Домашняя кошка

      Утром Арсений чувствовал себя странно. Он плавал в открытом море: мнимая свобода ярко улыбалась голубым небом с редкими белыми облаками, волны ласкали уши и тело, легко подбрасывая плот, на котором он распластался. В образе свободы катастрофа неизбежной смерти перевязывала глотку корабельной верёвкой. Ничего не мешало дышать полной грудью, но смысл дышать пропадал от жажды. От игр волн тошнота подходила к горлу. Глаза видели со всех сторон сплошное полотно. Повыше оно было голубее, а ниже — зеркальное, но такое же бесконечное на первый взгляд. Ледяная солёная вода, отсутствие скудного пропитания, холодные ночи и хищные рыбы — нарушители свободы в этом сне, когда нет людей и всего человеческого безобразия, этой глупости законов и заблуждений. Но и свободы жизни тоже нет.       Рядом было тепло. Казалось, это напекало солнце, но на самом деле, резко очнувшись от неприятного сна, Арсений обнаружил жавшегося к боку Антона. Он был доверчиво открыт, спал крепко, чуть приоткрыв пухлые губы, так что виднелись несомкнутые зубки, весьма маленькие, с заострёнными клыками. Золотистые в более тёплый русый отлив волосы растрепались по подушке, по его груди и свисали на лоб. Спящий не просто жался ближе, но и прижимал, порой крепко стискивая пальцы.       Пахло от него знакомо и почти желанно. Пахло, пожалуй, любовью, которую Арсений со странными чувствами созерцал со стороны, глядя через глаза, как через окна, способный только положить ладонь не стекло и ничего больше. Оконная рама была слитной, никаких ручек и дыр — идеальная изоляция.       Арсений попытался выпутаться из объятий, но его сжали только крепче. Антон пролепетал под нос нечто недовольное и боднулся ему о грудь носом. Такого очаровательного и полностью ему отданного омегу не получалось называть полным именем, наоборот, на язык лезли сплошные уменьшительно-ласкательные суффиксы и милые словечки.       — Я знаю, что ты спишь до полудня, но я привык вставать раньше. Дети в это время как раз просыпаются, — прохрипел Арсений накрыв спину Антона ладонью.       Антон явно проснулся, но первое время не собирался этого показывать, только защищающе сжался, слегка нахмурившись в своём мнимом сне. Его разрывала и радость и тоска — Арсений знал эти болезненные точки. Обращался на ты, как делал раньше только сильно забывшись от возбуждения, и упоминал детей, которые всегда маячили для омеги лишним грузом.       — Ты не собираешься ведь делать вид, что вчера ничего не произошло? Я так зол на мужа, что он истязал тебя током, — сказал наконец Антон, лаская его пальцами до самой шеи, где от ошейника остался лишь красный след, но по-прежнему красовались неровные чёрные цифры обличающей татуировки. Арсений не хотел думать о том, что ошейник придётся вернуть обратно, о плохом и хорошем он тоже старался не думать, а проблемы решать по мере их поступления.       — Он был зол на меня за твою измену, ничего удивительного. Я бы когтями наглеца разодрал.       — Ты? — усмехнулся Антон, приподнявшись на локтях. — Не верю. Ты вечно такой спокойный и сдержанный. Неужели разодрал бы? Правда?       — Порой я бываю по-глупому горяч.       Антон засмеялся. Запрокинул голову и лучисто засмеялся. Арсений в тот момент осознал, насколько заразителен чужой смех. Заразителен и привлекателен, потому что всё нутро, сопротивляясь от одиночества и необходимости решать все проблемы в одиночку, вдруг отчаянно стало рваться к нему. Не за помощью, толком непонятно зачем, но к нему тянуло, как к единственной светлой вещи на данный момент. Арсений оказался в сгибе шеи, губами коснулся оставленной вчера отметины, ключиц, вдохнул поглубже аромат нежности и поцеловал, едва касаясь кожи. Антон замер, смех прекратился. Скрываться у него на груди, как у родной матери, Арсению казалось до смертельного необходимым в тот момент. Каким бы сильным он ни был, но скоро всё должно было закончиться, разрешиться, и далеко не факт, что в хорошую сторону, поэтому он отчаянно рвался хоть к чему-нибудь прекрасному и тёплому.       — А всё же, по-моему, ты невероятен, — искренне сказал Антон, обнимая его в ответ и закапываясь носом в тёмные грубые волосы. — Разрешишь мне быть с тобой? Пожалуйста. Я не знаю, что у тебя на уме, боюсь тебе навязываться, да, но очень хочу быть с тобой рядом, понимаешь?       — Не понимаю. У тебя есть всё, и ты меняешь это всё на жалкого меня, по закону приравненного к… домашнему животному. Это глупо.       — Глупости ты говоришь, — как маленькому ответил Антон. — У меня никогда ничего не было. Ничего, что я бы хотел по-настоящему. Тебя хочу, и больше мне ничего не надо, понимаешь?       — Понять можно многое.       Антон стал бить его по плечу. Не больно, нарочито строя недовольную гримасу. Арсений простонал, извернулся, завалил его на кровать, оставил короткий поцелуй рядом с губами и пошёл в коридор. Он по-прежнему хотел проверить детей. Время было раннее, солнце едва выглядывало из-за деревьев. В детской было темно, но мальчики не спали. Они уронили все книжки на пол, одну из них Май прижимал к груди, сидевший рядом Лука обнимал свою мягкую игрушку пингвинчика. Арсений сел на край кровати.       — Вы спали хотя бы?       Мальчики быстро покивали.       — Хотите что-нибудь?       Замотали головами.       — Почему папа делал больно? — спросил Май.       Арсений интуитивно потрогал себя за шею.       — Папа переживал. Ему казалось, что так будет лучше.       — Мама плакала.       — Нечасто такое видели? Антон… Андреевич немного… разнервничался.       — Они часто так кричат.       — Вчера было громче, — сказал вдруг Лука.       — Чем обычно? — уточнил кротко Арсений. Мальчик кивнул. — Понимаете, сейчас… у ваших родителей сложный период. Надеюсь, он закончится благополучно. Вы сильно испугались? — ребята синхронно кивнули. — Спали, наверное, очень плохо. Давайте зубки почистим и я вам почитаю, хорошо?       — С тобой всё будет хорошо? Папа больше не будет бояться?       Арсений замялся.       — Не могу отвечать за вашего папу. Давайте не будем переживать раньше времени, хорошо? Сейчас же всё нормально. Пойдёмте. Пока будете чистить зубы, как раз подумаете, что хотите послушать.       От сказки мальчики отрубились быстро. Как и думал Арсений, спали они плохо, по их глазкам и сонным личикам это легко читалось. Во сне они жались друг к дружке и тихонечко сопели. Арсений погладил их по золотистым по юности головушкам и ещё тише покинул детскую.       В собственной комнате делать было нечего, поэтому пошёл к Антону. Омега как раз вышел из душа к тому моменту. Волосы он не мочил, только легонько ополоснулся прохладной водой. Кожа у него стала гусиной, соски сжались до маленьких точек, член с выбритым лобком сонливо висел, едва скрытый полотенцем. Антон не стеснялся, вытирался прям при Арсении и заволок его самого в душ.       — Как думаешь, у меня получится что-нибудь тебе приготовить на завтрак? — спросил он, пока на Арсения лилась вода в душевой кабинке. Очертания его вальяжно стоящего у ванны тела за тёмным стеклом размывались разводами от капель.       — Приготовить? Ты не шутишь сейчас?       — Всегда хотелось такого. Приготовить для кого-то завтрак. Но я не умею готовить. У нас всегда этим занимался нанятый персонал. Я однажды попробовал сделать яичницу, разбил яйца, весь ими испачкался и порезался. Меня родители к готовке больше не подпускали.       — Порезаться яйцами — это нужно уметь. Я не сомневаюсь, что какая-никакая пища у тебя получится, но давай не доводить Марину до нервного срыва и твоего мужа до белого каления. Приготовишь что-нибудь, когда мы останемся вдвоём.       — Тогда чем займёмся сейчас? Ты меня уже разбудил, я больше не засну. Илья спит ещё, наверное. С ним не поговорить. Может, хочешь утренний…       Арсений ступил на мягкий коврик и фыркнул, вытираясь большим чёрным полотенцем. Антон смотрел на него кокетливо озорливо, то и дело опуская глаза с глаз на член. Обмотавшись полотенцем по пояс, Арсений присел на бортик ванны.       — Ты омега, конечно, очень сексуальный, когда хочешь секса, но давай немного сбавим накал страстей. В обычное время я часто хочу ебаться, но сейчас не обычное время. Мне приятна твоя повседневная близость, давай на этом пока остановимся, окей? Можем посмотреть что-нибудь до завтрака или прогуляться. Твой муж сегодня идёт на работу?       — Сегодня день рабочий, но, мне кажется, он переложит на кого-нибудь дела. Если у него нет ничего срочного/важного. После наших ссор он обычно сильно напивался, так что просыпался и уезжал поздно. У нас ещё куча времени.       Кучу времени употребили на прогулку. Антон сначала просто наслаждался ходьбой под ручку, но потом ему стало скучно бродить по знакомому нелюбимому участку, он стал привычно капризничать, вздыхать, смотреть на окна своей комнаты. Арсений залез на дерево и, чуть не упав, сломал с него достаточной плотности и длины палочку.       — Ты издеваешься? — с офигевше распахнутыми глазами спросил Антон.       Арсений пожал плечами.       — Мои сёстры порой гоняли искусственных мышей, перья или клубки ниток. Да и я иногда. В любом случае, никогда не видел тебя во втором облике. Вру. Один раз увидел. Ты тогда был бешеной собакой. Но неужели не хочешь просто погулять, поваляться в траве? Давай, я хочу это увидеть.       — Ну я же не щенок.       Антон отозвался с сомнением, поэтому Арсений, ничего не сказав, выкинул палку в сторону, подальше — давая шанс. И шанс оказался принят. Антон немного помялся, но всё же жалобный взгляд в сторону брошенной вещи пересилил, он обратился и принёс палку обратно. Сильно вилял, пока его гладили по голове и без стыда с сомнениями подорвался принести палочку в следующий раз. Прогулка растянулась, потому что, распробовав второй облик, Антон игрался уже просто так. Копал землю, зарывался носом в траву, наворачивал круги, напрыгивал на Арсения, ставя ему лапы то на бёдра, то на грудь, лизался и игриво кусался, а потом, совсем как его собственные щенки, попытался выловить из прудика рыбку.       Солнце поднималось всё выше, во двор по поручению Марины вышел Николай. Не успел он дойти до склада, как озадаченно уставился на Арсения с крупным золотистым ретривером, неустанно махающим хвостом, в ногах. Когда они вернулись в дом, Марина была в самом разгаре готовки. Антон никого не стеснялся, лип к Арсению так, как будто был его мужем уже давно или стал им совсем недавно и теперь праздновал медовый месяц. Ни Марина, ни Николай лишних вопросов не задавали, но смотрели крайне настороженно. Арсений по привычке помогал на кухне, а Антон просто молча за ним наблюдал с непропадающей лёгкой улыбкой на губах.       На самом завтраке Антон очень не хотел отпускать Арсения от себя за стол с прислугой, но садится за хозяйский не желал уже Арсений, поэтому поел он быстро ещё до того, как спустился Илья Андреевич. Никаких разговоров, никаких сцен, никаких злых взглядов, хотя общая атмосфера на завтраке царила ужасно мрачная. Дети сонно ковырялись в тарелках. Когда наелись, хотели пойти гулять, но Арсений негромко порекомендовал им отоспаться, и они послушно пошли к себе наверх.       — Ты готов к диалогу? — спросил Антон у мужа.       Илья Андреевич не дёрнулся, только медленно перевёл на него глаза.       — Твои слова, как понимаю, ещё в силе.       — Ещё в силе, — подтвердил Антон. — Хочу развода и чтобы ты оставил Арса мне. Не знаю, как там сейчас правильно по закону… но договор же вынуждает его за кем-то прикрепляться, как я понимаю.       — И всё? Только этого хочешь?       Дальше Арсений обнаружил ещё одну неизвестную доселе сторону в полюбившем его человеке — расчётливость. Антона опять хотелось назвать сукой, но на этот раз не знойной, а расчётливой, потому что то, с какой холодностью он перечислял весь свой психологический ущерб и вложенное со стороны его семьи приданое, выводя круглые, буквально бешеные по размеру суммы, которые тот ему был обязан, Арсения не просто впечатлило, а натурально шокировало.       Разговор перенесли в кабинет — кухня для подобного рода дел подходила плохо. В кабинете были все нужные документы. И брачный договор, и договор на Арсения, и паспорта, и ещё какие-то документы, в которых, казалось бы отстранённый от всего подобного Антон разбирался превосходно.       — Как понимаю, я здесь не нужен. Чувствую свою инвалидность в делах с бумагами.       — У меня старшая сестра юрист, а отец — судья, — вздохнул Антон, бросив на него ласковый взгляд. — И какое-никакое юридическое образование имею. Можешь не беспокоиться, — договорил совсем нежно.       Илья Андреевич неопределённо хмыкнул.       — Мне казалось, ты не любишь юриспруденцию и экономику. В школе всегда прогуливал.       — Не люблю, но это не мешает мне это всё знать. Тебя устраивают названные мною суммы?       — Это всё равно будет решаться через суд.       — Главное, чтоб не через твоих и не через моих родственников. Они все окажутся на твоей стороне. Так что?       — Своим уходом ты мне нанесёшь большие репутационные потери. Сам посуди, я произвожу ошейники для сдерживания кошек, а ты с одной такой закрутил роман и сбежал от меня. Если он ещё не будет носить ошейник, то это прилюдное унижение, не иначе. Мои акции сильно просядут. И не забывай про шаткое политическое положение в нашей стране. У тебя есть полный перечень прав, а вот твой любовник даже загранпаспорт получить не сможет. Или вы собираетесь оставаться здесь?       