В доме обустроили детскую комнату. Купили мебель, игрушки, большие и маленькие, покрасили стены, поставили шкаф с книжками. Телевизор Антон ставить запретил, потому что не хотел, чтобы дети целыми днями смотрели «глупые» мультики или, «не дай боже», новости.       Новорождённые детишки и так бы не смогли это делать, но планы у него шли на многие года вперёд. Он уже распределил их в секции, выбрал подходящий детский садик и школу. Хотя над садиком он ещё думал, потому что не хотел отпускать малышей от себя на такое длительное время. А Арсений просто плыл за ним по течению, подгребал куда говорили и искренне со всем соглашался. Он чаровался мужем и падал в его зелёные проникновенные глаза, как в омут, с головой и кончиком хвоста, выныривая только на репетиции и короткие прогулки с мамой до магазина.       — Знаешь, что я хочу? — спросил Антон, замерев в детской, где планировал рожать. Живот уже тянул, а акушер стоял на кухне с родителями Арсения, пил чай, говорил о погоде.       — Что ты хочешь?       — Чтобы когда я отошёл от родов, ты меня хорошенько выебал.       — Тош…       — Нет, ты не понял. Не просто вот как ты любишь, ласково, лишь бы кончить не сразу, но хорошо, а вот… Ну вот, чтобы прям вау.       — С грубостью и приказами?       — Да, — поплыл Антон в улыбку.       — Не смотри на меня так, а то сейчас возьму.       — Сейчас не надо, — помотал головой он, совсем как ребёнок. — Сейчас мне родить надо. А потом можно. Но через пару дней. Или через три. Через три дня мне сказали, что всё уже затянется и можно будет заниматься сексом спокойно.       — Ладно.       — Только чтобы «вау», понял?       — Да.       — И много раз.       — Ага.       — И к стенке чтобы прижал, когда я ещё не хочу, и тогда уже.       — Понял.       — А потом можешь присмирить и как хочешь.       — Так и будет.       — Так сделаешь?       — Сделаю. Только прекрати об этом так невинно говорить. У меня встаёт.       — Ебать меня сейчас не надо. Но в рот, думаю, можно.       В рот не вышло, потому что пришёл акушер и стал спрашивать про самочувствие. Арсений вовремя ретировался на кухню и выпил пол-литра воды. В своём приказном тоне Антон становился очень для него возбуждающим, и тот это знал — активно использовал. Обсуждать секс он любил. И говорить о том, как хочет. И чем грязнее это звучало, тем сильнее Арсений его хотел. На всех поверхностях, в любых местах, с любой скоростью, глубиной и болевым порогом. Антону нравилось порой подчиняться. Прям подчиняться. Без ролевой модели в наказания и послушного мальчика, а именно что подчиняться, как будто он был беспрекословным его рабом, но лишь на определённое время. На час или считанные минуты. Он становился таким кротким и послушным, что Арсений мог вертеть его словами, как угодно. Не касаясь. Антон становился в любые позы и выполнял любые действия, говорил всё, что думал и что ему позволяли говорить. Как собака высовывал язык и дрочил, как будто трахал, ему ногу, добиваясь обычных поглаживаний. В такие моменты в нём уничтожалась брезгливость, а любовь становилась абсолютной. И Арсений его любил тогда по-другому.       И возвышенно, как самого близкого человека, которому мог доверить любые мысли. Который нуждался в его заботе и поддержке.       И низко, как самое желанное тело на свете, в которое хотелось входить, пока хуй не сотрётся, выбивать из него стоны, прижимать к стене или полу, куда угодно, давить на него, чуть шлёпать, мять, покусывать, рычать в процессе. Хвост извивался змеёй, будто нарочно подставляясь тогда под собачью пасть. Когда Антон кусал его, Арсений был готов кончить сразу, без лишних фрикий, но он только сильнее вжимал его грудью в то, что под ним было, предположим пол, и драл его дальше на бешеной скорости, невзирая на опухший узел или напрочь испачканные смазкой тела и ломоту в мышцах.       