Краснеющий клён

♫

Хэйдзо успел разглядеть кленовый лист вопреки мраку леса и завесе дождя. Он увидел — этот до боли знакомый узор осени на длинном рукаве и взмах катаны, сталью отразившей сияние огня. Пальцы, лежавшие на рукояти дзюттэ, похолодели, дрогнули, почти роняя оружие наземь, и сердце пропустило удар в такт раздавшемуся где-то в вышине раскату грома. Вот-вот должна была блеснуть в небе молния. Должна была прошить своими изломами тяжёлые облака, обличая кленовый лист на рукаве вновь. А там заодно — точёное лицо, доспех самурая и ловкость движений, сохранивших своё благородство даже в бегстве. Агэмаки у груди, безмятежность во взгляде, рыжую прядь в белых волосах — всё то, что сводило Хэйдзо с ума и всё то, что он рьяно искал долгие месяцы, в конце концов, опоздав на день. Новый шаг дался с трудом. Молния прошила не облака, а сердце — во всяком случае, лишь этим объяснялся обуявший тело ужас. Силуэт беглеца, исчезнувший средь деревьев, и возгласы солдат комиссии Тэнрё уместились в один краткий миг, ставший ещё одним упущением на неприглядном счету Хэйдзо. Будто мало было совершено ошибок, мало было выстрадано сожалений, мало было неусыпных ночей, проведённых в тревоге за чужую жизнь. Пришлось бояться, бежать, опережать стрелы, потому что она — эта жизнь — теперь танцевала на острие меча. — Каэдахара Кадзуха, — отчуждённо уведомил какой-то досин, бросив журнал со сведениями о разыскиваемых преступниках на стол. — Каэдахара Кадзуха, — холодно напомнила Кудзё Сара, не находя нужного лица среди мрачных гримас взятых под стражу нобуси. — Каэдахара Кадзуха, — шептал Хэйдзо, замерзая на полу собственной спальни. Перебирая воспоминания, проваливаясь в болезненную иллюзию, — я должен найти тебя… раньше, чем они. Раньше не получилось. Хэйдзо неделями рыскал в потёмках, в одиночку мчался по истончившемуся следу, хватался за любые зацепки, как за тлеющие звёзды, чтобы однажды блестяще проиграть. О том, что комиссия собиралась устроить в Тиндзю облаву, он узнал в последний момент и нёсся на перехват так, словно за спиной прорезались ястребиные крылья. Лишь позднее Хэйдзо вспомнил, что молился. На каждом рваном выдохе просил у грозы о снисхождении, у лепестков сакуры — о последнем шансе. Если бы небеса выдвинули условия, он бы не стал долго думать над тем, что бы принести требуемую жертву. В тот миг он, казалось, божественную кару принял бы охотнее, чем свою реальность. Солдаты умудрились сомкнуться в кольцо у поднимавшейся над лесом скалы. До горной реки, тщетно пытавшейся перекликнуть непогоду, было рукой подать. А там, за ней, очевидно, обозначалась и спасительная тропа, и гроты, в которых представлялось возможным затеряться. Комиссия учла и это — отрезала все пути к отступлению, ощетинившись холодным серебром алебард. Одна из них обрушилась на взмах меча. От звона металла всё внутри Хэйдзо, догонявшего отряд, замерло. На каждое преодолённое им расстояние приходился один отчаянный, полный ярости выпад. Вспомнилось прошлое лето. Вспышкой ярких картин пронеслись перед глазами очертания цветущих юмэмиру, морской глади под обрывами Арауми и тени стройного силуэта на собственном лице; пронеслись ласковые улыбки и мимолётные касания. У Кадзухи всегда выходило как-то особенно нежно притрагиваться к плечу, спине или запястьями, в частности после того, как Хэйдзо ронял катану в траву и стоял перед ним, побеждённый, улыбающийся, с трудом переводящий дух. — И впрямь. Не идёт тебе поножовщина, — Кадзуха пытался шутить в той самой манере, какая в устах Хэйдзо виделась ему по-особенному очаровательной, и зеркалил улыбку, да только выходило она у него в разы  более мягкой. — Давай по твоим правилам? — Ты знаешь, — смеялся Хэйдзо, — в рукопашном их, в сущности, и нет. Тогда Кадзуха неизменно закатывал глаза: совершенно безобидно и с лёгким весельем на губах. Укорял, мол, как можно о боевом искусстве отзываться столь небрежно, постыдись-ка, детектив. Но Хэйдзо продолжал излюбленное дурачьё, ловко уходя от ударов и пуская ребро ладони в уязвимые места. Движения Кадзухи были менее резкие, дрался он изящно и метко, однако кое-каких тонкостей всё же не знал. Ему шла «поножовщина», а Хэйдзо, отточивший дзю-дзюцу до идеала, особо изысканными приёмами добивался реванша. И — лежавшего под ним Кадзухи. Видит Селестия, это было невзначай, но лишь якобы: хитрый изворот, подножка, руки, у самой земли смягчавшие удар. Иногда Хэйдзо сам изнурялся так, что, поймав рваное дыхание Кадзухи, бездумно падал частью на него, частью — на бусинки цветочных соцветий в траве, и подолгу не желал вставать. Мягкий смех щекотал ему ухо; стянутые шершавым бинтом пальцы лелеяли его, как проказливого ребёнка. Нежные и светлые чувства, что в такие моменты воспламеняли душу Хэйдзо, ничуть не изменяли лица, но всё равно получалось так, что он его прятал; в тех же соцветиях или в складках мягкого хаори Кадзухи. Пальцы, продолжавшие перебирать ему волосы, он хотел переплести со своими. А иногда, в особенно дурном состоянии, Хэйдзо виделось, что он снимал с них бинты и к каждой маленькой ранке осторожно прикасался губами. — Прозвучит, возможно, громко, но мне кажется… — Кадзуха грелся чужим теплом на своей груди и рассеянно усматривал в движении облаков над головой что-то чарующее. Хэйдзо чарующим находил только его голос, — ты единственный, кто может безоружным дать мне отпор. И при этом ни на секунду не побояться. Всё исчезло: солнце, ласка, хаори под щекой. Холод разрезал воспоминания, ещё одна вспышка молнии отделила сон от яви, и Хэйдзо бросился вперёд, меж чёрных солдатских наплечников — прямо к блеску стали. «Ты единственный…» Выставляя ладонь навстречу взмаху катаны; пробуждая Глаз Бога, заковывая остриё в тиски вихревых потоков. «…чьё упрямство остановит мой меч». Миг звенящей тишины, а потом — снова раскаты грома и феерия дождя. Люди Тэнрё замерли в боевых стойках и казались лишь тенями, растворёнными ночной мглой. Стихия, скользившая меж пальцев Хэйдзо светло-изумрудным сиянием, помогла, наконец, рассмотреть давно полюбившиеся сердцу аккуратные черты лица. За то время, что видеть их приходилось лишь в анфиладах памяти, они заострились, стали мрачнее. Глаза, в которых раньше золотом сверкала запредельная мягкость, заволокло безжизненным, тусклым отблеском. Ярость отхлынула, остыла в прямом, открытом взгляде. Хэйдзо смотрел на Кадзуху и не узнавал его. Взмокшие белые пряди, обычно завязываемые в хвост, рассыпались по плечам. Кленовые листья на рукавах потемнели. Хаори, тронутое пылью и грязью, скрывало повислой тканью боевые увечья. Сколько их на самом деле насчитывалось? Вот глубокая царапина поперёк переносицы, вот, ниже — запёкшаяся над губой кровь. Грязный бинт на всю длину руки и выползающая из воротника повязка. А ещё шаг, который, как помнилось, никогда не был таким медленным. Изящный, благородный самурай, наследник клана; искусный мечник, гонимый свободолюбивыми ветрами в далёкое приключение — Хэйдзо пытался отыскать то, что от всего этого осталось. Объятый потрясением, он всё рассматривал омрачённое лицо напротив и надеялся хотя бы за крошечную искру былого тепла уцепиться и обогреться ею. Истерзанный судьбой ронин, боец с обломившимся мечом — вот, кто теперь стоял перед Хэйдзо. Крупная дрожь прошлась вдоль тела, на секунду лишая сил, и по рукам, удерживавшим лезвие, заструилась кровь. — Шесть месяцев, Кадзуха… — Хэйдзо и не знал, что мог допускать в свистящем вздохе такое отчаяние, такую удушливую тоску и горечь. Шум ночи уносил их куда-то прочь. Боль и потаённые чувства — едва ли что-то из этого было действительно услышано. Кадзуха пошатнулся. От того, чтобы не пронзить его, наконец, совсем беззащитного, холодом нагинат, солдат удержал резкий приказ детектива. Секунда, ещё одна — и брови Кадзухи надломились в немой муке. Словно отдав богам душу и отпустив последние устремления, он медленно сомкнул дрогнувшие веки.

