— Что же это было, скажи? Миражи

Снег не знал и падал, кружился и летал, как в известной песне. Снежинки устало покрывали собой деревья и дома. Снежный покров вселял спокойствие и уверенность: в том, что всё будет хорошо. Особенно — сейчас, в этот вечер. Когда всё и так было хорошо как никогда. Приближался Новый год. Время чудес. Настя любила этот праздник. Считала, что он и вправду какой-то сказочный. Отдавала дань приготовлениям, закупала подарки, с удовольствием бегала по магазинам — и в полном цейтноте, старалась меньше работать в предновогодний период (насколько это получалось и зависело от неё), стремилась больше времени проводить с детьми. Сейчас, с Сергеем, была мотивация чаще появляться на его даче: окружённая лесным пейзажем и практически волшебной атмосферой и чётким ощущением праздника, она выбралась на улицу в компании мужчины — посмотреть на красивый и в меру сильный снегопад прямиком на их участке. Отмахнулась, когда на неё насильно попытались надеть шапку, заулыбалась и поспешила в царство добра и кружения снежинок и их падения на землю. Поистине великолепно. Настроение сразу поднялось в тысячу раз. Одежда была теперь также застлана снегом: на головных уборах и шарфах он лежал, прячась за шиворот. Но нисколько не мешали, а, наоборот — помогали прочувствовать и ощутить скорое приближение Нового года эти резвые снежинки, украшающие собой всё вокруг. То, что, за неимением времени, часто пропускалось, казалось неважным, убегало, сейчас лежало на поверхности, как на ладони. Сотворяло настоящее волшебство. Погода будто навёрстывала за один вечер всё, что не выпало, но должно было выпасть за целый месяц. Ноябрь выдался не очень снежным. Зато в первых числах декабря кто-то свыше решил распорядиться и порадовать всех такой красотой. Её — в первую очередь, потому что она это очень ценила и была совершенно счастлива при виде такой погоды. Главное, что сейчас не нужно было никуда ехать (по заметённым дорогам), а можно было сосредоточиться исключительно на своих ощущениях, на дорогих людях рядом и на этом зимнем, маленьком присутствии, на самом деле, самого настоящего большого чуда, приближающегося всё ближе. Как тогда она думала. Было холодно, но тепло благодаря союзу двух душ, которые предпочли греться рядом друг с другом. В преддверии праздника все деревья, особенно — ёлочки, принарядились, радуя своим белоснежным одеянием взор и заставляя сердце стучать всё чаще в предвкушении новогодних чудес, несмотря на уже совсем не детский возраст. Для каждого в этот период находилось в душе место для сказки, и эта сказка сейчас — на двоих. Преимущественно — на двоих. А, если уж совсем честно — на четверых. Праздновать будут вместе с её родителями, и — перед этим — с большим удовольствием разделят с ними некоторые праздничные хлопоты. — Смотри, какая большая, а? — Сергей поймал снежинку и страшно гордился этим, любуясь ей на своей ладони, пока та не растаяла. Настя улыбалась, глядя на это, рисуя в голове причудливые образы: снежинки кружились сами по себе в произвольном вальсе, из которого уже рождалась особенная мелодия, которую та сразу стала напевать. — Чего мурлычешь? — смирясь с растаявшей утратой, Сергей смотрел на свою Настю как на восьмое чудо света — она была красивее всех снежинок мира вместе взятых, любовался её красотой сквозь снежные объятия, в которые заключил её начавшийся совсем недавно снегопад. Ловил падающие крупицы снега и аккуратно снимал с лица, уже готовясь украсть у своей «снежной леди-Снегурки» один поцелуй. Пока рядом с собой (с ними) не услышал: — Мам, Серёж, давайте я вас сфотографирую! Снег так красиво падает, и вы... Очень мило смотритесь. Не против? — Как можно быть против, Анют? — Сергей оторвался от возлюбленной, однако, всё ещё не выпустил её из «плена» своих рук, сжимая их плотным кольцом на талии. — Как это мы сразу не додумались, да? Неси свою камеру! Давай запечатлеем, а? — обращался