Подвижной контрапункт

      В четверг предстояло принять у себя на занятии самого виновника конфликта. Номера для связи с Вольфом не было. Он просто приходил всегда точно ко времени. Пропадал без предупреждения, но причинами Антонио не особо интересовался. Зато не переставал говорить с Лоренцо о его друге, чтобы узнать больше, но де Понте как назло не раскрывал более, о чем Сальери уже знал или мог догадаться самостоятельно.       Самой неожиданной новостью стало то, что Вольфганг работает в Рассвете уже на протяжении двух лет. Не официально. И ни разу не попался на глаза Сальери, ни разу Розенберг не заговорил об этом человеке. Хотя, некоторые слухи были…       Вольф ждал его у входа в студию. Ежился от холода, пряча тонкий нос в складках шарфа; пальцами перебирал в воздухе, попеременно отогревая ладони в карманах куртки, перекидывая футляр со скрипкой из одной руки в другую. Дождь не усиливался, но шел довольно долго, заставляя испытывать дискомфорт даже дома, находясь в наиболее выгодном положении среди возможности максимально обеспечить себе тепло.       Сальери не спешил покидать машину, оставаясь невидимым наблюдателем. Сезон дождей только начался, поэтому нужно быть готовым к внезапной непогоде. Впрочем, Вольф не из тех, кто думает на несколько шагов вперед. Мужчина знал, что ученик приезжает к студии задолго до начала занятий. Но что он делает все это время?..              Время шло, но австриец не делал ничего из ряда вон выходящего, никто не появился в поле зрения, чтобы заговорить с ним, он не брал в руки смартфон. Он поднял голову к небу, поправил шарф — и Антонио заметил шевеление губ, не простое движение, а последовательность слов.       Вольфганг пел. Интересно.       Хитрая улыбка невольно скользнула по губам, он выбрался из машины, хватая зонт.       Вовремя, поскольку дождь усилился — австриец с места не сдвинулся, только взгляд забегал по парковке в ожидании.        — Зонт для слабаков, Вольфи? — не удержался от подкола итальянец, чувствуя, что желание изнурять это чудо придирками на будущем уроке только начинает расти.       — Перестань, — поморщился мужчина, ударив ладонью в грудь учителя. Не по душе ему эти сокращения. Антонио зашипел на резкое действие собеседника.       — Презервативы легче таскать, чем захватить один раз зонт, верно?       — Я тебе волосы вырву, — честно с улыбкой пообещал австриец, шагая ко входу в здание, быстро преодолел ступени.       Антонио сложил зонт и прибавил шагу, чтобы перегнать ученика и открыть ему дверь. В издевке усмехнулся.       В лифте австриец сложил руки на груди и прислонился спиной к стенке рядом с панелью кнопок, медленно оглядел мужчину и также медленно протянул:       — Ну да, это не я вчера видел тебя в Ключе…       — Поведай, что же я там делал?       — Нажирался, — пожал плечами и кивнул с видом знатока. — В среду.       Вольфганг был прав, но не более. Ни в чем упрекнуть Антонио он более не мог. Никаких связей с противоположным полом и тем более со своим.       — Лоренцо вчера не было. Некому спасать твою задницу, — повесив зонт на перекладину, итальянец стянул белую ленту с волос, цепляя край зубами. Необходимо пересобрать хвост. Бросил быстрый взгляд на ученика, отмечая удивление на его лице. Забавно.       — Это ты типа сейчас приревновал? — непонимание напополам с недоверием в голосе. Кажется, это что-то новое для Вольфганга. Конечно, об этом не могло быть речи. Как, впрочем, и о признании, что Антонио половину вечера действительно следил за Моцартом.       — Просто кто-то до сих пор не рассказал, почему завязал… — повторил движение плечами.       Секунда — Моцарт стремительно двинулся с места, заставляя Антонио невольно отступить назад, врезался в чужую грудь, прижимаясь всем телом. Неприлично для общения днем. Выхватил белую ленту пальцами и тут же зажал ее губами, поднимая ладони. Деловито отстранил чужие руки и пересобрал темные густые волосы в аккуратный низкий хвост. Кивнул самому себе и улыбнулся широко собеседнику.       — Не так горячо, carino Amadeo, — в запале прошептал Сальери, тяжело сглатывая. Наглая провокация и нет ничего невинного в этом жесте! Фактически занятие еще не началось, так что подобные действия, перепалки и неформальное обращение не запрещались.       — Горячо будет ночью, Доне, если пригласишь вновь, — невинно пообещал Вольф, и пока мужчина мысленно приходил в себя, осознавая сказанное, ловко проскочил в распахнутые двери лифта на нужном этаже и направился в кабинет.       Вольность в обращении можно простить, но такие обещания Сальери не позволит бросать на ветер, поскольку не он один увлечен этим общением. Они оба знают о стремительном влечении, но по-разному реагируют на это желание. Антонио до сих пор жжет острое чувство вины перед Терезией. Он даже не навещал ее в начале месяца, как делал это до встречи с Вольфом. Ожидаемо никто не думал заговорить, чтобы определить стадию отношений, обозначить рамки дозволенного, поскольку оба ходили по краю и каждого устраивал легкий флирт с замахом на повторение дикого чувства единения. До постели дело так и не доходило, но напряжение неизменно возрастало с каждой встречей, поскольку разговоры, мимолетное обращение или касание постепенно переходили грань повседневного общения знакомых.       С другой стороны, ревности в этом общении быть не могло. Никаких обещаний. Но загадка, почему Вольф завязал именно на нем оставалась.       — Кстати, объясни мне, какого черта ты вчера поплелся на второй этаж и с кем-то подрался? — деловито поинтересовался Вольф, скидывая куртку на стул и пристраивая футляр с инструментом на столе. Не обернулся на учителя, только едва повернул голову в сторону. Антонио слегка залип на качнувшейся серьге в виде скрипичного ключа, и быстро провел языком по нижней губе.       — Неважно, я не пострадал, как видишь, — раздраженно отозвался мужчина, избавляясь от куртки, закинул сумку рядом с футляром ученика. Закатал рукава рубашки и расстегнул пару пуговиц.       — Играй прошлую сонату. Без ограничений, — сходу обозначил итальянец, рассеянно махнув рукой, стараясь не смотреть в сторону Вольфа. Мужчина же нахмурился, проследив взглядом за оппонентом. Красивые крепкие руки не скрытые тканью рубашки он отметил, стойко проигнорировал расстегнутые пуговицы, но сейчас волновало другое… Шагнул ближе, обходя и снова ударил ладонью в грудь. Шипение повторилось.       — Не пострадал, конечно… — скептично. — Намеренно нарываешься, я заметил. Не первый раз уже. Везет тебе, что лицо твое партнеры по борьбе берегут, — недовольство вплелось в голос и австриец выхватил инструмент из футляра несколько резкими движениями, выдавая собственный настрой.       — Не твое дело, повторю это столько раз, сколько ты будешь наглеть. Занятие началось, так что закругляйся дерзить, — раздражение пришло следом за легким смущением и уже не покидало голову Антонио.       И сколько раз Вольфганг следил за ним точно также как и Сальери не сводил глаз с австрийца. Не сговариваясь, они посещали бар в одно и то же время, не отмечая данной встречи при свете дня и на трезвую голову.       — Да, герр Сальери, — в голосе все же мелькнуло ехидство, плохо скрываемое покорностью.       Всего за несколько минут Вольфганг заставил его прочувствовать несколько эмоций, никак не связанных между собой, но неизменно имеющих последовательность. Австриец даже не начал игру.       Черт!       Сальери в задумчивости потер бородку пальцами, глядя куда-то в стену за плечом ученика. Пара минут и он с силой ударил ладонями по столу позади себя, пальцами вцепился в столешницу. Зашипел ругательства на родном языке. Вольфганг замер и глянул в его сторону.       — Что-то не так? — опустил инструмент и смычок, снова чуть склонился в сторону, выражая интерес. Обеспокоенно.       Выбесило.       — Забирай вещи. Жду в машине, — довольно грубо бросил итальянец, срываясь с места, подхватил сумку и куртку. — Красная Альфа Ромео.       Он избегал смотреть в глаза Моцарта.       В машине он прождал ученика около трех минут, но за это время успел выкурить сигарету, приоткрыв окно. Собственная несдержанность и реакция только усиливали эмоциональный отклик. Непорядок. Он не может контролировать себя. Все становится только хуже. Если нерастраченную и негативную энергию он стремился слить в драке или утопить алкоголем, то не страдал никто, кроме тех, кто ему не знаком или его самого.              Сейчас же он срывается на тех, с кем портить отношения не хотел. Вчера он отправился в бар один, поскольку поссорился с Лоренцо ровно по той же причине, что сейчас вывела его из равновесия. Де Понте попытался усмирить его желание навредить себе так или иначе. Антонио никогда не испытывал желания ввязываться в драку. Он не любил боль. Ровно до того момента, как он и Терезия попали в аварию в начале ноября.       