***

Для Хэйдзо кабинеты Тэнрё были клеткой, и он метался меж их стен раненым зверем. Судорожно разбрасывал бумаги, дёргался в сторону шагов, скользил по лицам ищущим взглядом, в который закрадывалось безумие. Он желал найти дверь в тупике и был согласен даже на контур её, но вновь и вновь бился головой об неприступную преграду. На этот раз времени у него оставалось совсем мало — восемь жалких дней, чтобы найти оправдания, каких не обнаруживалось ни для одной из жертв божественной опалы. Восемь дней, чтобы опровергнуть неопровергаемое; восемь дней, чтобы доверить всё риску, спасти мятежную душу. Под ногами Хэйдзо трещал фантомный деревянный помост, на который он в своих лихорадочных сновидениях молчаливо вёл Кадзуху за руку. Родной запах — а от Кадзухи всегда тянуло необъяснимо приятным ароматом — мешался со заупокойным веянием мрака. Во всех этих снах Хэйдзо ловил на себе чужое внимание, прощальную улыбку и бесконечное, всеобъемлющее доверие. В каждом из них он это доверие предавал, толкая податливое плечо вперёд, к плахе, или доставая клинок сам. Стоило прикрыть глаза, и перед взором мелькали одни и те же картины: утончённый силуэт под луной Ханамидзаки и окроплённые кровью кленовые листья. — Не трогать, — рядовой солдат, никогда ранее не сталкивавшийся с резкостью своего досина, отнял ладонь от блёклого узора на хаори и сделал шаг назад. Хэйдзо, всё ещё холодно глядевший Кадзухе за спину, присел напротив и сложил заключённые в замок пальцы на стол. Показания приходилось брать в присутствии шести воинов и призрачной, но ощутимой нетерпеливости главы армии. Сводка классических вопросов быстро осталась без ответа — Кадзуха хранил молчание, не поднимая глаз и замерев бесчувственным изваянием. А в Хэйдзо всё горело, всё разбивалась вдребезги: чувства, надежды, желания, само основание души, покуда на расстоянии вытянутой руки от него сидел человек, в тоске по которому жизнь, оказывается, не была жизнью шесть долгих месяцев, и Хэйдзо, честно говоря, каждый их день исцарапал в календаре чернильным пером. Он ощущал, как сумасшествие изъедало его воспалённый разум и как к горлу подкатывала тошнота, потому что формальности и приказной тон — это точно не то, чему было место на его языке; это точно не то, что он привык играючи адресовать Кадзухе. Случайные исповеди, развязные прикосновения и ироничный шёпот — да, у Хэйдзо имелось на них право. Когда-то раньше и больше не сейчас. Всё, что ему ныне дозволяли, умещалось в беспристрастном выражении лица и почтительной дистанции. Дистанции, чёрт её дери, когда неистовая тоска, ломавшая всё изнутри, требовала хотя бы дрожащих объятий и ответа на вопрос: «что с тобой случилось?». Хэйдзо попытался снова. Спросил, незаметно для себя придвигаясь ещё ближе: о том, где Кадзуха до сих пор скрывался, с кем выходил на контакт, и каких ещё дел успел натворить. Одному из солдат безмолвие надоело, и он зычно выкрикнул угрозу, чтобы тут же умолкнуть под очередной предупредительный жест досина. Нечто страшное было в том, как Кадзуха кренил голову, даря устало-милосердный взгляд неровностям на поверхности стола. Холодный, как нефрит Шивада, и бесплотный, как туманы Цуруми, он медленно поднял покрасневшие глаза на Хэйдзо только тогда, когда двое заскучавших солдат вышли за дверь, и очередной вопрос повис в воздухе с очевидным оттенком просьбы. Цепляться за помутневшее золото во встречном взоре, за влагу на ресницах и ослабевший голос — пытка, которую Хэйдзо вытерпел одним лишь чудом. — В ваших бумагах, детектив, — и это тоже. Пытка — потому что должность не с задором озвучивали, а с отчуждением, — написано, что последний из рода Каэдахара предал Инадзуму. В самом деле? Мне помнится, я спасал людей. От тирании и несправедливости. От губительных мечтаний сёгуна Райдэн. — Указ Сакоку… — Опухоль, уничтожающая страну… Делайте, что хотите. Я никогда не приму этих обвинений. — Кадзуха, — сорвалось почти с явными отчаянием и уступчивостью, — дело усложнилось. Ишизаки Руи погиб от нанесённой тобой раны. Комиссия обещает пойти навстречу, если ты скажешь, где скрылись остальные обладатели Гнозисов. — Иными словами, — лицо Кадзухи изменилось так, словно ножом ему провели по застарелой ране. Хэйдзо померещилась горькая, пропитанная изнурением усмешка, каких за доблестным самураем никогда не водилось. — Мне нужно продать друзей ради собственного спасения? Всё-таки нет, не усмешка, лишь что-то отдалённо похожее. Кадзуха выдавил вздох не то ошеломлённый, не то разочарованный, глядя на Хэйдзо однозначно живее, но лишь за тот счёт, что в уголках глаз блеснула слеза. — Я даже в Тиндзю, — летело оно всё в Нараку, — появился лишь за тем, чтобы спасти друга. Когда-то Санго сказала, что проницательность детективов — тот ещё бич. И не только на голову преступников. Хэйдзо мечтал в миг звонкой тишины оказаться глупее, недогадливее; он желал ошибиться в том, что «друг», ради которого Кадзуха мог бы, рискуя собой, появится в Тиндзю, у него остался лишь один. Потому что иначе волнения сердца несовременно оттесняли рациональную мысль. Кадзуха, между тем, едва слышно закончил, будто бы яд сплёвывая: — Однако ему моя помощь оказалась ни к чёрту. Солдаты, словно отмерев, зазвенели доспехами. Мысли Хэйдзо рассыпались, на краткую секунду обнажая его тогдашнюю уязвимость; перед ситуацией, перед обязательствами и перед одним и тем же человеком. — Я всё ещё выступаю в твоих интересах, — плевать было на насторожившиеся лица свидетелей; на то, что непроницаемая маска досина грозилась затрещать по швам. Дрогнувшая ладонь Хэйдзо заскользила вперёд по столу, — и даю слово не только, как член комисси, но и как тот… кто знает тебя, Кадзуха. Послушай меня. Всем известно, что солдаты изначально не имели полномочий причинять людям вред. Сопротивление породило беспорядки, однако, проблема решится, если Гнозисы будут отданы добровольно. — Не будут. Точно не после того, как за идею о свободной Инадзуме в Тансюкаку была отнята жизнь. Здесь лёд истончался, шёл самой кромкой по больному месту Кадзухи, а Хэйдзо, ощущавший это как никто другой, всё же ступил опрометчиво: — Я понимаю, но… — Нет. Не надо. Я не хочу, что бы ты понимал это, Сиканоин Хэйдзо. Не хочу, что бы ты когда-нибудь держал в руках остывающий Глаз Бога дорогого человека, осознавая, что не смог его уберечь. В коридоре вдруг послышалась возня — процедура завершалась, и к дверям подводили, звеня цепями, нового заключённого. Хэйдзо игнорировал всё то, что вокруг него успело оживиться и прийти в движение: протокол допроса где-то за его спиной перекочевал из рук секретаря к начальству, солдаты расшумелись, подле стола догорела тусклая лампа. Кто-то снова потянулся к Кадзухе, окольцовывая его запястья железом. И лишь этот момент смог хоть как-то воззвать к застывшему сознанию Хэйдзо. Произнесённые слова казались достаточно откровенными для того, чтобы его глупое — оказывается, очень глупое — сердце пропустило удар. В свой кабинет Хэйдзо возвращался быстрым, резким шагом, едва признавая в идущей навстречу фигуре главу армии. К ней у него накопилось слишком много душещипательных вопросов, первый же из которых он озвучил в лоб, без длинных предисловий, и уж тем более — без раболепной деликатности. Сара оказалась милосердна и, к удивительному открытию, чутка — не обратила внимание на посланную к чёрту субординацию и лишь напустила на лицо суровую хмурь: — Верно. Я привлекла к делу ещё одного досина. И, как мы оба можем видеть, не зря. — Ёшикадзу, да? Правильно, он хорошо знал о нашей с Кадзухой дружбе, — мысль, произносимая с кривой усмешкой, угнетала. Ещё каких-то несколько минут назад она с трудом приживалась в голове, а теперь Хэйдзо договаривал её ровно, — и он хорошо знал, что Кадзуха дружбой дорожит как раз настолько, чтобы ринуться в Тиндзю. К какому-нибудь приятелю-детективу на подмогу. Сара не спешила оправдываться. Хотя бы, потому что это не входило в её репертуар и потому что Хэйдзо имел право не становиться в глазах друга предателем. Он имел право не быть частью обмана, заманившего Кадзуху в капкан. — Я знаю, что ты об этом думаешь. «Подлый, бесчестный приём». Но, напомню, Сиканоин, кровь пролилась именно тогда, когда наших солдат поубивало сопротивление. Не забывай это. Хэйдзо много чего резкого хотелось ответить. И политику сёгуна раскритиковать, и в целом съязвить: мол, давайте, теперь, госпожа Кудзё, будем поочерёдно наносить удар за ударом, пока либо в Сангономии, либо в Наруками всё не истлеет в пламени войны. Кажется, никому не приходило в голову, что всё происходящее было страшным абсурдом. — И уж тем более, — в итоге Сара перебить себя не позволила. Стальным тоном озвучила не то предупреждение, не то угрозу, — больше не ввязывайся в дело Каэдахары. Узнаю, что ты пытаешься выгородить его, — и говорить будем по-другому. Проблема не в том, что Сара была неубедительна, отнюдь нет. Кто угодно перед ней благоговел бы и смиренные поклоны отбивал до самой земли, обещая исполнить веленное. Проблема крылась в том, что конкретному досину, конкретному Сиканоину Хэйдзо вид улыбки, исчезавшей в искрах электро, казался страшнее гнева тэнгу. Или собственной отставки. В тот же день он не постеснялся отправиться к Санго за советом, но та в помощи отказала, напоследок сказав лишь что-то о том, что никакие уловки Хэйдзо не помогут; на этот раз нет. Инадзума замерла в тревожном ожидании, и Хэйдзо брёл по её полупустым, серым улицам с нарастающим ураганом в голове. Ходатайства, апелляции, подтасовка фактов и подкупные присяжные — ему нужно было нащупать любой шанс на спасение, даже если это стоило надругательства над собственными принципами. Хэйдзо игнорировал любой укол совести весьма умело. Филиграннее удавалось, пожалуй, — только свои чувства. Те из них, что могли бы проявлять себя в дрожи пальцев, пламенеющем взгляде или участившемся сердцебиении. Он не выдавал своих слабостей, и никому (до сего дня) в голову не приходило, что одной из них был самурай с посрамлённой репутацией.