Они оба уставились на Арсения.       — Мы эту тему не обсуждали, — сказал Антон. — Если ты захочешь уехать, я поеду с тобой. Английским, если что, владею. И немного французским.       — Мои родители и одна из сестёр за границей. Мне хотелось бы выбраться к ним. И обосноваться в той стране, где у меня есть хоть какие-то права. Пусть и в статусе беженца.       Антон кивнул и повернулся обратно к мужу.       — На меня накладывали санкции? Или они только на тебе?       — Только на мне. Пока что.       — Значит, я могу спокойно выезжать из страны, да? Хорошо. Значит, смогу официально перевести Арсения, а если не получится, то, думаю, способ найдётся. Касаемо морального вреда, который я тебе нанесу. Согласен, что ущерб для тебя будет, и потери в виде авторитета тоже. Но необязательно же разводиться гласно, верно? Это не нужно ни тебе, ни мне. Я никогда не выходил в свет. Практически никогда, с последнего раза прошло много лет. Социальные сети активно не веду, за мной нет никакого надзора. Спустя время можешь выкрутить всё так, как будто твой неверный супруг, то есть я, сбежал от тебя от скуки или ещё чего-нибудь. Напридумаешь слёзную историю, тебе все поверят. Активно выступать против тебя я не хочу и не планирую.       — А твой любовник? Не забывай, что он из лагеря для политизированных.       — Не могу ни о чём судить, — ответил Арсений после небольшой паузы. — В это дело меня втянула сестра, я помогал ей. Она до сих пор ведёт активную политическую деятельность. Но лично мне хотелось бы просто тишины и свободы.       — Потом расхочется, когда обживёшься. К тому же политически-активная сестра может без вашего ведома вывернуть эту историю под себя. Мы опять приходим к репутационным рискам.       — Давай будем честны, ты и так находишься под санкциями во всех вменяемых странах, всё имущество за рубежом у тебя и так отняли. Здесь же ты особо не потеряешь. На рынки ошейников и производства всякой технической приблуды ты фактически монополист. Остальной подобный бизнес разорился. Ты всегда можешь извертеться, что это не твоя политическая позиция была, а всего лишь госзаказ и так далее. То есть при желании, а язык у тебя подвешен, эту историю ты можешь обыграть в плюс для себя. Внутри этой страны, разумеется.       — Одно дело, когда ты сбегаешь тихо, другое дело — тихий развод и твой уезд, и третье — громкий суд. Будет странно, если мы сначала мирно разойдёмся, а потом я буду удивлённо восклицать, что у меня сбежала жена, к тому же…       Когда Арсений думал о выяснениях отношений между мужем и женой, он представлял себе сцену подобно вчерашней — крики, ругать, обвинения друг друга во всевозможных смертных грехах и желание вырвать изменнику и его хахалю кадык, поэтому происходящее казалось ему сюреалистичным сном. Разговор шёл на холодных тонах, а если и уходил в горячие виражи, то походил скорее на политические дебаты или спор по бюджету на новый год между разными заинтересованными лицами. Сам он в браке никогда не состоял, разводиться из-за этого не приходилось, хотя он имел несколько знакомых, которые через такую процедуру проходили. И всё равно их ссоры и попытки разделить имущество и близко не стояли с этими.       Брак между людьми среднего класса разительно отличался от элиты, как вывел для себя Арсений. Антон выходил по прихоти родственников, детей заводил из-за необходимости продолжения рода и с мужем жил для галочки. Никакой страсти и любви между ними не стояло, зато денег проходило много. Антон прыгал от одной суммы к другой, ловко объясняя свои на неё претензии и обоснования, а свою безработность он судил себе исключительно в несчастье — семья нарекла ему такой статус и Илья Андреевич сам был в том виноват, поддерживая династические скрепы. В конце концов Антон приходил к главному аргументу — он родил ему двух детей, двух альф, двух наследников.       — Дети остаются мне?       — Конечно, забирай.       — Совсем их не любишь?       — Не глупи, я никогда не хотел от тебя детей и не считал их своими. Ты это сам прекрасно понимаешь. Наймёшь им няню или позовёшь своих или моих родственников, они сделают тебе нормальное продолжение рода.       Обезличенный товар — продолжение рода. Арсению было жалко этих детей, потому что из них вырастут такие же Антоны Андреевичи или Ильи Андреевичи — не знающие банальной любви и вынужденные соблюдать наследственность. Арсений понятия не имел, насколько глубоко шли корни этой преемственности, об этом он узнает позже, а пока он сидел с пустым невыкупающим лицом.       В Антоне не было той ласковой собачки; не было милейшей омеги, которую хотелось любить, целовать и доводить до оргазмов в кровати; от которой хотелось потомство. Он был с мужем своей раздражающей противоположностью, обезличенным, лишённым ярких эмоций существом, для которого выгода была на первом месте, и все люди становились абстрактными единицами, тупой массой, рабочей силой или разменной валютой.       Беседовали они часа полтора или два, часто и много возились в бумагах и показывали друг другу рассчитанные на калькуляторах цифры. Потом Антон звонил родственникам, предупреждал о разводе, недовольно рычал, махая хвостом, становился неприятным, почти агрессивным псом, которого хотелось ударить по морде или разорвать. Илья Андреевич тоже кому-то звонил, семье в том числе, и семье Антона тоже, решал какие-то вопросы с ними, какие-то с личным адвокатом, какие-то с помощником по бизнесу.       Потом они сели подписывать эти самые бумаги. Распечатали заявление на развод, которое прислал им адвокат, ещё одно, касаемое суда и финансовых претензий друг к другу, перечитали по несколько раз, подписали их. И выпили. Арсений выпил больше всех, потому что от очередной бесполезности самого себя у него ехала крыша.       — Пока решается вопрос с документами, мы же поживём у тебя, да? Или уже выгоняешь меня?       — Да живи, — отмахнулся Илья Андреевич, сморщившись. — Мне снова кажется, что тебе восемнадцать, и мы скоро поженимся. Такое странное чувство. Скоро я опять попаду в пропасть.       — Твой долг перед семьёй выполнен, дети есть, так что можешь найти себе кого-нибудь для души. Арс, пойдём.       — Уже всё? — пробормотал Арсений, неохотно вставая с дивана вместе с бокалом коньяка. Он опрокинул его в себя полностью, сильно сморщился и сел обратно. — А могу я с тобой наедине поговорить? Ну так, пару слов. Тьфу, или с Вами… Вы до чего вообще дошли?       — Хороший мой, может, тебе всё-таки немного полежать? — ласково спросил Антон, поглаживая Арсения по голове. — Ты каким-то образом успел перебрать. Пойдём, а?       — Да подожди ты. Так что?       