он уже к Насте, когда девчушка радостно побежала в дом — за фотоаппаратом: пока родители в таком прекрасном расположении духа и обстановка располагает к творению. — Да, такой момент красивый, м? — Ну, не знаю... — Настя, всё ещё соблазнённая неоконченным поцелуем Сергея, не могла долго ждать и явно жеманничала. — Ну, кто у нас тут обижается? — Сергей, приняв правила игры, считав это и не оставив женщину без внимания, сначала смешно щёлкает Настю по носу, срывая с её губ недовольную, затем — проявляющуся, несмелую ухмылку, а потом прижимается к ним, восполняя жажду прикосновений губ к губам: свою и её. И, пока девочка бегала за желанным трофеем, который ей когда-то подарили, чтобы увековечить момент в истории, они успели подарить друг другу сладостные мгновения среди зимнего, будоражащего восторга изменения природы. — Нашла! — появилась Анька, востребовав их обоих к кадру. Там, одно за другим — и Майкл присоединился. Фотосессия обещала быть семейной. Вот уж никто не думал. — Так, а теперь сюда!.. — пока Аня командовала, как лучше встать, Сергей шерудил по двору и нашёл какую-то милую еловую ветку и, держа её на ладони, вернулся с ней в кадр. Настя долго не понимала, зачем она ему, но продолжить позировать пришлось. Держа её в руках, он вручил вторую — ей, и они вместе разделили это на почётном кадре. Следующие (коллаж), к слову, где они втроём, с Михаилом, в дружных объятиях, и на другой, наоборот — с Аней (фотографировал парень), Жигунов потом поставил на рабочий стол своего компьютера. А потом, совсем как в кино, они поцеловались. Опять. Под хлопьями снега, романтично и пылко. Но в пределах разумного: рядом дети. — Отлично! Снято! Всем спасибо. — Ура! — в один голос отреагировали мужчина и женщина, оторвавшись друг от друга. Заторопившись в дом, подхватив с собой детей, они шли, абсолютно воодушевлённые Аниной идеей и тем, что сейчас здесь произошло. «Сегодня целый день идёт снег. Он падает, тихо кружась. Ты помнишь: тогда тоже всё было засыпано снегом? Это был снег нашей встречи, Он лежал перед нами белый-белый, как чистый лист бумаги, И мне казалось, что мы напишем на этом листе повесть нашей любви...» Да, не ожидал он, что их последняя сцена — не в кино, а в жизни — будет такой. Не драматичной, не печальной. Просто такой, какая она есть. Слегка зажатая, скомканная, будто писал начинающий или неумелый сценарист или вовсе графоман-самоучка. Настя вот так, в чём есть, стоит, как бедная родственница, посреди его дачи и смотрит большими, красивыми, заплаканными глазами, выплакавшими уже попросту всё, что копилось внутри неё, и ждёт окончания этой истории и окончательного приговора. Он должен его сказать? По правде, он думал, что это она объяснится за своё поведение. Но, видно, придётся ему. Они в самом деле о многом не поговорили. И многое не поняли. Не сумели. Не окончили. По-человечески не разобрались. Все висящие в воздухе проблемы так и остались повисшими, никому не нужными. Зачем больше? Этого достаточно. Уйти и со всем покончить. Мало. Мало будет. Надо уйти незаметно. Надо уйти вскользь. Будто она провела в его спальне три дня, оставила после себя записку и решила, что этого хватит. Дело сделано, роман — окончен. Окончен бал, погасли свечи. Настя представляла себе их последнюю сцену не такой. Она ожидала, что они поссорятся, она уйдёт, и ей будет не совестно. По крайней мере, не так совестно, как в данную минуту, ибо, по её представлениям, всё, что происходило в рамках их обоюдного увлечения руганью, должно было, в конечном итоге, привести к логическому завершению: точке в отношениях. А сейчас она, словно, ходила по тонкому льду. Не могла понять: это она такая взбалмошная и невнятная, что стремится как можно скорее уйти в никуда, сделав больно и себе, и своему мужчине (насчёт последнего всё время в мыслях сомневалась), или это — нормальный вариант исхода событий и спокойное (относительно), логическое завершение