***

Правда в том, что, когда Кадзуха уходил, он оставил Хэйдзо слишком много ласковых слов. Таких, за какие принято цепляться, как за надежду: на скорое воссоединение, на ясное будущее и на взаимность. Хотя последнее, в сущности, казалось не таким уж и важным условием для того, чтобы Хэйдзо неосознанно внимал всему, что исходило от Кадзухи. — Возможно, пара месяцев, — длительность названного срока отозвалась в душе непривычной тоской. Закат Арауми освещал профиль Кадзухи алым золотом, и Хэйдзо, позволявший ему выговориться, резко ущипнул пальцами травинку. — Я чувствую, что таков мой путь. Особенно теперь, когда никаких обязательств перед отчим домом у меня не осталось. Мне… слишком тяжело смотреть на то, как тлеет на задворках истории имя Каэдахара. Я не смог быть достойным наследником. Но, возможно, ветер сумеет привести меня туда, где мой меч изменит чью-то судьбу к лучшему? Хэйдзо впервые не мог выдать что-нибудь остроумное или, как часто бывало, свести всё к шутке. Даже совет его становился излишним, потому что дело было окончательно и бесповоротно решено — Кадзуха ставил перед фактом. Он покидал Инадзуму. Спешил навстречу далёким краям, новым знакомствам и приключениям в надежде, что странствия помогут ему заново обрести себя. Хэйдзо полагалось отпустить друга с добрыми напутствиями, но в голове вместо слов звенела пустота. — Эй, — Кадзуха между тем давно перестал любоваться вечерним штилем и, улыбнувшись, заглянул в непроницаемое лицо, — не смей ходить с таким скорбным видом в моё отсутствие. — Ты слишком многого от меня хочешь, — Хэйдзо попробовал сдобрить фразу ироничной гиперболой. — Не считать дни до твоего возвращения, не драматизировать над чаркой сяке в каком-нибудь углу питейной. Может, ещё и нормально жить без тебя попросишь? И чтобы истинного настроения точно было не распознать, он говорил ровным бесцветным голосом, усмехался самым краешком губ. Стандартный приём. Хэйдзо всегда поддавался Кадзухе, шёл навстречу любой двусмысленности, проскальзывавшей между ними, и самолично подливал масла в огонь, но обязательно делал это так, что Кадзуха всё воспринимал, как очередную штуку; просто шалость, каких за эксцентричным детективом водилось огромное множество. — Да, именно об этом я тебя попрошу, — что и требовалось доказать — Кадзуха тихо рассмеялся, не ощутив подвоха. По крайней мере, Хэйдзо в правдоподобности своей игры тогда не сомневался. Он вновь замолчал на долгое время, потому что Кадзухе ещё нужно было детальнее рассказать о своих планах, нужно было посетовать на стоимость морских переправ и упомянуть, что в путешествие своё он уходил не один. Вот оно — по спине вдруг прокатился холодный ветер. Никто не просил, но два и два сложились сами по себе, развевая перед потускневшим взором длинный шарф на плечах высокого мечника. Наверное, думалось Хэйдзо, Томо был особенным человеком, раз Кадзуху так тянуло к нему. И, наверное, самому Хэйдзо было не под силу стать для Кадзухи кем-то настолько важным, насколько требуется, чтобы все чёртовы шутки, наконец, оказались отброшены. Солнце ударилось об линию горизонта, и тишину в разговоре заполнил шелест деревьев, ронявших листву. Кадзуха поймал кленовый лист, гонимый бризом по траве, и повертел его за черешок. — Я придумал хайку, — тише прежнего сказал он, не поднимая глаз, — оценишь? Риторический вопрос — Хэйдзо был обделён поэтическим чувством, но стихи Кадзухи слушать любил и непременно находил их очаровательными. На сей раз в утончённые трёхстишия закралась какая-то особенная печаль. Хэйдзо улавливал символизм, к которому долго приучался и который в ту конкретную минуту не ожидал услышать: слишком уж явственно всё отсылало к грядущей разлуке.