Илья Андреевич сел напротив него и кивнул. Антон тяжко вздохнул, оглядел обоих недовольным взглядом и ушёл, по своей любимой привычке громко хлопнув дверью. Арсений без дозволения налил себе ещё, заодно и бокал собеседника наполнил.       — Чё это щас было? — спросил он сразу. — Вот это всё между вами?       — Ты ревнуешь или что?       — Было бы к чему. Прости за откровение, но я его когда динамлю, фидбэка больше получаю, чем было между вами. Ты его так просто отпускаешь? И меня? Или что я пропустил за этими бесконечными выяснениями чей авторитет упадёт и чья честь будет посрамлена?       — Я уже рассказывал, что Антона знаю с детства. В нашей стране не так много родовитых семей, мы все друг другу в той или иной степени приходимся родственниками. Сохраняем генофонд. Выставочные породистые собаки. Русские борзые, немецкие овчарки, шпицы, йоркширские терьеры, лабрадоры и золотистые ретриверы. Так сложилось. У нас род из всех самый молодой. Немцы, шпицы, борзые уж подавно — появились гораздо раньше нашего. Родственник у нас из Великобритании всего полтора века назад обосновался здесь. То есть поколений не так много, следовательно и связи до конца не окрепли, и выборка небольшая. Мы с Антоном с детства понимали, что будем вместе — по-другому никак. Он мой… троюродный, что ли брат. Или двоюродный. Не родной — и ладно.       — Насколько я знаю, это с генетической стороны не особо хорошо, когда близкородственные связи.       — Нехорошо, — согласился Илья. — А с другой стороны это очень объединяет, создаётся династия. У нас часто встречаются разные заболевания. Антон плохо проводит течки. Не только из-за того, что он меня не любит и никогда не любил, а просто потому что здоровье подкачало. У меня проблемы с позвоночником. Спина постоянно болит. У брата моего и вовсе слепота в двадцать лет развилась. Делали операцию, всё равно еле видит, всё мутное, расплывается. Щенки рождаются слабыми, многие умирают в первые дни. И так далее.       — Сплошные проблемы. К чему тогда это всё делается? Просто чтобы не расширять семью?       — Среди кошачьих, насколько я знаю, тоже есть подобные династические семьи. Они в любой стране есть. Чистая кровь, идеальная порода и, да, влияние. Деньги, влияние, активы. У каждого альфы из нашей семьи есть какой-то бизнес или они занимают ключевые посты. И это всё передаётся из поколения в поколение. Чтобы генофонд развивался и меньше происходило близкородственных связей, у нас в почёте иметь минимум по два, по три помёта. С омегами и альфами. Если бы Антон не убил тогда щенка, был бы полный набор. Но у Антона есть… сдвиги. Ему с детства не нравился свой вид, собаки в целом и золотистые ретриверы в частности. Но больше всех он терпеть не мог омег. Омегу-кошку ещё пережил как-то, а остальных всех гонял по дому, срываясь по пустякам, просто потому что не любит. Своего щенка он тоже придушил без размышлений, ещё пнул несколько раз, у него его едва отобрать успели. Ему и психиатр болезнь поставил, не помню, как она точно называется, но омег своего вида он не переваривает. Если бы у нас потом родились ещё щенки и среди них были б омеги, он бы их задушил, даже если это будет весь помёт. Единственные, кого он терпит, это маму. Но из всех помётов он получился единственный омегой, других братьев и сестёр ближайших к нему нет. Врач говорил, что это возможная причина, почему он так озлобился на свой тип.       — Получается, если…       — Если у вас родятся щенки, то он их придушит, — спокойно сказал Илья, разливая им по новой виски. — Альф, возможно, пощадит, но омег точно. Если будут котята, то беспокоиться, думаю, не о чем. Его бзик на кошек не распространяется.       — Ты на меня не злишься? — спустя долгую паузу спросил Арсений. Они чокнулись и выпили коньяк, как водку, залпом. — В смысле, за…       — То, что увёл у меня омегу? Никогда ещё не видел Антона таким увлечённым и счастливым. Пусть играется. Я тоже устал делать вид заботливого мужа. Он мне по-своему дорог. В гневе он страшен, меня однажды до больницы покусал. А всё равно злиться на него не могу. Ни за что не могу на него злиться, только если на первых парах. А потом… пусть делает, что хочет. Хочет тебя, пусть. Он когда стал на меня рычать, что я моду на домашних кошек запустил, а сам себе такую не завёл, сразу понял, что ничем хорошим это не кончится. Но с какой-то стороны он был прав. Все крупные семьи по очереди стали брать себя кошек, я тоже взял, но Антон же не считает омег за кого-то реального.       — Но почему большую кошку?       — А это уже мои познания, — по-доброму усмехнулся Илья. — Мелкие альфы Антоше неинтересны. Он принимает только кого-то крупного, крупнее него самого. А он сам по себе мальчик крупный. Высокий скорее, но всё равно. Во втором облике увесистая такая псина. Если бы был кто-то меньше него, тоже не воспринял бы. Очень уж он капризный мальчик.       — Как будто бы бутылки коньяка не хватит.       — Я себе это часто говорю, — хмыкнул Илья. — Но здесь лучше не перебарщивать, а то башка раскалываться будет адски.       — Ладно. Последний вопрос и я пойду. Я уже понял, что у вас вся семья с приветом. Скажи, ты правда думаешь, что все эти ошейники нужны? Правда, боишься, что я выпущу когти или стану пантерой, чтобы защищаться?       — В обычной жизни, если не пьяный в хлам или не обдолбанный, конечно же, нет. Общество у нас образованное, не как в некоторых странах. Но другое дело — кошка взаперти. На цепи животное становится одновременно трусливее и злее. Человек, оборотень — тоже. Конечно, страх сковывает, но он же толкает на резкие и необдуманные поступки, а ужасное положение совсем убивает здравый рассудок.       — Так зачем же это всё?       — Тебя я бил, потому что боялся. Чисто физически ты сильнее, несмотря на мои габариты. Я видел, как ты сражался. Эти данные прикреплены к твоему делу, несколько очевидцев снимали на камеру. И человеком со своими когтями, и животным. Это опасно. И для меня, и для Антона. Ты не считаешь его кем-то, кого можно защищать, он не твой. Это видно. А необычное спокойствие только настораживает, но никак не успокаивает. Я всё-таки читал твоё дело. Тихий, апатичный, покладистый — не про тебя. У тебя вся семья взрывная, особено та сестра, что за границей сейчас. На выезде из страны трёх людей положила, чтобы родителей через границу перевести. Не может в такой семье родиться настолько тихий человек, тем более альфа. Как всегда бывает, это затишье перед бурей. А бурю я не хотел. Да и творческие люди все с шизой, а ты в театре последние годы работал, как доносили.       — Ладно, допустим. Даже не злюсь на это отчего-то. Я другое не понимаю, зачем тебе это в общем? Производить всё это. Не катишь на борца за безопасность граждан.       — Госзаказ, — пожал плечами Илья. — Ошейники не были основной моего бизнеса, я работаю с людьми лет… двенадцать? Очень плотно работал с государством. Они кучу разных заказов мне сбрасывали. Ошейники — ещё не самые плохие. Итоговый переворот осуществили волки и несколько собак, а сделали они это из-за связи с людьми, с прошлой верхушкой. По сути власть несильно поменялась, просто произошёл передел территории и интересов. Шило на мыло. Нас обошло, вам досталось. Вот и всё. Внедрять ошейники так повсеместно было не моей идеей, нам скинули заказ на них для политзаключённых большого вида, потом стали использовать на мелких, так и утвердилось. Так-то это вообще приблуда для домашних собак. Удар тока там слабый. Так, напугать чисто. Но его пришлось выкрутить и усилить, разработать сложную систему срабатывания и так далее.       — А вот… тебе реально нормально способствовать этому всему?       — Деньги не пахнут. Антоша тебе скажет то же самое. За тебя он впрягается просто потому что ты ему нравишься. На ошейник Артёмчика ему посрать. Он его даже бил пару раз. Не помню за что. За неуместное слово или потому что прибрал плохо. Так что не думай, что он ангел и помогает из своей сердобольности. Он действует сугубо из-за своих интересов, и я несколько переживаю, что будет, когда он тебе поможет. Выкинешь его, у него пройдёт его влюблённость, он либо сожрёт свою гордость и вернётся ко мне, либо двинется во все тяжкие. Не знаю, что из этого лучше или хуже. Ничего не знаю. Время сейчас такое, нестабильное, далеко лучше не загадывать. Особенно с психически больными.       Порой Арсений ощущал себя психически больным в обществе абсолютно вменяемых людей, потому что никак не мог понять их логику, их желания и поведение. Не понимал, почему остальные не хотят жить просто, мирно — никого не притесняя, не осуждая, не нападая. Когда мир сходил с рельс, самым сумасшедшим он ощущал именно себя, а не окружающих, потому что не может же большинство так сильно заблуждаться? Или может?       Они выпили в последний раз. Ошейника на шее на Арсении не было, но ему казалось, что привязанность к этому дому и к этим людям никуда не делать. Цепью она сидела на щиколотке, тянула вниз, брынчала. С этой цепью можно было ходить и прыгать, говорить, лежать и много что делать, но она всё равно маячила на ноге, а он не мог от неё никак избавиться, потому что не понимал даже способа это сделать. В чёрном зеркальном помещении его хватало только на то, чтобы идти в самую светлую сторону.       Коридоры, комнаты, кабинет, кухня, дети, чужие недавно люди — всё теперь казалось привычным и отчасти родным, но всё равно отторгаемым телом, как будто инородный имплант, который внедрили, чтобы обмануть организм и дать человеку возможность выжить. Но если смерть стоит над душой, далеко не факт, что она уже не занесла свою руку.       Илья Андреевич стал разговаривать с кем-то по телефону, а Арсений пошёл. Сначала пошёл к себе, как будто уносимый волнами, но не успел дойти, как припомнил, что его ждут в другой комнате. Из неё в тот же момент вышел возмущённый Антон, он быстро оказался рядом и повёл, куда нужно. Вёл очень деликатно, улыбаясь, воркуя.       Арсений его целовал, себя не помня и ничего толком не чувствуя. Он завалил его на кровать, целовал и кусал губы, трогал податливое тело вспотевшей ладонью, много дышал чужим ароматом. Антон был довольным и отзывчивым, он был рядом, поглощал в свои объятия, в свои улыбки, в свои зелёные глубокие глаза с проскальзывающим озорным или бесноватым блеском.       А потом, спустя пару часов, Арсений отлежался, отоспался, отошёл от выпитого, осушил побольше воды и осознал, к чему пришёл.       Услужливо сидящий и глядящий восхищёнными глазами омега хотел быть его омегой и старался его выпутать из оков как можно более деликатнее. И как будто бы у него это могло получиться. Если получится, Арсений будет ему обязан, и как будто бы не ответить на чувства, не полюбить в ответ — сравни оскорблению.       — К чему вы пришли? — прохрипел он, прогоняя прочь невесёлые мысли.       — К разводу, — просто ответил Антон, подлезая со спины с объятиями. — Решили не делать это публично. Через знакомых знакомых по-тихому оформим, чтобы журналисты не узнали. Хорошо бы мне ещё взять твою фамилию или просто её поменять, чтобы без лишнего шума вылететь за границу. Знаешь, как будто я и не был мужем Ильи. Потом он может либо сказать, что не хотел огласки, потому что любил меня, либо что я подох. В общем, по обстоятельствам. Ещё месяц, наверное, жить будем здесь. Там документы не так быстро сейчас оформляются, плюс тебе надо загранник выбить. Опять же, легче мне на тебе жениться для этого, но тут опять проблемы — делать надо через знакомых, чтобы без огласки. В общем, мы займёмся этим, но всё растянется приблизительно на месяц. Сколько-то денег я получу, поэтому на что улетать и жить первое время, у нас будет.       — Антош, — прохрипел Арсений и замялся. Антон весь просиял от такого ласкового обращения и обратил всё своё сияющее внимание на него. — Ты ведь помнишь, что я не люблю тебя. Зачем тебе помогать мне?       — Сейчас не любишь — потом полюбишь, — пожал плечами Антон, как будто говорил базовую простую истину, которую вывел давным давно.       — А если нет?       — У людей творческого характера очень часто проскальзывают эти бесполезные «если». Мир у нас практичный. Я тебе нужен. Я хочу тебе помочь и могу тебе помочь. Об остальном не думай.       Арсений прекрасно понимал, что отлипать от него Антон не намеревался. Он был диким плющом, сорняком и плотоядным растением, которое уже захватило в пасть и отпускать не собиралось. Но и отказываться у него не было желания. Ведь очень скоро без всяких проблем он мог увидеть близких. Без сложных побегов, без тяжёлых разговоров и опасных моментов, без риска попасть обратно в клетку в электрический ошейник или быть подстреленным. И он не был дураком, чтобы отказываться от этого шанса. Конечно, хотелось всё сделать самому, ни от кого не зависеть, тем более от омеги, которая собиралась его потом придушить своей заботой, но лучше варианта не было.       В следующие дни Арсений много и часто думал о том, что лучшего варианта не было. Возможно, он так уговаривал себя. Сдавшись искать другие пути, отдавшись на волю судьбы. Ошейника не шее так и не появилось. Артёмчик смотрел с завистью, явно перемывал кости за спиной. Потому что Артёмчика недовольный Антон порой мог ударить в отместку за кривой взгляд в свою сторону или тем более в сторону Арсения. Марина с Николаем выглядели раздосадованными, до конца не понимали, что происходит, а Василий Николаевич только чай пил с сахарным печеньем. Он на всё смотрел одинаково безразлично-позитивно, как будто бы в мире ничего похуже закончившегося сладкого или неразгаданного кроссворда быть не могло.       