более чем затянувшейся истории. Сергей был зол на Настю. Зол чертовски. Не знал, что с собой поделать, и что его привело к такому состоянию. Вроде бы, он уже смягчился, глядя на её силуэт, который часто мелькал в этом пространстве сквозь полный мрак. Размытые очертания, быстрые движения, соединение двух любящих тел — чувственные поцелуи, вздохи и стоны, танец любви. Ничего необычного или странного. Привычно и невесомо, отработано и... Вот именно, что отработано. Нет, механики здесь нет, только чувства. Но любые чувства задавит быт, повседневность, взаимные ссоры и упрёки, коих было не занимать. Пустые слова и несбыточные обещания. И вот, она готова переступить порог уже в другой части дома. Всё напрасно. Два счастливых года, проведённых в упоении друг другом, в обоюдном и взаимном наслаждении, в любви и сумасшедшей привязанности останутся покинутыми, за бортом. Совместные моменты будут выброшены на помойку, а мир забудет о них так же быстро, как когда-то стремительно узнал о набравшем популярность романе. Сердце вернулось на привычное место и снова начало колотить. — Не ожидала, что ты будешь здесь. — Но, предположим, я вернулся пораньше потому, что соскучился. И хотел обсудить, что у нас происходит. — Ничего, Серёжа, я не хочу выяснять отношения. Я устала. Я подумала, так будет лучше. Пойми меня и прости. Может быть, глупо, но... — Нет, Настя, не договаривай. Ты можешь сказать всё, что хочешь, и имеешь на это полное право. Но позволь сказать и мне. Ты совершаешь ошибку, делая это так. За моей спиной. Будь сейчас рядом с тобой та Настя из прошлого, которой ты была в начале всей этой истории, ты бы ужаснулась, как поступаешь с человеком, которому клялась в неземной любви, но дело даже не в этом... — Вот именно. Я — уже не та Настя, и ты меня не заставишь вот так усомниться теперь в правоте своих слов, которые я так долго вынашивала. Сергей, я люблю тебя. Правда, сумасшедшим образом. — она не собиралась ударяться в откровения, но иного пути, так или иначе, для себя не видела. — Мне раньше казалось, что это невозможно. Что это — бред, выдумка, называй как хочешь. Но в этой выдумке я и погрязла. Не перебивай, пожалуйста. Но то, что происходит между нами последнее время... так продолжаться не может. Я совершенно не могу больше тебе подчиняться. Я вымотана. Я устала от ссор, капризов, взаимных обид... Претензий. Это всё... Оно есть, и никуда не денется. Ты можешь посчитать меня странной, бесчеловечной, бесчувственной. Но я устала спасать то, что невозможно спасти. Было ощутимо мимолётное движение частиц в пространстве. Было слышно, как чуть поскрипывают часы, хотя они давно остановили свой ход (что символично для обитателей этого дома), но, однако, не забывали издавать звуки от старости. Было отчётливо слышно биение сердец двух влюблённых, позабывших, что такое спасение друг в друге. Тихий омут. Спокойная гавань. — Вот как. — Ты просил объяснить. Снова пропасть. Не способный усидеть на месте, мужчина поднялся и, сделав два-три шага по комнате, вдруг остановился. — Но я не думал, что... Что ж, я понял. И ты так просто уйдёшь? — уже практически уверенный в том, что неизбежно, с тревогой спросил он. — Выходов у нас мало. Уйду. — последнее прозвучало совсем тихо, почти неслышно. Горько и бесповоротно. Сергей в два счёта подхватил Настю за руку и, заняв прежнее место на подлокотнике, удобно обосновавшись, усадил к себе на колени, высвобождая пряди чёрных волос из-под пальцев, которыми перебирал копну девушки. — Выход есть всегда. Ты не можешь уйти. Настя, ты просто не можешь. Подумай о том, что... — Я устала находиться в подвешенном состоянии. Устала это слышать. Устала ничего не понимать. Всё это порядком надоедает, Жигунов. — порывалась встать Настя, однако её крепко удерживали на месте. — Что конкретно? — Нахождение с тобой в одном помещении, твоё занудство, твои несдержанные обещания, твоя ревность, твои крики, жалобы, деспотизм. Можно