«Горная тропка укрыта листьями цвета огня,

клич печальный оленя доносят ветра до меня».

Свою тоску он предчувствовал; знал, что она была закономерной, но столкнуться с тоской чужой — к такому он не был готов. Позднее Хэйдзо тысячу раз возвращался к тому дню, но, чёрт бы всё побрал, лишь сильнее убеждался в том, что Кадзуха сочинил это хайку для них двоих. — Люблю клён, — ярко-рыжий лист в забинтованных пальцах закрутился снова и поймал на себе последнее слово солнца. Хэйдзо даже не глядя знал — у Кадзухи на губах по-прежнему угадывалась нежная улыбка. — Но когда он краснеет, это всегда предвещает расставание.

***

Следующие семь дней Хэйдзо не возвращался домой. Всё, что играло для него хоть какую-нибудь пользу, громоздилось на рабочем столе кабинета и пугало своим видом проходивших мимо досинов. Стараниями Сары, слишком хорошо знавшей нрав Хэйдзо, количество поступавших к нему дел увеличилось. Среди них значились сущие пустяки — такие, с какими, в общем-то, было бы стыдно обращаться к детективу его уровня, но в сложившейся ситуации это никого не волновало. У Хэйдзо «сущие пустяки», множась, отбирали время. Тогда он сократил и без того скверный сон.  Доедал данго на бегу от одного ведомства к другому и приплачивал Рюдзи за поиски информации, на которые самому было бы глупо растрачивать силы. Хэйдзо работал на износ и оставался великолепен в своей находчивости, пока глубинные переживания успешно прятались за ширмой холодного расчёта и незаметно тянули его на дно. Внезапно протянутая рука помощи, пожалуй, не позволила ступить одной ногой в сумасшествие. Хэйдзо мог поклясться, что на энтузиазм Ясиро рассчитывал далеко не в первую очередь, но конверт с подлинной эмблемой комиссии заставлял верить, что запечатывал его глава Камисато самолично. Одно непонятно было: почему из всех видных домов Инадзумы за судьбу осуждённого самурая в конечном счёте вступился лишь один клан. Воспалённый ум Хэйдзо успел создать десятки объяснительных сценариев, вплоть до того, что у Кадзухи имелась связь с достопочтенной Сирасаги Химэгими, но терзаться чем-то таким стало уже бессмысленно. Исключив сомнения, Хэйдзо собрал воедино имевшиеся козыри и все их использовал, чтобы сбить судебное заседание с толку. Его репутация и репутация Аято имела очевидный вес. Но побольше прочего решала аргументация — ради её исключительной убедительности Хэйдзо призвал всё своё мастерство и поверил, что победит. «Не тут-то было», — кричали судейские взгляды. Вердикт не вынесли — назначили окончательное заседание на конец месяца. Таким образом у Хэйдзо появилась отсрочка в две недели. Шумиха, поднявшаяся из-за вмешательства Ясиро, не утихала несколько дней, и на фамилию Сиканоина ожидаемо прилетели штрафные. Окончательно катиться к чёрту всё начало тогда, когда от Ясиро поступили неутешительные сообщения. Кандзё, Тэнрё и прочие требовали поскорее отправить преступников на плаху, хаос нарастал, и в свете новых потерь на фронте клану Камисато пришлось сдать позиции. Хэйдзо был уверен — какая-то из комиссий спутывала карты, подёргивая за нитки даже людей в Тансюкаку. Всё казалось странным: и указ сёгуна, и война, и любое движение на улицах столицы. А он больше понятия не имел, что делать. Идеи подходили к концу, и Хэйдзо, оставшийся без поддержки, без невесть какого по счёту запасного плана, впорхнул в пустой кабинет и судорожно вцепился в свои волосы. Всполошиться заставил стук гэта по паркету и воронье перо, стрелой прилетевшее в стену. Хэйдзо моментально развернулся. Против яростного взгляда Сары у него были лишь собственная злость и недоумение. — Ты сказала, мы будем говорить по-другому. Говорить, вроде бы, не равно делать из меня решето. — А ты умеешь внимать словам, Сиканоин? — Сара переступила порог и шагнула вперёд. Её крылья, складываясь, создали струю воздуха и захлопнули дверь. — Сейчас не тот случай, когда я могу закрыть глаза на любую твою выходку. И об этом ты был не единожды предупреждён. Дело Каэдахары изначально не имело благополучных перспектив, и теперь, вместо того, что бы изменить ситуацию к лучшему… Хэйдзо тяжело выдохнул, неосознанно сжав ладони в кулаки. А Сара заботливо добила: — …ты всё запорол. От неё тянуло запахом моря и кровоцветов, а ещё порохом и свирепой грозой. Линия фронта, на которую Сара отправилась сразу же после их последнего разговора, очевидно, не оставила ей приятных воспоминаний. Оно и понятно — столько дней пришлось видеть, как собственные подчинённые орошали побережье Надзути кровью. А по возвращении, разумеется, первым делом довелось узнать, что Хэйдзо теперь недолюбливала половина инадзумской знати. И вообще вся комиссия полыхала таким огнём, будто провалилась в Нараку. Один Хэйдзо оставался до безобразия упрям: — Мои доводы разумны. Судебная палата не может не принять их во внимание. — Ты всё ещё не понимаешь? Среди них, — Сара резко махнула указательным пальцем куда-то в сторону двери, за которой суетились работники Тэнрё, — не осталось кого-то, кто не знал бы содержимое протокола заседания. В твои речи закрадывается очевидный протест против Указа Сакоку. Это самый настоящий вызов сёгунату. Ты понимаешь? Между тобой и тем смельчаком-мечником не остаётся великой разницы. — Томо… — Хэйдзо стиснул зубы, чувствуя, как граница между его самообладанием и гневом стремительно истончалась. На Сару он больше не мог смотреть ясными глазами. — был другом Кадзухи. — А Ишизаки Руи — моим. И по чьим-то понятиям это могло сойти за справедливость — око за око, зуб за зуб. Сара отзеркалила мрачный взгляд Хэйдзо, а тот, измученно прикрыв глаза, запрокинул голову. — И всё же, как видишь, — продолжала она, — я стараюсь не смешивать свои чувства с работой. А иначе от Каэдахары уже в Тиндзю мало бы чего живого осталось. — Я тоже, госпожа Кудзё, ничего не смешиваю, — в голосе отчетливее зазвенело напряжение. На судорожном вдохе Хэйдзо метнул взор обратно к Саре. — Кадзуху не обеляю и действительность не преувеличиваю. Судейству нужно учесть обстоятельства… — Судейство на обстоятельства закроет глаза. Очнись, наконец, Сиканоин! Очнись, мать твою, и послушай меня. А точнее последнее, что я скажу тебе, как товарищу: сейчас всё подчиняется Указу Сакоку. Одно слово против — и ты вне закона. Все, кому надо, сейчас воспользуются ситуацией, исказят и без того сомнительные высказывания, навешают всякой грязи и будут правы. Тебя на смерть отправят, как предателя. Стоит ли мне пояснять, чем тогда всё обернётся? Хэйдзо вздрогнул и почти дёрнулся назад, словно картина, которую ему обрисовывали, наконец, заиграла зримыми красками и предстала перед ним во всём своём ужасе. Ещё один нюанс, забытый Хэйдзо лишь потому, что все варианты решения проблемы в какой-то момент свелись к одной стратегии. Это было не в его стиле — игнорировать иные вероятности, но самоуверенность на сей раз сыграла с ним поистине злую шутку. — Не думаешь о себе, так подумай о своей семье, — а Сара всё-таки была безжалостна. Больше она не собиралась подбирать слова. — Первой, кто пострадает из-за твоей неосторожности… — Будет Кано Нана, — Хэйдзо нетерпеливо мотнул головой. Едва ли он раньше мог помыслить о дне, когда такую угрозу придётся воспринимать всерьёз. Пытаться спасти другого человека — нет, чёрт возьми, не другого, а дорогого сердцу — и загнать самого себя в угол — это надо было уметь. Блестяще, Сиканоин. — Если ты надеялся на покровительство Гудзи Яэ, то забудь. С высокой горы и падать больнее — от жрицы потребуется двойной ответ, так что твою сестру при большом желании отправят к палачу вместе с тобой. Мать, отец, братья, племянники — да все родственники до пятого колена окажутся в немилости. Сейчас такова твоя реальность. Сара не промахнулась: отвесила точную оплеуху, заставив Хэйдзо прийти в чувства. Ей понятны были и его упрямство, и его растерянность; причина, по которой он всецело растворился в своей идее фикс, позабыв, что попытка усидеть на двух стульях очень редко приводила к чему-то хорошему. — Тебе нужно отозвать апелляцию. Хэйдзо пропускал воздух через лёгкие так, словно тот был вулканическим жаром. Голова загудела в подступавшей панике, и ноги сами понесли его наворачивать мелкие круги подле стола. — Слышишь меня? Хэйдзо. Успокойся и сделай то, что должен. Ты — прохвостень, каких поискать, но ты отнюдь не глуп. Глуп, ещё как, думалось самому Хэйдзо. Он поспешил, был слишком неосторожен, чересчур напорист и дерзок. Действуя так, как всегда привык действовать, он обеспечил карт-бланш на имя своей семьи. А Кадзуху ни на шаг не приблизил к свободе. — Если Каэдахара заговорит, то приговор смягчат, — резко обернувшись, Хэйдзо застал в глазах Сары почти забавное удивление. Её уже явно измотало, что он никак не унимался. С быстро вернувшейся в голос суровостью послышалось чёткое «нет». — Да, — вспылил Хэйдзо, — мы обещали это, если он предоставит полезную информацию. И Сара огрызнулась в ответ: — А он предоставит? Сам Хэйдзо вряд ли бы предоставил. Потому что они с Кадзухой придерживались схожих принципов, и когда-то это их сблизило. Было до тошнотворного мерзко осознавать, что теперь обоим следовало противоречить своим убеждениям. Может быть, ради спасения жизни оно того стоило? — Он ничего не ест уже много дней. Словно второе перо прилетело и на этот раз попало точно в цель. Уже второй раз слова Сары бросали Хэйдзо из полыхающего огня в ледяные воды. Туда-сюда, туда-сюда — всё внутри него то клокотало от гнева, то цепенело от ужаса. Осколки внешней невозмутимости валялись где-то у ног Сары и переливались скорбным блеском. — Мне кажется, оставь я ему в камере меч, он бы вспорол себе живот. Сиканоин, тебе прекрасно известно, какие отчаянные откровения слышали стены узницы. Предположим, я-то последний шанс дам, но… ты пытаешься спасти человека, который сам больше жить не хочет.