С тех пор его виктимность в общественном месте только возрастала, благодаря только собственным усилиям. Не говоря уже о том, что изредка его тянуло поближе разглядеть коллекцию ножей, что дарил ему когда-то герр Глюк.       Мужчина судорожно вдохнул, накрывая глаза ладонями, надавливая до разноцветных пятен.       — Доне, давай я поведу, — послышался тихий голос ученика справа. Появился. Сначала он хотел отказаться, а потом вспомнил, что на эмоциях ему за руль лучше не садиться. Никогда более. Неважно: разрывает голову злость или тянет в груди грусть.       Вольфганг вел аккуратно, уверенно, не превышая скорость даже там, где это возможно. Под мерное вождение итальянец даже уснул.       Разбудил его Моцарт хлопком водительской двери, а затем открылась дверь с его стороны.       — Идем. Пока дождь сильнее не пошел.       За слова по делу и молчание Сальери был благодарен. После эмоциональной вспышки в студии он чувствовал угнетение всей нервной системы и бесконечную усталость.                    Кажется, занятие сегодня не продолжить. В студии он сорвался и хотел провести оставшееся время занятия в домашней студии, но за рулем собственной машины он почувствовал усталость и решил отказаться от спонтанного решения. В том числе и от мести за клевету. Может быть, в другой раз. Во всяком случае, его вспышка не была связана с той выходкой Вольфганга.       Вывело из равновесия другое.       В квартире крайне темно из-за низких туч на улице. Невозможно определить время — оно смазалось еще в поездке от студии до дома.       — Сегодня я более не смогу тебе помочь, завтра можешь прийти к четырем вечера, — у двери в квартиру начал Антонио, на что австриец только резко качнул головой, забирая у него сумку с папками и нетерпеливо качнул головой на дверь — открывай быстрее.       — С тобой что-то не так, Доне, сегодня я помогу тебе, — совершенно другим тоном заверил Вольфганг, решительно ступая в квартиру учителя. Сальери сам не свой — он уверен, что никто не видел его таким, не говоря уже о том, что мужчина показал себя с другой стороны не особо знакомому и близкому человеку. Эта вспышка подобна срыву. Подобна взрыву, что набирал силу несколько дней, может быть, месяцев. Нет, слишком мало.       Антонио наплевал на присутствие Моцарта в его квартире и скрылся в ванной комнате. Пусть занимается чем хочет, может, студию займет и продолжит репетицию. За это несостоявшееся занятие он денег не возьмет. Не верилось, что его настолько подвел собственный организм. Перед глазами все плыло, звуки были приглушены, а цвета слегка потеряли яркость в белой пелене, голова казалась тяжелой и забитой больными мыслями. Почти больно от самого процесса мышления.       Снова это странное обращение… Сознание покинуло мужчину в постели.       В пять вечера Катарина привезла девочку из детского сада. С этой женщиной Моцарт познакомился прямо на пороге квартиры учителя. Убедил ее в том, что все в порядке и ему можно доверить Джозефу. Несколько раз Катарина потребовала позвать Антонио, но Вольфганг сослался на то, что мужчина устал после рабочего дня и бессонной ночи в студии. Девочка же охотно доверилась незнакомцу, которого видела всего пару раз, но не общалась лично. Катарина взяла с него обещание, что Антонио позвонит ей как только проснется. Вольфганг был удивлен, что за дочерью Антонио смотрит посторонняя женщина и сделал мысленно пометку поинтересоваться, кто она вообще такая.       А еще предстояло выяснить, как же вести себя с ребенком четырех лет. На удивление, девочка не боялась его и даже сама заговорила первой, побуждая к действиям незнакомого ей мужчину. Они поужинали, заплели девочке косичку (ее волосы очень светлые), посмотрели несколько серий мультфильма и даже новости, в то время как Джозефа увлеченно рисовала красками в альбоме. Она прекрасно ориентировалась в квартире и приглашала австрийца с собой, показывала на интересные ей предметы, рассказывала, какие картины ей нравились. Как оказалось, все развешанные по квартире картины — работы ее матери. Удивительно, как в одной семье собрались творческие люди и судя по интересам девочки — скоро она догонит и родителей.       