перечислять до утра. Но я долго не задержусь, не переживай. — Браво, ты научилась выговариваться! А то я всё ждал, когда ты скажешь то, что носила в себе, и мы сможем нормально поговорить. — Посмотрите, какой он бедный-несчастный! Ждал. Пока у Настеньки лопнет терпение. Сначала истязать меня, а потом винить, что я молчала. — Чем я тебя истязал, Настя, можешь мне объяснить? — Тем, что было только что сказано. Ты давно должен был это понять. — Если я скажу тебе, что мы всё можем исправить? Зачем рушить то, что ещё можно спасти? Вопреки твоим представлениям. — Мои представления, как ты выражаешься — это отражение, причём самое прямое, нашей жизни. И только её. Что можно исправить, ты думаешь? Ты хочешь сказать, что ты произведёшь работу над ошибками? Или станешь меня воспринимать в каком-то другом ключе? Мало верится. — А почему это «мало верится»? Всё. Всё, Настя, можно исправить. Если захотеть. Его слова не подействовали на неё положительно. Она, всё-таки, поднялась с места и направилась к выходу. — Это ты мне говоришь? — Ну вот скажи мне: что сейчас между нами не решаемо? — Прогноз неутешительный. Если я никуда не уйду, легче нам от этого обоим не станет. — Замечательно. Значит, я прихожу в дом, рассчитывая встретить здесь человека, который меня любит, а встречаю практически мёртвую тишину и попытки к бегству. — Ну извини, что не встретила тебя тортом и салютом. Как ни крути, знаешь, я тоже думала, что меня дома будет встречать человек, который меня хоть сколько-нибудь понимает и является моей родственной душой. А вместо этого... — А вместо этого тебе попался я. Чёрствый, эгоистичный чурбан. Угадал? Только, Настя, так не работает. Над отношениями надо работать вместе, если это не первые их три месяца или полгода. Надо разговаривать и понимать, что к чему. А не винить во всём... кого-то одного. — А если я больше не хочу работать и хочу жить с тем, кто меня понимает и для кого — не пустой звук мои слова с первого раза? Всё остальное, по-моему, уже насилие. — Ну вот бери и садись с тобой по вечерам разговаривать, чтобы ты потом импульсивных действий не предпринимала. — «Что ж, не самое плохое решение» — запоздало подумала она. Только инициатива должна была исходить от него раньше. — Что на этот раз? Я снова не так тебе сказал что-то? Не учёл твоё мнение? Ты скажи, я пойму. Я, вроде, пока не совсем бесчувственное бревно. — Садиться бесполезно. Всё бесполезно. Лучше покончить с этим, пока не стало ещё больнее. Разорвать эту связь, да и к лучшему. — Хорошо, иди. Только не пожалей потом. Руки сомкнулись. Пальцы сжались. Они сами потянулись друг к другу, желая как можно дольше находиться в этом безудержном опьянении-забытье, которое собственноручно толкало их в пропасть, выбраться откуда было уже гораздо сложнее. Дать шаг назад? — Нет. Ни в коем случае. — А ты не боишься, что мы потеряем голову?.. — Настя уже не слышит свои слова, они — как эхо в огромной комнате. Странно, ещё мгновение тому назад она была маленькой, а тут расширилась, возвысилась, образовала пространство, расходящееся во все стороны и открывающее им все горизонты для сегодняшнего наслаждения друг другом. — Мы уже её потеряли, Настя. И действительно. Потеряли. Губы смыкаются в долгожданном поцелуе, весь мир перестаёт существовать. Ревностно, жадно он целует её, спускаясь ниже... Эта ночь — для их прозрения. Падения ниже, сквозь оковы, за их пределы. Чтобы обрести по-новой, когда поднимутся, очнувшись. Но не теперь. Это как оторвать от души часть себя. Это как собственный плод убить ещё зародышем. Это как вырвать с корнем посаженный цветок. Это как... просто лишиться воздуха, кислорода. Его отобьют напрочь. Не вздохнёшь. Тупик. Наказание. Петля. Всё та же, проклятущая. Сдавливающая. Она не ожидала, что он так резко скажет ей то, что она как можно меньше хотела услышать. Несмотря на то, что сама убеждала его ещё мгновение тому назад в обречённости их