***

Инадзумский клён сбрасывал листья в октябре. Картина была необыкновенная: крыши чайных домов осыпало ярко-красным дождём, и юные дамы в пёстрых кимоно прятались от него под сатином зонтов. Тот октябрь, который так любил Кадзуха, выдался прохладным. Тучевой купол над столицей не сходил неделями. В такую-то мерзкую погоду Хэйдзо занесло в Ханамидзаку. Здесь он по заезженной схеме закрыл последнее мелкое дело и, пользуясь случаем, побрёл в случайном направлении вместе с разыгравшимся ветром. Завтрашним утром ему уже надлежало либо отзывать апелляцию, либо класть на алтарь своих убеждений благополучие сразу нескольких людей. Паршиво было так, что никакие слова бы не описали. Хэйдзо — не столько потому, что его беспокоил ливень, а сколько потому, что неистребимо выпить хотелось, — зашёл в первую попавшуюся таверну. Как назло, первой попавшейся оказалась та, в которой они с Кадзухой прихлёбывали саке за два дня до его отбытия из Инадзумы. Тот вечер был проклятьем, истязавшем память. И Хэйдзо, к своему несчастью, помнил в подробностях каждую его минуту. Выбранный столик был в наименее освещённом углу, но даже в такой полутьме их умудрялись отыскать какие-нибудь старые приятели. Некоторое из них подсаживались выпить чарку-другую за приятную встречу, иные задерживались, превращая скромную посиделку в бурное веселье. Смех Кадзухи тонул в общем шуме, но, когда он, разнеженный хмелем, льнул ближе, у Хэйдзо всё внутри щекотало от его голоса. Сам он был как раз в том настроении, когда много смеяться не хотелось, а вот глушить почти болезненное чувство в глотке саке — очень даже. Кстати говоря, саке Кадзуха не особо любил. Горьковатому привкусу он предпочитал османтусовое вино из Ли Юэ — утончённый выбор, который, тем не менее, не спасал его от быстрого прощания с трезвостью. Вот это Хэйдзо особенно умиляло: то, как быстро пьянел Кадзуха, обычно не успевая осушить даже третью чарку. Он был чем-то похож на юнца, впервые попробовавшего безрассудство на вкус. — Почему ты выглядишь так, будто прямо сейчас сможешь дойти до двери ровным шагом и не удариться об косяк? — Кадзуха разочарованно поморщился, заглядывая Хэйдзо в глаза. — Знаешь, мог бы напоследок и поддаться. Мне надоело первым выходить из игры. — На самом деле, дружище, — Кадзуха, вероятно, уже плохо отличающий сашими от тэмпуры, отвернулся, но Хэйдзо упрямо продолжил смотреть на него, — я давно пьян. — Ну-ну, — в ответ только усмешку и было слышно, — я даже в трезвом виде не буду выглядеть таким свежим, как ты. Хватит уже пялиться. Кадзуха почему-то подавил смешок и закрыл лицо ладонью, будто чужой пристальный взгляд действительно мог его смутить. За столом они вновь остались одни, но гогот десятков посетителей не оставлял им ни единого шанса на приватность. Пришлось склониться к уху Кадзухи, чтобы он точно услышал: — В чём дело, господин Каэдахара? Каких-то десять минут назад ты не стеснялся кормить меня со своих палочек, а сейчас что случилось? — А сейчас, — Хэйдзо честно не ожидал, что в глазах Кадзухи на краткий миг могла промелькнуть осмысленность. Но она промелькнула, и от этого всё внутри охватило странным волнением, — прошло целых десять минут. Я не уверен, что воздержусь от глупостей. Воистину, он умел сбивать с толку. Настолько, что у самого видного детектива Инадзумы между мозговыми извилинами застрял вопрос. Возможность уточнить, какие такие глупости Кадзуха имел ввиду, благополучно отняла чья-то громкая шутка: по небольшому залу прокатился всеобщий хохот. Кадзуха тоже смеялся. Обернувшись через плечо и наблюдая за веселящимися людьми, он улыбался так искренне и беззаботно, что казался искрящимся солнцем. Грех было не обжечься. — Кадзуха. Эй, — Хэйдзо бережно поймал забинтованные пальцы в свои и положил свободную ладонь на съехавший самурайский наплечник. — Позволь теперь мне немного позаботиться о тебе. Надежда проснуться на следующее утро непомятыми изначально вызывала сомнение, но теперь, когда время укатило далеко за полночь, стало ясно, что к полудню никто в столицу не вернулся бы. Кадзуха не был пьян до беспамятства, — конечно же, нет — но приобнимать его за спину оказалось как-то надёжнее. При подъёме на второй этаж в особенности. Да, это была маленькая съёмная комната. Да, на двоих. И, да, уже не в первый раз. Но Хэйдзо мог поклясться, что все случаи «до» обходились без рук, ложившихся на его плечи, и без глаз, смотревших до сумасшествия пленительно. И ведь, прости Барбатос, всё начиналось вообще-то нормально. — Полнолуние красивое, — пока Хэйдзо доконал замки на дверях, Кадзуха успел открыть настежь окно и подплыть обратно к нему с лениво протянутой вперёд рукой. Мол, хотел позаботиться — пожалуйста, заботься. Хэйдзо слабо улыбнулся и потянул на себя длинный рукав хаори. Окончательно избавился от наплечника, затем запустил ладонь за спину, чтобы, нащупав Глаз Бога, снять его вместе с ремешком. Под круглым стеклом чувствовалось биение стихии. У Кадзухи оно было мерное, спокойное — его ветер был подобен ему самому и внутри Глаза Бога ютился ласковым бризом. Анемо же Хэйдзо создавало дерзкие вихри, обращаясь стремительным ураганом. Одному и тому же благословению они находили разные воплощения. — Что такое? — эти невинные мысли можно было бы развивать и дальше, не перехвати Кадзуха взгляд, не вцепись он детективу в плечи; можно было бы воздух вдыхать более-менее ровно, не беспокоясь о том, что участившее сердцебиение выдаст Хэйдзо с головой. Кадзуха внятного ответа не дал, лишь что-то промычал и лбом уткнулся ему в ключицу. Пора обозначить: Хэйдзо хорошо знал свои чувства. Знал и нарочно ввязывался в игру, чтобы обострить их. То была особая забава, а ещё — своеобразный способ не зацикливаться на очевидной невзаимности. Когда ты контролируешь ситуацию, всё кажется пустяком. А свои порывы Хэйдзо держал в стальных уздцах. Он не боялся ходить по лезвию и подходить к огню вплотную, потому что всегда существовала уверенность: с лезвия можно вовремя соскочить, от огня — убежать. И Кадзуха в абсурде никогда не усмотрит правды. Слабое место этой славной схемы вырисовалось в тот самый день, когда Кадзуха впервые задержал объятия; вместо того, что бы отстраниться почти сразу, мягко скользнул ладонями по спине и ненавязчиво ткнулся кончиком носа в бордово-фиолетовые волосы. И дальше было только хуже. Задушевные разговоры, улыбки, прикосновения и — самое страшное — ответы в тон. Вероятнее всего, Кадзухе нравилось видеть в шутливых заигрываниях безобидное развлечение, но Хэйдзо от этого было не легче. В известной степени он ненавидел мгновения, когда Кадзуха, сам того не ведая, распылял желания и позволял надеяться. Потому что негласный уговор был не такой; потому что, ласковый бред первым должен был произносить Хэйдзо, и, если случалось по-другому, ни от какого хвалёного контроля не оставалось и следа. В ту ночь случилось именно «по-другому». Кадзуха начал медленно выпрямлять голову, заключая Хэйдзо к кольцо рук и прижимаясь ближе. Одно неосторожное движение — и их лица рисковали столкнуться в неописуемо неловком прикосновении. Кадзухе этого или очень сильно хотелось, или их обоих, разомлевших и плохо соображающих, кренило куда-то в сторону. К счастью, Хэйдзо стоял на ногах чуть твёрже: преждевременная встреча с татами отменилась, и Кадзуха, вновь что-то пролепетав, всего себя вложил в объятие. Он тянулся к чужому теплу, собственное отдавая целиком, до последней капли. Под его руками — Хэйдзо чувствовал — сминалась ткань и рождалась нежность. Рационального мышления больше не существовало. На рваном выдохе с губ слетели едва слышные ругательства. Хэйдзо положил ладонь Кадзухе на затылок и пропустил несколько выбившихся из хвоста прядок сквозь пальцы. А спустя долю секунды чудом не рехнулся от тихого смеха, мурашками тронувшего изгиб его шеи. Это нужно было прекращать. Срочно, пока игра не вышла Хэйдзо боком; пока остатки разума ещё отделяли его от опрометчивых касаний. И пока Кадзуха… — Пятый приём, детектив, — не совершил их сам. Пятый приём — это подножка. Та самая. Каэдахара, славный, просто чудесный малый — вспомнил про неё именно в такую минуту, чтобы Хэйдзо обязательно и бесповоротно снесло крышу. Кадзуха прошептал это ему на ухо, одной рукой обняв шею, и тут же оказался утянутым вглубь комнаты. Всё. Летело. В Нараку. Один выверенный удар ногой о ногу — и Кадзуха, потерявший равновесие, рывком опустился на футон. Хэйдзо припал перед ним на колени и отчаянно, словно шанс ему давали в последний раз, прижался губами к сплетению агэмаки. Самообладание, которое он успешно сохранял по сей день, охватило огнём; сам разум его полыхал в пламени, и любых предостережений теперь было мало. Хэйдзо, ведомый своей влюблённостью, взбудораженный и жадный до прикосновений, сначала даже не замечал, как ласково его гладили по волосам, накручивая непослушные пряди на палец. Кадзуха улыбался, потворствуя скольжению рук вдоль складок мягкого кимоно и целомудренным поцелуям сквозь ткань.  Он каждым неслучайным касанием ладони к щеке открывал новые границы терпения Хэйдзо, пока вдруг вовсе не счёл проигрыш искушению хорошей идеей. Бережно, но требовательно, Кадзуха обратил его взгляд на себя. — Я позволю тебе, Хэйдзо, — и что-то под сердцем в тот миг надорвалось. Глаза Кадзухи — красивые до одури — заволокло дурманящим весельем. Хэйдзо цеплялся за это алое золото, за проблески милосердия в нём; наконец, за каждое слово, в голове отдававшееся громом. — …Я позволю тебе, если это не будет ничего значить. Мысленно Хэйдзо умолял о том, чтобы его остановили. С самого начала произнеси Кадзуха чёткое «спокойной ночи», отвернись он, как обычно, на свою сторону кровати, ничего бы не произошло. Хэйдзо слишком быстро повёлся на дозволение, не рассмотрев всех подводных камней. Под его напором Кадзуха окончательно упал спиной на футон. Дрожащие руки задели кожу под кимоно. Хэйдзо, задыхаясь, прижимался лбом к груди Кадзухи или целовал ему запястья, но никак не решался приподняться выше, чтобы снова заглянуть в улыбающиеся глаза и одуреть, попробовав чёртов османтус на вкус. Почему-то даже дёргать оби в очевидном намерении разрушить дружбу было проще. Но тогда, когда пояс поддался, а Кадзуха протяжно выдохнул, до Хэйдзо, наконец, долетело окончание фразы. «Я позволю тебе…» Он крепко зажмурился, в яростном разочаровании отнимая пальцы от оби и обхватывая ими Кадзуху за талию. «…если это не будет ничего значить». Мир, ещё секунду назад сходивший с ума, принял былые очертания. Хэйдзо словно вынырнул из омута, на который его утягивали оковы собственных желаний. Сбитое дыхание, осквернённые мечты и судорога, прокатившаяся по всему телу, — это то, что после себя оставляло отступившее безумие. Хэйдзо чувствовал себя преступником, только теперь осмыслившим содеянное. В широко раскрытых глазах отражались узоры на кимоно. А потом с ресниц сорвалась влага, потому что Кадзуха снова погладил его по волосам; медленно и уверенно зарылся пальцами в волосы и замер. Не двигался и Хэйдзо. Лунный свет, серебривший силуэты, наконец обличил то, чего он так самоуверенно не замечал: всё на самом деле находилось во власти Кадзухи. Всё, вплоть до ветра, остужавшего пыл. Хэйдзо, послушным щенком принимавшему последнее поощрение, даже глаз поднимать не нужно было, чтобы видеть, как Кадзуха, рассматривая потолок, снисходительно-блаженно улыбался.