На кухне сидели рядом. Точнее напротив. Антон очень хотел посадить Арсения к себе поближе, но тому было некомфортно от общества Ильи, поэтому он перебрался поближе к детям, из-за чего неоднократно получал ревнивые взгляды. Май и Лука не прекращали спрашивать, что происходит и будет дальше, а ещё почему родители «стали другими». По словам Майя опа поменялся, стал чаще улыбаться и выглядеть красивее. Лука сказал, что папа стал выглядеть более грустным и задумчивым.       — Ваши родители разводятся, — сказал им однажды Арсений, позабыв, что дети не понимали этих взрослых сложных вещей. — Папа и мама больше не будут жить вместе. Скоро. Когда точно не скажу.       — А ты будешь?       — И я не буду.       — Ты уйдёшь с мамой?       — Я уйду с мамой.       — Почему?       Арсений и себе хотел бы ответить на вопрос почему. Он бы мог отвертеться каким-то банальным неправдоподобным ответом про «люблю его» или «так надо», но этим детям врать ему было совестно, а рассказывать про сложные отношения между взрослыми и ситуацию в их стране — только путать и зазря пугать мальчиков. Они были ещё слишком маленькими, чтобы понять.       — Мама и папа не хотят жить вместе. А я… буду рядом с мамой. Он хочет, чтобы я был рядом.       — Мы тоже хотим, чтобы ты был рядом, — сказал Май по-детски открыто.       — Да… но у вас будет отец, а у него никого не останется. Мне нужно быть с ним.       За эту ложь Арсений себя корил, особенно больно ему было договаривать и смотреть в грустные зелёные глаза. Глаза детей и Антона были слишком одинаковыми. Один и тот же взгляд, транслирующий одни и те же эмоции. Радость, горе, непонимание — отсеки остальные черты лица и получится не три пары глаз, а одна, просто дублирующаяся.       — Ты будешь приходить? Иногда?       — Не знаю.       — А мама?       — Не знаю.       — Папе будет легче, из-за того что мама ушла?       — Не знаю.       Арсений не знал ничего, а потом в дверь постучали. Сразу втиснулась голова Антона. За миролюбивой улыбкой просвечивался ревнивый недовольный взгляд. Он соскучился, звал спать, забирал у детей, потому что сам был ненасытным капризным ребёнком.       — Я ещё не прочитал им сказку.       — Почему так долго? Я тоже хочу сказку. Там о том, как принц и принцесса жили вместе долго и счастливо?       — Нет. Там о том, как бык построил себе тёплую избушку на зиму, а потом к нему приходили требовать тёплого места с угрозами разрушить избушку.       — И в чём мораль?       — Что нужно прогибаться под обстоятельства, и даже нахлебники со временем могут оказаться полезными, например, прогонят обидчиков, так и друзьями с ними стать можно. Ну или про то, что можешь прийти на всё готовенькое и за скромную плату пригреться в хорошеньком месте.       — Какая-то плохая мораль для нынешнего века, не?       — Это русская народная, что ты ещё хотел? — пожал плечами Арсений. — У всех русских народных посыл один — много не проси, о бедах своих не говори, другим помогай, да и сам не зевай, когда нужно и речи лестные говори, и ловкостью пользуйся, и силой, и умом, лишь бы впросак не попасть. Народ в деревнях жил простой, без всех этих высоких моралей с самопожертвованием, светлой дружбой или сильной любовью. Там главное хлеб иметь и детей сытых, чтобы работать помогали.       — И зачем такое детям сейчас читать?       — Кругозор повышать. Про морали нынешнего века они узнают, когда будут смотреть фильмы, мультики или новости.       — Новости не надо, — нахмурился Антон и сел рядом с кроватью у ног Арсения. — Новости хорошему на научат.       — А не всегда хорошему учить надо, — вздохнул Арсений, раскрывая книгу, — а то к плохому готов не будешь.       При опе дети вели себя во много раз тише и спокойнее. В кроватке не вертелись, вопросов никаких не задавали, но и заснуть не могли — чувствовали чужое присутствие. Арсений по привычке поправил перед тем, как уйти, одеяло и пригладил золотистые волосы. Уже за дверью Антон подставил свою голову, не дав пройти дальше, и посмотрел до того требовательно, что Арсений принципиально не стал его гладить, хотя прекрасно понял этот немой жест.       Перед сном Антон дулся, лежал скрестив на груди руки и недовольно махал хвостом. Звук ударяющегося о кровать хвоста бесил Арсения больше всего. Он сначала пытался закрывать уши подушкой, потом не выдержал и пошёл в свою прежнюю комнату. Антон подорвался следом. Сначала не хотел давать выйти, потом обиделся вдвойне, что его отталкивают, и продолжил обижаться у себя. Но уже минут через десять пришёл в тёмную комнату Арсения, чуть не расшибся на пороге и, громко шипя, всё-таки добрался до его узкой кровати, придавив своим телом сверху.       — Я тебя сейчас скину на пол, — предупреждающе сказал Арсений.       Он не давил, говорил абсолютно спокойно и тихо. Антон проскулил, завертевшись на нём, заговорил какой-то лепет про жестокого, отталкивающего альфу, и всё-таки свалился с лёгкого толчка на пол.       — Арс, блять!       — Я предупреждал.       — Я ведь сейчас на самом деле обижусь!       — Обижайся на здоровье.       Антон обиделся. Ушёл. И игнорировал всё утро за завтраком. На мирно кушающих детей смотрел ещё более злобно, на Марину и Николая незаинтересованно, а на Артёмчика уничтожающе. К концу дня от глупой ревности и непомерного желания занять собой всё пространство вокруг Арсений был в приглушённом разумом бешенстве. Он понимал, что единственная омега в семье, в которой наследственность очень важна, должна была окружаться постоянными вниманием и лаской, но становиться таким ухажёром для него он не собирался, пусть это могло нарушить его планы встретиться с родственниками. Были вещи и люди, под которые Арсений не собирался прогибаться без нужного на то основания. Под Антона, например.       — Почему ты спишь у себя?!       — Выйди из моей комнаты, — спокойно попросил Арсений, не отвлекая щурящегося взгляда от экрана телефона с вечерними новостями.       — Арс, не игнорируй меня! Почему ты так делаешь?! Пойдём спать вместе.       — Не хочу.       — Ты ничего не хочешь! — взорвался омега. — Вообще ничего! Только и носишься с детьми, а от меня только и желаешь избавиться! Ты…       Антон говорил много, громко и эмоционально, а Арсений читал. Он только немного морщился на шум, мешающий нормально сосредоточиться на тексте. Потом телефон у него отобрали, и орать ему стали в лицо. Но он всё равно старался держать себя в руках, не отвечать на бесполезную ругань своей такой же ярко-эмоциональной. Только смотрел опасно, одними глазами и плотно сжатыми губами стараясь донести простую мысль — хватит. Но безответность Антона бесили ещё больше. Он только набирал обороты, тыкал порой в него отобранным телефоном и предъявлял то, что и в помине не было. Ревность, например, у него была такой всеобъемлющей, что Арсения удивило, как Антон ещё не свёл в своих фантазиях его с Ильёй Андреевичем или Василием Николаевичем. Казалось, ещё немного и дойдёт до этого. Досталось и Артёмчику, и детям, и даже Марине, как будто бы женщины альфы интересовали альф мужчин. Девианты всякие были, разумеется, но Арсений себя к ним никогда не относил и повода подобного точно не давал.       — Прекрати эти бессмысленные претензии, — проговорил он ровно.       — То, что ты ни на что не отвечаешь, лишь говорит о том, что я прав!       — Сбавь тон, тебя все слышат, — на той же пониженной тональности попросил Арсений.       Но Антон не снизил, а увеличил. Антона нельзя была сдерживать ничем. Кроме, казалось, брачного договора. Если ему что-то не нравилось, то об этом должны были знать все, если ему было плохо, то и другим должно было быть плохо, если он злился, то на каждого, кто стоял рядом, а те не могли злиться на него в ответ, иначе он начинал выходить из себя ещё больше. Голос у него рычал, скрипел и тявкал.       И Арсений, не будучи железным человеком, по итогу не выдержал. Он тоже зарычал, но более животно, в раз превращаясь пантерой. Нападать он не хотел. Так — припугнуть. Он рыкнул, оскалил острые клыки, махнул длинным чёрным хвостом и подошёл ближе. Антон замер. Рот у него остался приоткрытым, недоговорившим фразу. Он постоял в заминке некоторое время, потом выпрямился и фыркнул, как будто совсем не впечатлённый подобным фокусом.       — Ты меня не тронешь, — сказал он уверенно.       Арсений бесился, но, на самом деле, ни в коем случае не стал бы вредить кому-нибудь вторым обликом. Только в целях самообороны, когда на него или его близких нападали. Но точно не для выяснения отношений. Но он всё равно попытался придать себе грозного вида — рыкнул, прикусил висящую ладонь Антона. Антон не испугался, вывернул руку и погладил Арсения по голове.       — Не пытайся делать вид, что ты большая и страшная кошка.       Арсений стал человеком.       — Я большая и страшная кошка, — сказал он. — И ты либо наглухо отбитый, либо слишком мне доверяешь.       — Я наглухо отбитый и слишком тебе доверяю, — с поразительной кротостью согласился Антон, легонько улыбнувшись. — А ты меня не тронешь.       — Пантерой.       — Ты меня не тронешь.       Арсений в одно и то же мгновение почувствовал две противоположные вещи — как внутри зажёгся фитиль, провоцирующий взрыв, и как всё тело облилось ледяной водой. Капли стекали на огонёк, но не могли его потушить. И он стоял весь мокрый, мёрзнущий с головы до ног, горящий изнутри разрушительным пламенем. Антон был раздражающим в своей уверенности и безнаказанности. И хуже всего — он был прав. Арсений никогда не поднимал на омег руку и даже не думал о подобном, не так его воспитали. Но с ним всё равно хотелось что-то сделать. Раз он ходил хвостом и не отлипал, раз клевал мозги — ему невероятно сильно хотелось заткнуть рот. Арсений рычал от желания сделать с ним хоть что-нибудь, чтобы ещё не перейти границу, но проучить и научить вести себя рядом с ним подобающим образом. Но не мог придумать действенного метода. Эмоции давили на разум, мешая здраво рассуждать. Он тупо стоял мрачной статуей с глазами хищника, с самовоспроизводящимся рычанием, с непрекращающим резкие круговые движения чёрным хвостом. А его раздражитель ничего не говорил, вызывающая уверенность всё ещё обволакивала его лицо и позу.       — Не трону, — рыкнул Арсений, толкнув Антона к стенке и прибив с громким стуком ладонь справа от него. Антон наконец растерял свою браваду и широко распахнул глаза. — Не ударю, не поцарапаю, не укушу так, что тебе будет больно, — потом взял его подбородок пальцами и опустил взгляд на себя, чтобы глаза в глаза. — Но сделать тебе неприятно, как ты делаешь мне своими психами, могу. — Арсений надавил на подбородок, заставляя раскрыть рот. — Извинись сейчас и пообещай, что на сегодня ты закончил ебать мне мозги.       — А… кх, — Антон тихо кашлянул, чтобы прочистить горло, и осторожно продолжил: — если не…       Арсений сильнее надавил на подбородок, мешая довершить фразу.       — Если не будешь послушным пёсиком, то я не буду доброй кошечкой.       — Но что конкрт…       Палец перетёк с подбородка на пухлую губу и, прижав её к зубам, резко надавил на язык. А потом Антон укусил. Просто резко опустил голову вниз и сомкнул челюсть. Арсений зашипел, брезгливо вытер палец остальными и дёрнул за бёдра Антона на себя, вбивая в своё тело, потом обратно в стену. Второй удар тела о стену вызвал не только глухой стук, но и резкий полустонливый выдох.       — Если будешь кусаться, надену намордник.       Антон фыркнул.       — Ты так любишь «если».       — Я люблю, когда суки скулят, а не лают.       Арсений опять дёрнул Антона на себя, почти как безвольное чучело, перекрутил на сто восемьдесят и вбил в стену уже грудью. Вжался в него, скрутив ему руки за спиной до недовольного шипения, и прорычал на ухо:       — И я не про секс.       — Нельзя так сексуально говорить не про секс, — прошептал Антон в ответ. — И выглядеть.       — Я не буду тебя трахать.       — Не трахай. Покрой. Выдери. Заткни собой. Давай же.       — Нет.       Железное «нет» заставило Антона вздрогнуть. Он привык получать своё. Привык, когда люди пляшут вокруг него и реагируют на него, когда исполняют его желания. Арсений в какой-то степени хотел выпустить свою агрессию в секс. Секс был получился вкусным, без сомнения. Но он не собирался идти на поводу чужих желаний. И Антон это определённо понял в ту секунду. Дрожь прошла по его шее и спине. Арсений стоял близко, и видел эти мурашки, но только крепче сжал руки на запястьях, запрещая дёргаться.       — Отпусти тогда.       — Нет.       — Да блять, ты другое слово знаешь?! Что у тебя за!..       Освободив свою левую руку, Арсений вжал в стену уже голову Антона. Широко раскрытая ладонь пальцами должна была сильно давить на него, потому что вместо продолжения слов он шипел от боли.       — Да что ты делаешь?!       — Если ты прекратишь так себя вести и успокоишься, я отпущу.       — Да пошёл ты на хуй!       — Значит будешь стоять так, пока не успокоишься.       — Да ты спятил? Опусти!       Антон пытался вырываться, дёргал руками, старался ноги как-то так задрать, чтобы ударить и выбраться, головой даже бить собирался, но вместо этого сам ударялся лбом о стенку. Хныкал, кричал, рычал, скулил — издавал всевозможные звуки. Самым сложным на самом деле для Арсения было не удержать его силой, с этим проблем не наблюдалось, а пережить встревоженно бьющийся золотистый хвост, так и щекочущий без всякого ведома хозяина везде, до куда только добирался.       