союза. Ручка чемодана, которую она схватила, как-то больно вцепилась в пальцы, и она была вынуждена её слегка разжать. В груди неприятно закололо. В этот самый момент Анастасия почувствовала, ещё совсем слабо, но, отчего-то, очень отчётливо, как рушится её прежняя жизнь. И стойкая уверенность в том, что больше она ничего построить не сможет, мёртвым грузом легла на её сжавшиеся плечи. Она ждала три заветных слова. Всё ещё, как последняя дура, ждала. Но Жигунов никогда их не скажет. Пусть они и будут означать самое главное. — Настя, мы говорим на разных языках. Возможно, именно в этом наша проблема. А не в том, что кто-то не умеет слушать. Что скажешь? — Скажу, что я — дура, что не ушла до того, как ты появился. — Ты не могла знать. Не вини себя. — сарказм — его второе имя. Что-что, а это она успела понять за время проживания с ним. И нахождения в одном пространстве. Ещё тогда, на съёмках. Это была защитная реакция или образ жизни — вот что она так и не успела разгадать. И это предстоит уже кому-нибудь другому. Может быть, он вернётся к жене. Если она его примет. Если у неё осталась хоть капля гордости, разумеется, это исключено. Но он сумеет вернуть её доверие, Настя не сомневалась. Она так же отчётливо это увидела. А она... она проживёт. Прожуёт и выбросит. Её действительно завтра ждали на одном мероприятии, но она не дала окончательного согласия, сославшись на неопределённости в графике. Она обещала, что позвонит сегодня вечером. В зависимости от того, как сложится их диалог. Сейчас она уже на девяносто девять и девять десятых процента была уверена, что уйдёт. Её прожигающий взгляд коснулся Сергея и за секунду, казалось, его испепелил. Она резко развернулась и, вцепившись опять в свой багаж, устремилась в противоположном от него направлении. Пора, хватит комедию ломать. Любит-не любит — переживёт. Закроет глаза на то, что так больно ноет в груди, что хочется разрыдаться прямо здесь, навзрыд. Навсегда перечеркнёт эту главу жизни, и начнётся новая. Без него. Пустая и бессмысленная. Но, очевидно, единственно предстоящая ей в свете последних событий. — Как решишь вернуться — звони. Чемодан можешь оставить. Ах, да, ты же на самолёт. Ладно, спокойной ночи. Роковое молчание «повисло» в тяжёлой, напряжённой атмосфере воздухе. Она по-прежнему не могла сделать последний шаг. Решиться на то, чего недавно ещё не могла и допустить, как бы трудно ни было порой. До последнего мечтала сохранить то, за что так долго боролась. Боролись. Но нет, увы. Видимо, счастье приходит только в сказках, и этот жанр ей не под силу. Вдогонку она слышит его слова: — Что, хочешь, чтобы я остановил тебя? — Как минимум, сказал бы ещё что-нибудь. — Что я люблю тебя, жить без тебя не могу? Ты ведь не это хочешь услышать? — Жигунов, ты правда — неисправимое существо. Редкое. — улыбнулась из последних сил. — Даже если я хочу услышать от тебя... ты ведь всё равно не скажешь. Это ведь значит, что ты услышал меня, понял, сделал вывод. Боишься потерять. Выходит, я не зря ухожу? — Выходит, не зря ты приняла решение, и не мне на него влиять. Ты — взрослый человек. Если так тебе будет лучше, я не смею тебе противиться. — Ясно. Тогда я пойду. Переломный момент случился нежданно. Закрался в его сердце и пронзил пулей навылет. Он представил, что он засыпает без неё. Живёт, работает. Что где-то её улыбка озаряет не его. Или просто меркнет, никому больше не даря своего сияния. И он даже не мог однозначно ответить на вопрос, что в данный момент для него — хуже всего? Жалость к женщине, которая так безнадёжно хочет со всем порвать, или жалость к себе. В какое положение его поставили. А в каком состоянии последнее время пребывала она? Он ведь действительно многого не замечал, а многое — попросту игнорировал. Всё, что он испытывал к этой женщине, начиная от негативных чувств, появляющихся по той или иной причине, и заканчивая светлыми и щемящими, разрывало его на две