***

Солдаты у дверей узницы мешкали, будто намеренно нервировали. Хэйдзо был уверен, что найти в связке ключей нужный не оставляло для них труда, но такое дело: даже ищейки в последнее время умудрялись ворчать ему вслед. В итоге Хэйдзо нырнул в мрачный коридор и на спине будто бы почувствовал взгляды не парочки стражников, а всей комиссии Тэнрё. В перекошенных физиономиях нобуси тоже было мало приветливости. Впрочем, заключённые торопились уйти в тень своих камер, едва детектив, источая холод, стремительно шагал мимо. Почти в самом конце коридора Хэйдзо остановился у стальных прутьев и осел на пол, начиная отсчёт минутам, когда неистребимо хотелось нанизать себя на какую-нибудь шашку. Вокруг была почти умиротворяющая тишина. Полоски света, струившиеся из крошечного окна, золотили кленовые листья на хаори. Кадзуха, кажется, дремал, прислонившись к боковой стене и свесив голову. Под рукавом у него угадывались чистые бинты, рану над ключицей тоже крепко стягивало повязками, и в целом он мог выглядеть так, словно шёл на поправку, не зацепись Хэйдзо внимательным взглядом за заострившиеся скулы и фарфоровую бледность. На своё имя Кадзуха отозвался не сразу, а когда всё же открыл глаза, сердце у Хэйдзо сжалось от тоски по их прежнему блеску; по нежности, в которой его, влюблённого дурака, купало после любой выходки. — Ты отдал свой Глаз Бога, — и всё же поворачиваться Кадзуха не торопился. Хэйдзо следил за тем, как солнце скользило по его профилю, и к хрипоте ослабшего голоса прислушивался, как к пению неладной, но любимой флейты. — Твоё приближение всегда путалось с предвестниками урагана. Но на этот раз я не почувствовал… — Странно. В голове моей точно бушует ураган, — вышло совсем тихо и бесцветно. Хэйдзо в конце концов пришёл не за тем, чтобы плакаться о том, как тяжело ему пришлось за последние месяцы. Отнюдь. — Кадз, я… во-первых, пожалуйста, прости меня. Стоило предугадать такое развитие событий. Я возвращался с задания на Каннадзуке, когда до меня дошли все эти слухи. Мол, детектива Сиканоина арестовали за пособничество сопротивлению и собирались через Тиндзю везти в столицу. Генералу Кудзё надоела игра в кошки-мышки, оттого она и позволила досинам прибегнуть к такой уловке. Клянусь, я примчался, как только узнал. И ещё… — Я знаю, Хэйдзо, — Кадзуха повернул голову, глядя куда-то сквозь предметы. Выцветшая рыжая прядь легла вдоль виска. — Здесь все от скуки любят чесать языком. А солдаты тебе и вовсе все кости перемыли. Мне известно, что случилось. — В таком случае, тебе известно и то, что будет во-вторых, — Кадзуха медленно прикрыл глаза, будто даже лишний вдох отнимал у него уйму сил. Хэйдзо наседать не хотелось, но он не мог не попытать шансы. А этот был последним. — Можешь презирать меня за эту просьбу, но сейчас самое главное — это спасти тебя. Поэтому, пожалуйста, расскажи мне всё, что знаешь. — То, чего я не могу понять… это поддерживаешь ты, в конце концов, Баал или нет. — Мне недоступны мысли сёгуна. И я не знаю, какие истины открываются ей с высоты её положения, не знаю, права ли она в своих стремлениях. Но точно вижу одно: Инадзума страдает, а мы с тобой, как помнишь, сошлись на том, что желаем беречь в ней мир. — Полагаешь, с информацией о том, где находятся военные резервы Сангономии, Трикомиссия сбережёт мир? Кадзухе не хватало упорства на презрительную усмешку, но снисходительное «да ладно, Хэйдзо? серьёзно?» в вопросе послышалось отчётливо. — Звучит отвратно, знаю, но я обязательно выкручу ситуацию в нашу пользу. Тем более, что не всё в ней прозрачно, и, недавно начав собственное расследование, я твёрже убедился в том, что в наших силах изменить ход войны. За эти полгода… не знаю, как ты, Кадзуха, но я не изменился. Если думаешь, будто правила Тэнрё стали милее моему сердцу, то заблуждаешься. — И всё же я не ощущаю в тебе былой уверенности. Ты сбит с толку. — Я чертовски сбит с толку. Хэйдзо нервно-измученно то ли вздохнул, то ли усмехнулся. Быть может, всё вместе. То, как он всё ещё сидел перед Кадзухой с камоном Тэнрё на груди, и то, как просил доверить клану Кудзё слишком важные тайны, заставляло чувствовать к себе отвращение. Хэйдзо мучился простым желанием вскрыться на месте, лишь бы не сталкиваться с совестью собственной и чужой. Слова он вытолкнул из себя пристыженно: — Но я стараюсь… клянусь, я стараюсь разобраться. Кадзуха долго не отвечал. А когда всё-таки вновь открыл глаза, Хэйдзо ощутил на себе всю пристальность его взгляда. Возможно, оттенок надежды в прозвучавшем вопросе был лишь наваждением: — В тебе совсем ничего не изменилось? Но Хэйдзо слишком сильно хотелось поверить в бред: в то, что о его чувствах, полгода назад ставших вроде как очевидными, не забыли, и в то, что на них полагались. Он отрицательно мотнул головой и попросил Кадзуху сесть поближе. Отсвет заслонённого облаком солнца больше не ослеплял. Удалось рассмотреть, насколько сильно очерчивались под кожей кости; насколько явно угасала в некогда сильном теле жизнь. «Он ничего не ест уже много дней». Голос Сары Хэйдзо гнал из своей головы всеми силами, тем не менее, вспомнилась она ему не то, что бы не к месту: упомянуть главу армии нужно было в любом случае. — Тебе стоит знать, что не все солдаты Тэнрё довольны положением дел. Некоторые уходят в отставку, лишь бы не поднимать оружия против других людей. Даже Кудзё Сара сомневается, что кровопролитие — это необходимая мера… Кадзуха двигался медленно, неохотно. Подтянув себя к решётке, он сгорбился в положении сэйдза и сморгнул дремоту. — Кудзё Сара… — имя протянул задумчиво, будто в пустоту вопрошая, — она плакала? Хэйдзо хоть и не ожидал такого вопроса, но прекрасно понимал, что имелось ввиду. В конце концов, он не зря осмеливался утверждать, что знал Кадзуху: знал его привычки, слабости, цели и страхи. Хэйдзо видел, каким Кадзуха мог быть в гневе; принимал его несовершенства, не строил иллюзии о всепрощающем благородстве, об абсолютном бесстрашии и о том, что мягкой натуре друга была чужда ненависть. Никак нет. Кадзуха ненавидел в той же степени, в какой любил. Он сомневался, трусил, бежал от проблем, поддавался скорби — был человеком и, как любой другой человек, имел право желать для себя справедливости. Хэйдзо, возможно, ответил не совсем так, как нужно было, чтобы угодить жажде возмездия. Но пересказывать, как Сара подставляла крылья буре, чтобы ветер не вздымал землю на могиле Ишизаки Руи, отчего-то не поворачивался язык. — Ей пришлось нелегко. — Нелегко, — повторил Кадзуха севшим голосом, снова глядя куда-то сквозь плечо Хэйдзо. — Всего-то? Разве она не страдала? Разве её сердце не разрывалось от боли так же, как моё? Хэйдзо пришлось стиснуть зубы, чтобы хоть сколько-нибудь достойно вынести этот вопрос. Возможно, своеволие движений было излишним, но ладонь-таки проникла между медными прутьями, невесомо касаясь щеки Кадзухи. А тот даже в лице не изменился. — Если бы хоть часть того, что легло на твои плечи, можно было забрать себе, я бы сделал это, Кадз. Провались Селестия, я так сильно хочу помочь. Я делаю для этого… всё, что могу. И мне невыносимо видеть тебя здесь. Но ещё невыносимее — наблюдать за тем, как ты, Каэдахара Кадзуха, сдаёшься. — Мне нечем биться. У меня просто нет сил. Да и, Хэйдзо, — кажется, что на секунду глаза Кадзухи стали чуточку живее, и он обратил их печальное веселье на разбившееся хладнокровие Хэйдзо, — я не герой. И никогда не был смельчаком. — А мне ты всегда виделся кем-то, кто способен побороть молнию. Хэйдзо почувствовал под пальцами дрожь и выхватил во встречном взгляде — где-то на самом дне его — вспышку боли. Он понял, что вновь по неосторожности призвал призрак прошлого, и уже готовился проклинать себя, но Кадзуха ответил спокойно. Слабая рассеянная улыбка на его губах проступила немного отчётливее. — Пустые чаяния. Я ценил тебя не за мечтательность. — А я на мечты никогда всерьёз и не полагался, — белые волосы щекотали кончики пальцев. Хэйдзо говорил на жалких остатках решительности. — Только на себя. На то, что я со всем справлюсь. Ты тоже, Кадзуха… пожалуйста, положись на меня. — Не могу, Хэйдзо. И ты прекрасно знаешь, что дело не в тебе. Отказ действовал, как стрела, выпущенная в слабое место: Хэйдзо внутренне стенал от безысходности, дёргался на месте от страха перед будущим и Кадзуху хватал за лицо уже в обе ладони. — Они убьют тебя, дружище, ты понимаешь? — испуг выплёскивая в отчаянные прикосновения. — Я тебя убью. Это был тупик. Ни лазейки, ни пути к отступлению. Внутри всё горело холодным пламенем — так ощущалась удавка на шее и воздух, ставший ядом. В эту минуту Кадзуха, отстранённый и больше ничего не страшащийся, медленно прильнул к щеке Хэйдзо и прикрыл глаза. Будто под ногами были не замёрзшие плиты, а влажная от росы трава; над головой — не перекладины потолка, а ясное небо Арауми. И вокруг летала не пыль, а нежно-розовые лепестки юмэмиру. Кадзуха молчал намеренно, потому что вслух оплакивать прошлое и проклинать настоящее было слишком тяжело. Говорить о том, как угасала воля, умирало сознание или притуплялись чувства — тем более. От каких-то ран не оправляются, а Кадзуха, он всего лишь ронин с обломившимся мечом, — ему надлежало покинуть поле битвы; мир, который ею обернулся. Хэйдзо перестал дышать, когда Кадзуха, знаменуя прощание, сильнее повернул голову и оставил в центре его ладони — на ране, нанесённой в Тиндзю катаной —  сухое прикосновение разбитых губ.