Наконец, минут через пять-десять, а время шло одновременно быстро и выматывающе долго, Антон подуспокоился и стал уже миролюбивее канючить отпустить его.       — Я не верю.       — Чему не веришь? — учтиво поинтересовался Антон, скосив назад, на него, глаза.       — Что освободившись ты не устроишь новый концерт.       — И что? Мне так до скончания веков стоять? Ну, Арс, не дури. Я понял, что ты сильный и недовольный. Отпускай уже.       — Ты не понял главного.       — Чего это я не понял?       — Что порой другого надо слушаться.       Антон замолк. Он ничего не ответил, и молчал достаточно долго, даже хвост у него замер, а потом по новой завилял, но на минимальной скорости, как будто бы просто трепыхался на лёгком ветерочке. Он сглотнул и наконец тихо ответил:       — Я ведь не собака.       Говорил он приглушённо, мягко, как будто пробовал почву. Арсений подумал ослабить хватку, но вместо этого наоборот чуть сильнее сжал ему сведённые вместе запястья.       — Не собака, — согласился он. — Оборотень. Но это не отменяет того, что порой контроль нужно передавать другому. Если ты мне доверяешь, то тебе не будет проблемой прекратить ревновать меня к дереву и порой слушаться. Когда я прошу тебя об этом. Так ты сделаешь хорошо не только себе, но и мне. А я потом могу сделать хорошо тебе. Заманчивая связь, не так ли?       Антон молчал. Опять долго молчал, прежде чем вновь заговорить.       — Я просто хочу, чтобы ты был рядом…       — Я знаю.       — И хотел, и любил меня.       — Я знаю.       — Только меня.       — Я знаю. Я всё это знаю и вижу, но своими капризами и криками ты ничего от меня не добьёшься. Я всё равно буду общаться с другими людьми. И любить буду только того, к кому испытываю эти чувства. Любовь нелогична. И любовь бывает разной. Если человек мне нравится или я люблю его, как ребёнка, как младшего брата или сестру, это не значит, что я люблю его, как в романах. Я никогда не буду любить только тебя. У меня есть ещё семья и будут дети. Надеюсь на это. И друзья. И всех их я буду любить в той или иной степени. Смирись с этим и больше не устраивай мне подобных истерик. Если что-то не нравится, я тебя не заставляю с собой встречаться.       — Ладно, — сказал Антон. Помолчал. — Отпустишь?       — Нет.       — Не веришь мне?       — Да.       Антон стоял дальше молча, больше не сопротивлялся. Руки послушно держал сведёнными за спиной, лбом опирался на стену, хвостом — самой яркой и неподконтрольной частью тела перестал махать, как будто бы заснул. Арсений постепенно стал расслаблять хватку, через минут пять полностью отпустил, но не отошёл. И Антон стоял, ничего не говоря, прикрыв глаза и чуть опустив вниз голову.       — Ты сердишься на меня? — спросил тихо Арсений, убирая ему растрепавшиеся волосы за ухо.       Антон помотал головой.       — Больше не будешь мне таких истерик закатывать?       — Сейчас нет, — прошептал он, сожмурившись. — Можно… повернуться?       — Если только не хочешь меня укусить.       Антон на лёгкую усмешку не отреагировал, мотнул легонько головой и повернулся. Посмотрел своими зелёными глазами так открыто, наивно и по-детски откровенно, что Арсений до конца не осознал, как реагировать, только брови вздёрнул немного вверх — вопросительно.       — Я тебя слушаюсь. Никого больше, только тебя.       У Арсения мурашки от этих слов по телу пробежали. Когда смотрят таким прямым открытым взглядом, не уводя его и не прикрывая от стыда или неловкости, когда говорят таким уверенным тоном, не получается сомневаться в правдоподобности сказанного. А звучало это всё как нечто сокровенное и личное, как будто бы Антон сам надел на себя электрический ошейник и вручил ему, Арсению, пульт от него.       — Мне… лестно это слышать?       Антон шумно выдохнул, покачав головой, точно Арсений сказал какую-то глупость.       — Не нужно быть таким милым со мной, Арс. Когда… когда ты такой, такой недовольный и властный, я согласен тебя слушаться, как слушается преданный пёс команд любимого хозяина. Но только тогда.       — Мне, правда, нужно каждый раз так реагировать на твои истерики, чтобы ты успокаивался?       — Нет, я понял.       — Понял что?       — Что порой надо слушаться и отдавать контроль тебе.       — Почему это звучит так возбуждающе?       Антон поднял на него глубокие, тёмные глаза, но глядел при этом с приопущенной головой, исподлобья, из-за чего взгляд казался ещё более чарующе-пугающим.       — Тоже можешь пользоваться, — он опустился на колени, проводя ладонями Арсению сначала по груди, затем по животу и бёдрам. — Хотя я больше люблю, когда ты просто прижимаешь, кусаешь и сжимаешь. У тебя очень крепкие руки, — Антон обхватил одну из висящих рук и пободался о её кисть лицом. — И удар чёткий.       У Арсения стояло. Он сам за собой не заметил, в какой конкретно момент эрекция стала так натурально упираться в ширинку штанов, но с каждым новым словом от Антона, с каждым его действием и взглядом, плоть напрягалась только сильнее. Когда он положил ладонь на русую макушку, чтобы погладить, перебрать прядки, Антон приблизился к паху, пободался о штаны, понюхал их, поводя носом, и приспустил их. Член взял в руку очень умело, хотя раньше до минета не рвался, прошёлся по всей длине языком и заглотил.       Ощущения от облизывания члена и от горячего рта только добавляли наслаждения, но основной кайф Арсений ощущал от неотрывно глядящих за ним глаз, от движущейся головы под ладонью, от покорности и послушности, с которой звонкий капризный, вечно недовольный Антон сидел в его ногах. Пальцами он успевал играться с мошонкой, мять её, давить как нужно, порой чуть крепче, но словно делал это нарочно, потому что тогда Арсений сжимал его волосы.       Кончил он быстро, не мог долго держаться. Шипы на головке окрепли, потихоньку стал образовываться узел. Антон последний раз провёл по члену языком, поморщился на шипах и просто пободался носом, подняв на него ожидающий взгляд. Что конкретно он ожидал, Арсений понятия не имел и прочитать по зелёным глазам не мог.       — Пойдём спать.       — Покрывать меня не будешь?       — Нет. Ты наказан.       На самом деле, у Арсения не было настроения трахаться жёстко и ярко, как любил Антон, когда мысль прижать его вновь грудью в стенку и войти во всю длину почти налившимся узлом членом очень прельщали похотливую часть его разума. Только верный настрой пропал, и получиться это прижимание могло нелепо. Запал был раньше, а теперь момент ускользнул. Но Арсений ни о чём не сожалел. Наоборот. Тот взгляд, которым одарил его Антон, та усмешка, коснувшаяся его губ перед тем, как он встал, размял колени и пошёл к себе, не оборачиваясь, полуигривый или смирившийся, — они говорили, что всё это было не зря.