почти равные части, но одна победила. Он взметнулся к ней, сам себя не до конца понимая. — Настя, стой! Я люблю тебя. — отчаявшийся, не понимающий, с каких пор стал строить свою жизнь и совершать подобные выходки на импульсах, а не руководствуясь холодным рассудком, он лишь наблюдал за тем, как расслабленные минуту назад, несмотря на вес в её руке в виде чемодана, плечи Насти сгорбились, спина, частично прикрытая волосами, согнулась, а рука, сжимавшая тот самый чемодан, не то расслабилась, не то сжалась с ещё бо́льшим напором, и раза в три сильнее стала держать его. — Давай решим всё мирно. Сергей смотрит на неё, будто она чужая. Будто между ними давно — непреодолимое расстояние в тысячу, нет, десятки тысяч километров, а она случайно затесалась в его жизни. Особенно страшно, наверное, это осознавать (что вся жизнь рушится), когда в тебе живёт и растёт маленький человек. Наверное, к лучшему, что Настя ещё об этом не знает. Она только с горечью и тоской пытается прочесть в его глазах что-то верное. Намёк на жёсткую правду или сладкую ложь, выдуманную ей самой в этом моменте. Пока больше походило на первое. И она решила — всё кончено. Больше — без выяснения. Так, её не интересует, что там дальше, как она одна. Опять. Главное сейчас — расставить приоритеты. Уж больно давно и мучительно сдавливал этот «корсет» неподдающихся ей отношений, что было не выдохнуть. Хотелось расстегнуть, вздохнуть, наконец, свободно. Несмотря на то, что этот корсет поддерживал её всё это время. Но было сложно. Сложно существовать так. Словно — в тисках. Бывший будущий муж смотрел на неё глазами, которые не понимали её боли. Её разочарования. Её отчаяния. Её слёз, в конце концов. А, если слёзы перестают действовать на мужчину как стимул и рычаг к стремительной поддержке — дело гиблое. Её слёзы давно хранили в себе ещё и то, что он больше никак не хотел с ними бороться. Просто смотрел и молча уходил. Безжалостно. Наверное, любовь — это грань между ненавистью и высоким чувством. Слишком тонкая грань. Они оба, к сожалению, перешли черту. И возвратиться обратно было очень сложно. Катастрофически сложно. Даже невообразимо. — Не говори мне этих слов. Ты прекрасно знаешь, что они ничего не изменят. Они лживы. — чуть не плача, всё ещё стоя спиной, проскулила Настя. — Это не они лживы, а мы с тобой потеряли их значение за взаимными упрёками. — Ты называешь «упрёками» последние месяцы нашего существования? — повернулась она. — То, как я пытаюсь до тебя буквально достучаться? Мои слёзы, которые я проливаю из-за тебя, ты называешь «упрёками»? — успокоилась. Грозная ухмылка, не сулящая ничего хорошего. — Знаешь, милый, нам действительно лучше расстаться. Всё, поздно. Оборвать без выяснений: кто, кому, что, куда... тем более, хорошим это всё равно не кончится. — подтвердила. — Чем окончательно испортить впечатления друг о друге... — Ты несёшь какую-то чушь. Лучше уж расставить все точки над i. И потом, зачем ты сказала, что не могла уйти, если тут же ругаешь меня на чём свет стоит и уходишь? — Потому что мне так казалось. Что я посмотрю в твои глаза, и всё изменится. Даже если бы ты не пришёл, я бы ещё долго не решалась. А теперь вижу, что всё осталось так же, как вчера, а завтра будет такое же, как сегодня. Так что мне пора. Отпусти ручку моего чемодана, Серёж, пойми уже, наконец, и отпусти. — всхлипы стали громче, а слёзы — солёнее. Так она плакала?! Так она убеждала, в основном, себя, а не его. Чтобы не было поводов остаться. Хотя что-то внутри неё перевернулось вместе с его окриком. — Я тоже люблю тебя, но это невыносимо. — сдалась она. — Правда невыносимо. Лучше всё бросить и уйти. — Не уходи. У меня нет сил смотреть на то, как ты плачешь. — он взял её за руку. Чемодан пал, ударившись колёсами об пол и издав характерный звук. Как ни странно, не перевернулся. Она медленно приблизилась к Сергею. Стало мучительно смотреть в его глаза. И, в подтверждение своему