Спрашивать где же сейчас ее мать, мужчина не стал. Он чувствовал, что Антонио с дочерью не просто так одни. Не просто так он ни разу не видел женщину. И Катарина здесь тоже не просто присматривает за девочкой в качестве няни. Нет. Спросит этим же вечером. В конце-концов, это не вопрос о воспитании ребенка, но и также касается их отношений. Моцарт не встречался с женатыми, но продолжал желать отношений с итальянцем. Или хотя бы несколько ночей, как они провели первую в знакомстве.       Антонио действительно спал с четырех вечера и Вольфганг не решился его тревожить, не позволил и Джозефе посетить родительскую комнату; сам даже не стал занимать студию для репетиции, хотя очень хотелось. За скрипкой к машине он все же сходил — так спокойнее.       Джозефа заметила новый инструмент.       — Ты же папин ученик? — ее немецкий уже отдавал акцентом — видимо она говорила больше на итальянском.       — Верно, — запоздало кивнул мужчина, прикидывая, сколько еще учеников Сальери могут разговаривать с девочкой. Не похоже, что она чрезмерно общительная. Тихая, скромная, но неизменно увлекает своим обществом.       — Тогда ты можешь что-нибудь сыграть? — она указала пальцем на его футляр в руках. Вольфганг долго не раздумывал.       — Идем, — взяв Джозефу за руку, повел в студию. В комнате девочка забралась на банкетку и приготовилась слушать.       Интересно, за ее музыкальное образование также отвечает отец или интерес больше в рисовании?       Антонио вышел в гостиную в половину двенадцатого ночи. Дождь не прекращался. Вольфганг не решался лечь спать в чужой квартире, хотя его вело в сон вот уже целый час.       — Как себя чувствуешь? — снова такой сочувствующий голос, что мгновенно захотелось врезать по лицу, но сил не так много, чтобы растрачивать их на секундные порывы. Сальери только поморщился и качнул головой.       — Что здесь делаешь? — резко и грубо. Моцарт дернулся нервно на барном стуле и зло стрельнул взглядом в сторону хозяина квартиры.       — Присматривал за твоей дочерью. Катарина просила позвонить ей, как проснешься. С Джозефой мы подружились, а вот у тебя я хотел кое-что спросить, — обвиняющим тоном начал мужчина, спускаясь со стула, ступил к Антонио, складывая руки на груди, отгораживаясь от вспышки гнева, если такая проявит себя.       Итальянец выпил воды, обернулся к кофемашине, проверяя заполненность контейнеров.       — Валяй.       Вольфганг уверенным, но покровительственным жестом положил ладони на плечи Сальери. Он более не боится резкой смены поведения или настроения этого мужчины. Только не после как он показал себя слабым. И если бы не случай днем, то Вольф не скоро понял истину.       — Где твоя жена, Тоньо? — снова тот же иной тон, что так непривычен ни слуху, ни сознанию итальянца. Этот Вольф словно другой — не такой, каким показывает себя большую часть времени. Что же, свои скелеты в шкафу. И признаваться сейчас он не намерен.       — Ее нет в городе, — дернул плечом, намекая, что прикосновения сейчас неприятны и ни к чему; потянулся к кнопке включения кофемашины.       — Ну уж нет! — звонкий шлепок по тыльной стороне ладони, горячее дыхание на затылке. — Кофе ты пить сейчас не будешь. Хочешь есть — пожалуйста, но ночью ты спишь. Если необходимо, то лягу с тобой.       — Какого черта ты не уехал домой? Твой отец мне кишки выпустит, если узнает, — Антонио поморщился, когда неосознанно повысил голос. Точно. Он забыл о мести. Ничего, припомнит позже. Особенно за то, что сейчас его поучает эта выскочка. Сколько он позволяет себе, когда они остаются одни. За этот день лимит превышен за все предыдущие. Еще он сам так облажался, позволив себе лишиться привычной хладнокровности.       — С тобой что-то происходит, никого нет рядом, Джозефой занята посторонняя женщина, ты то заигрываешь, то прогоняешь, лезешь в драки явно с намерением навредить себе, — чужие пальцы на плечах сжались сильнее, дыхание на затылке обожгло кожу. — Я не слепой, Доне. Я вижу, — в заключение легкий поцелуй в затылок как призыв к доверию. Первое открытое интимное действие.       — Пойдем спать, — вздрогнув, моментально сдался мужчина, лишь бы расспросы закончились. Он не уверен, что хочет говорить на все эти темы именно с Вольфгангом. Не сейчас. Вспышка днем истощила эмоциональный фон. Но по зубам австриец получит все равно.