Потому что Антоша был мальчиком для всего. Для нежной любви и для грязного секса, для трепетных ласк и громкой ругани. Антоша совмещал в себе абсолютно все состояния и характеры. И Арсений с него такого тёк, как будто впервые влюбившийся подросток. У него стояло, из залупы подтекало семя, в горле сохло, в руках чесалось. С ним хотелось сделать всё, что только может хотеться сделать с человеком. Убить его, лишить чувств, обрадовать и расстроить, ударить и заласкать, как никого и никогда.       Под конец Антон всегда возвращался в своё обычное улыбчивое состояние. Когда он был не в настроении, он не улыбался. Никогда не натягивал на себя улыбку, когда не чувствовал её. Поэтому всегда она была настоящей и лучезарной. Но только для своих. Вернее, только для него. Больше никому Антон так не улыбался, ни с кем так не разговаривал, никому не доверял себя хоть сколь-нибудь похоже. Антоша был собственником и до одури моногамным. Уходить от него надолго было нельзя — приревнует к столбу, к книге, к природе, ко всему подряд. И пусть ярких истерик он старался больше не закатывать, всё равно характер портился, голова дымилась, взгляд заострялся, и всё опять скатывалось либо к горячему сексу, либо к полному послушанию. И во все эти случаи Антон получал своё — внимание.       Во время родов он скулил. Арсений редко видел о-мужа в животном облике. Гладить золотистую голову Арсению нравилось. Шерсть была гладкой, шёлковой, очень приятной на ощупь. Но в остальном ему было нервозно. Антон скулил, изнывая от боли. Он рычал, дёргался, бил хвостом. Акушер помогал временами, контролировал выход новорождённых, редко самостоятельно тянул их на себя, едва сдавливая пальцами.       Все трое родились спустя час пятнадцать минут здоровыми и крепкими. Один альфа, две омеги. Один альфа и одна омега были котятами. Чёрные детёныши пантеры. Слепые, пищащие, дёргающие лапками и хвостиками. И один щенок. Шёрстка у него отливала медным, лапки были крошечными, розовыми, как и носик и пузико. Рядом с чёрными котятами он смотрелся очень вызывающе.       Арсению стало страшно сразу. Щенок ему понравился. Он хотел бы его воспитать. Это был мальчик омега. Здоровый, крепкий, размером с сестрёнку-омегу. Ему хотелось потянуть руку, погладить его, прижать к себе и не подпускать к нему Антона. Потому что он понимал, что будет дальшей.       Пока дети пили молоко, присосавшись к груди опы, Антон вылизывал себя, ни на что не обращая внимания.       — Очень хорошенькие детки, — говорил акушер. Худощавый мужчина средних лет в очках. — С такими, думаю, всё будет хорошо, но надо ещё подождать немного, понаблюдать.       — А нельзя… забрать у него ребёнка? — тихо спросил Арсений.       — Вы что, нет, категорически нет. Мама тогда может не принять его обратно.       — Пусть так, но его же можно выкормить искусственно?       — Арсений, о чём ты говоришь? — не понимала его мать. — Почему ты хочешь у него кого-то забрать?       Антон по-прежнему вылизывался, не обращая ни на кого внимания. Арсений ещё раз скосил глаза на щенка и поджал губы.       — Он его не примет.       — Подходить к недавно родившей омеге опасно, она может и остальных детей не принять, — с сомнением отозвался акушер. — Может, обойдётся всё?       Спустя две минуты, переключившись на вылизывание лап, Антон мордой передвинулся к животу и устроившимся там детям. Котят он облизывал. Ласково-интуитивно, по мордочкам, головкам и животикам. Потом наткнулся носом на щенка. Замер. Фыркнул. И стар рычать.       У Арсения остановилось сердце. Он сидел, не шевелясь, рядом с ним, у его головы. И видел, слышал это рычание слишком близко к себе. Каждая нотка натягивала струны нервов. Антон оскалился в открытую, рычание стало мощнее и злее, он пытался оградить от щенка котят.       — Без резких движений, — сказал акушер. — Он может его не тронуть. Просто бросит. Если пойдём забирать, то сразу перегрызёт, и на остальных может накинуться.       