***

Деревянный помост — не фантом, и лихорадочные сновидения — теперь реальность. Последние листья клёна тревожно вздрагивали на изломах ветвей. Небесный порядок или кара за амбиции — всё одна и та же анафема. Люди под рокот грома собирались в толпу. Гудзи Яэ вместо напутствия спрашивала у Кано Наны, какое такое удовольствие та находила в созерцании публичный казни, но ответа так и не добилась. Молодая жрица, читая молитву на тейватской латыни, застыла в кольце горожан. Слух цеплялся за обрывки фраз, равнодушные приказы солдат и стук дождевых капель об мостовую. Зонта с собой не было. Кано Нана дрожала под моросью и наблюдала за тем, как противился коленопреклонению самурай. Ветер буйствовал, теребя его распущенные белые волосы. Кано Нана не сдержалась: судорожно вдохнула, держась за сердце, и прошептала финальные слова молитвы. Хрупкий силуэт, минуту назад с трудом преодолевавший ступени, расправил плечи. Пустой, обессилевший взгляд мазнул по публике, и Кано Нана почувствовала, как он впился в зелень её собственных глаз; в две несуществующие родинки под нижними веками. Она знала, что на неё смотрели и в каждой черте её лица видели другого человека.

***

Хэйдзо не помнил, как уходил из узницы или как миновал плеяды кабинетов Тэнрё. Как на него смотрели судейские чины или Кудзё Сара. Зато навсегда запомнил молнию, освещавшую тропу под горой Ёго и скорбные очертания руин Арауми. (Они с Кадзухой каждую щель их облазили, влекомые старыми байками о несметных сокровищах). Правда в том, что когда Кадзуха уходил, он обещал присылать письма. И Хэйдзо помнил, как долгими неделями одни лишь длинные послания, пахнувшие морем и цветами сливы, вызывали у него искреннюю радость. У Хэйдзо перед глазами вертелся калейдоскоп событий: Указ Сакоку, конец письмам, беспокойство, поиски, дуэль в Тансюкаку; исход стараний, от которых он теперь бежал, сбивая дыхание. Кажется, после стольких дней противостояния и не отвоёванных надежд, у Хэйдзо имелось право на слабость. На какие-нибудь слёзы. Край утёса вонзался в пылавшую огнём линию горизонта. Внизу бушевало море, а с плачущих юмэмиру вихрь срывал вуали лепестков. Хэйдзо брёл вперёд, к обрыву, и остановился, когда ладонь обожгло агонией стихии. Глаз Бога Кадзухи, отнятый Тэнрё, всё равно больше никому не был нужен. Хэйдзо забрал его с собой, наплевав на любые выговоры, которые могли последовать от главы армии при обнаружении пропажи из общего сейфа. Эта дерзость — меньшее, на что он мог пойти, оставляя свою душу на растерзание. Небо содрогалось от грома, не переставая, и под очередной яркий раскат, артефакт, вспыхнув несколько раз, угас. — Кадзуха… — Хэйдзо затрясся, крепко удерживая в руках Глаз Бога, как последнюю реликвию. Под весом нахлынувшей боли потери его опустило на колени, в мокрые от начавшегося дождя цветы. «Я не хочу, чтобы ты знал это, Сиканоин Хэйдзо…» Последний блеск анемо ласково дотронулся до бледного лица. Хэйдзо казалось, что он много кичился и недооценил жизнь — она за это поспешила преподать ему слишком жестокий урок. «Не хочу, чтобы ты держал в руках остывающий Глаз Бога дорогого человека, осознавая, что не смог его уберечь». Хэйдзо имел право на слёзы. Если бы только с ними утекала мука — он был бы премного благодарен. Он бы отбивал поклоны в храмах и, возможно, даже шептал молитвы богам. Но ни от рыданий, ни от криков в пустоту, в пенящееся море, облегчения не приходило. Хэйдзо кромсало изнутри и ломало от боли пополам. (Позднее ему рассказывали, что Каэдахара Кадзуха так и не сел на колени. Он не проронил и слова, не признал обвинений и не раскаялся. Кто-то из зрителей подбросил вверх камон его клана, но самурай продолжил неотрывно смотреть в толпу. И, если верить словам солдат, на губах его до последнего играла измученная улыбка). Хэйдзо перекрикивал гром, чувствуя, как в лёгких трещало электро. Стекло Глаза Бога вдруг раскололось, и вырвавшийся из него ветер подхватил кленовые листья. Их прокатило по траве и унесло прочь с утёса, прочь из страны громовых сакур; куда-то ввысь, навстречу не вечности, но абсолютной свободе.