Но Арсений вспоминал, что прошлого своего щенка-омегу Антон перегрыз и кинул об стену, и не верил, что он этого просто так оставит, пусть он и был от любимого человека. Потому что отвращение к своему виду было у него слишком явным. Альф-щенков он едва ли перетерпел, а уж с омегой мириться не будет. Щенка можно было только попытаться ловко спасти, отделавшись кровавыми укусами, и отдать в приют, в другую семью, которая о нём позаботится. Той же самой Алёне, например. Но Антон рычал, очень низко склонившись над щенком, так что к нему никак нельзя было подойти.       — Почему вы не забрали у него щенка сразу? — спросила Полина.       Все чужие стояли в дверях и тихо подглядывали. Находиться рядом мог только Арсений, но ему тоже лучше было не двигаться без лишней на то необходимости. Первые минуты, порой до часа, самые нервные для организма родившей омеги. Они терпели только близкие запахи, и пока не были уверены, что потомство у них в целости и сохранности, и там нет никого «лишнего», не расслаблялись. Акушеры всегда покидали такую омегу, отходя метров на три-пять, в зависимости вида и степени агрессивности омеги. Антон был очень агрессивной омегой, поэтому к нему близко подходить было ни в коем случае нельзя. Когда он пару раз подходил поближе, чтобы помочь котятам и щенку выйти, он действовал максимально осторожно и сразу же отходил на доступное расстояние.       — Это невозможно. Если унести у омеги вещь, которая ею пахнет, то она бросит всё и побежит за ней, даже если это всего лишь полотенце или мертворожденный. Малышей, даже если они ей не нужны, оставляют рядом с матерью хотя бы на первое время, на первый час, а потом уже отнимают и передают в приют.       — Но он же его не загрызёт?       Ещё через минуту рычания, во время которой слепой щенок скулил и двигал лапками в сторону, как будто был пингвинчиком, который учился плавать, Антон зарычал особенно громко и всё-таки дёрнулся к слабому маленькому тельцу. Арсений тоже дёрнулся, на чистых инстинктах, попытался отнять у него щенка из пасти, пока тот ещё был жив, пищал от боли, но вертелся живым существом. Собачья пасть цапнула и его. Не предплечье и ладонях остались следы от проколов острых клыков и полилась кровь. Кровь Арсения смешивалась с кровью придушенного щенка. Антон клубком скрутился вокруг оставшихся котят и никого к себе не подпускал, продолжая вылизываться.       А тельце на руках Арсения уже не дышало и не двигалось. Щенок был мёртв.       Зрители в дверях охали и шептали всякое, акушер уже записывал в планшет информацию о родах и подготавливал перевозку для трупа. Полина вовсе покинула комнату — ей было сложно с таким смириться.       Через полчаса акушер понял, что можно. Осторожно подошёл к Арсению, забрал щенка, бросил внимательный взгляд на котят, кивнул себе, пожелал каких-то напутственных слов, сказав особо не расстраиваться, и ушёл. Арсений какое-то время посидел с Антоном. Он гладил его по голове, спине и крупу, целовал в морду, трепал за ушами. Ему разрешалось потрогать и котят. Одного, альфу, Антон за шкирку подтянул и бросил к нему на распахнутую ладонь. Он выглядел довольно, был горд собой и котёнка считал своим главным достижением, можно сказать — трофеем. Арсений гладил их маленькие тела одним лишь пальцем. Шёрстка у них была мягкая, угольная, здоровая. Дышали они равномерно, выглядели хорошо, и он их сразу полюбил, посчитал своими детьми. Но в сердце всё равно истекала кровью дыра после смерти щенка. Антон даже руки ему вылизывал, пытаясь привести в чувства, обратить на себя внимание. Арсений знал, что нужно отвечать. Что если проигнорировать сейчас, то омега посчитает, что её потомство не нужно, и потом всё-таки откажется от него или тоже придушит. Нечасто, но такое случалось. Особенно у агрессивных омег. Поэтому он улыбался сквозь боль, ворковал и гладил их, и обнимал Антона. Крепко-крепко за шею, на ухо шепча ему всякие милые глупости и благодаря за всё на свете.       Потом он вышел, чтобы дать время отдохнуть в одиночестве. Антон очень ценил своё личное пространство, и когда он не хотел лишнего существа рядом, даже любимого, он начинал вести себя по-другому, не рычать, но доля агрессии в нём просыпалась. Тем более на всплеске гормонов. С родителями Антона Арсений не переписывался, но его собственные родители уже обо всём доложили Алёне, а Алёна — Илье. От Ильи информация дошла и до его родителей, поэтому они стали спрашивать все данные: пол, тип, возраст, «как Антоша?», просили фотографию. Арсений её сделал. Удивительно, но эти механические действия немного облегчили ему осмысление, что одного из детей у него больше нет.       — Что не так с твоим омегой? — возмущалась Полина. — Зачем убивать? Он же мог просто отказаться от него.       В своём возмущении она всё равно хотела быть доброй заботливой сестрой, поэтому параллельно вытирала ему раны ваткой с антисептиком и клеила на особо сильные пластыри.       — Не осуждай его за это. Не поможет. Он бы его в любом случае убил. Я это изначально знал. Илья мне сразу так сказал.       — Но почему?! Он же пахнет им самим и тобой. Это же ваш ребёнок. От желанного брака!       — У Антона слишком много проблем со здоровьем. С психикой тоже не всё ладно. Такой вот он искалеченный. Этот ребёнок для него чужой. Он его убил. Такое бывает, Поль.       — Я вас не понимаю! Алёна живёт с человеком, который её брата на электрический ошейник посадил, и её тоже, его стараниями, у тебя муж ненормальный, на родных детей кидается! Неужели вы нормального выбрать никого не могли?       — То, что нормальное и здоровое, не всегда является таковым. И что же, другим людям прекратить от этого существовать? Алёна пережила достаточно, чтобы тоже стать, как ты говоришь, ненормальной. И мне Антон дорог. Таким, какой он есть. Я знаю, что этих детей он не тронет и будет их любит так же сильно, как меня. А про щенка легче забыть. Лишний раз напоминать об этом, тревожить нервы и мне, и ему.       — Я вас не понимаю, — стонала Полина.       Полина всегда такой была, сколько Арсений себя помнил. За всё хорошее и против всего плохого. Не могла пройти мимо несправедливости, вступалась за омег на улицах, если к ним приставали; помогала всем своим знакомым и даже незнакомым. И искренне возмущалась от непонимания, почему некоторые люди возвращались к супругу, который бил или ограничивал в чём-то, почему продолжали наступать на одни и те же грабли, выходя гулять с неблагополучной компанией, почему не помогали в ответ, не отплачивали добром на добро, а иногда подставляли её или отказывались помогать даже в малости. Сколько бы Полина не жила, она всё никак не могла понять, почему все люди поголовно — не хорошие. Почему они сами плохие или тянутся к плохому. «Хорошее» и «плохое» для неё были максимально обострённые понятия. Хороший человек не обидит, не накричит, всегда поможет, никогда не бросит и при необходимости решит любой вопрос ротиком (притом на вменяемой интонации), а не рукоприкладством. Хороший человек никогда не злился или умел признавать свои ошибки. Хороший человек набирал столько пунктов, что становился несуществующим роботом, потому что таких идеальных людей Арсений ещё ни разу в жизни не встречал.       Когда Антон, находясь всё ещё в образе ретривера, протопал на кухню и сел перед его стулом, положил морду к нему на колени, Арсений искренне тепло улыбался ему и гладил. Правильного было не надо в тот момент. Он любил такого Антона. Любил и хотел сделать его счастливым, потому что сам бы от этого стал счастливым. Такая у него была любовь. В такую его силком затащили, а он и перестал сопротивляться. В такой он потонул, кажется, до конца своих дней.