сумасшествию, она произнесла следующее как укор: — Не смотри... — в отчаянии простонала Настя, что было едва различимо за уже становившимися всё более отчётливыми всхлипами, когда Сергей притянул её к себе, держа одной рукой её руку, а второй — вытирая бегущие дорожки на щеках и намокшие уголки глаз. — Я понял. Если я тебе скажу, что я буду впредь внимательнее относиться к твоим словам и просьбам, буду стараться что-то сделать, ты всё равно не останешься и не попробуешь простить мне моё отношение к тебе последнее время? Ну должен же быть какой-то выход! — Я не знаю, Жигунов! — снова вырвалась и отошла на два шага Настя, затирая следы своей слабости самостоятельно. — Ты ещё более эмоциональный, чем я. Надо держать себя в руках, тогда и женщина твоя будет спокойна. — Я не могу, когда рядом ты. — тихое и печальное откровение. — Правда, это глупо, нерационально, но я теряю себя и всяческие нормы приличия, когда речь идёт о тебе. Наверное, поэтому все наши ссоры и разногласия: из-за моей идиотской ревности и чувства собственничества. Я — невыносимый, я знаю. Я очень боюсь тебя потерять, и это стирает все границы и лишает рассудка. — не думает же он, что она тут же упадёт ему в ноги после этого раскаяния? Но ей уже было приятно, что он был честен с ней. Что бывало нечасто. — Это — утопия. Ты груб, Жигунов. Ты нагл и бесчеловечен. Ты распорол меня, и теперь меня некому зашить. Зачем ты меня пытаешься уговорить? Что это изменит? — Ты сама просила сказать тебе... Чёрт, забудь. — в этом весь он. — Нас изменит. — всё же, добавил он спустя кратковременную паузу. — Такое простое слово, не правда? Помнишь, как мы начинались? Как было важно всё время быть рядом. Как не хватало слов, улыбок, объятий... Прощание каждый раз как в первый. «Мне до сих пор важно быть с тобой рядом» — промелькнуло в голове у Насти. Зачем он это говорит? Грань сумасхождения всё яснее стиралась, и с каждой минутой пребывания в этом доме становилось страшно за сохранность достигнутых когда-то, в прениях самих с собой, убеждений. Несмотря на которые, она покорно продолжала его слушать. Может, этого она и желала на самом деле? А не убежать, ничего не сказав, тихо и незаметно... Это и впрямь неуважительно по отношению ко всей их истории, как минимум. Как максимум — это гибель для неё самой. А уж для него — она и подумать не могла, какая... — Как мы бежали друг другу навстречу. Как казалось, что весь мир уже прекраснее быть не может от присутствия любимого человека рядом. А как ты меня впервые поцеловала... Я тот день никогда не забуду. — Остаться — это значит закрыть глаза на всё. — прервала его Заворотнюк, чтобы он не сбил её с верной дороги. Слёзы слезами, оправдания — оправданиями, а это пора прекращать. Она ещё всерьёз думала успеть на ночной рейс. И всё к этому располагало. Она уйдёт из этого дома и больше никогда не позволит себе сюда вернуться. Ни-ког-да. — А я себе этого больше не позволю. — Настя, выходи за меня замуж. — в горле пересохло. Нет, разумеется, эта его фраза, которая в первый раз ещё произвела на неё впечатление, не произвела его же во второй. Но что-то снова закололо в груди, слева, и это было сердце, которое молило о пощаде. Но снискать ли ей её? Прямой ответ является, скорее, вопросом на вопрос: — Что я должна тебе ответить? — вытерла слёзы рукой, чуть успокоилась. Вздохнула. Избегала прямого контакта с ним. — Что ты останешься здесь, со мной, и никуда не уйдёшь. И мы всё решим мирно, постепенно. И никаких поспешных решений, принятых на эмоциях, на скорую руку. Это вполне нормальное условие. — Это не условие, Жигунов. Это — окончательная точка. Условия ты мне ставить, пока ещё, не имеешь права. — он опять схватил её ладонь в свою. — Я понимаю, что ты не этого заслуживаешь, но дай мне некоторое время, чтобы я рядом с тобой превратился в того, кто будет твоей опорой. Я сейчас на краю. Я сам того не ощущаю до конца, но это так. Если ты скажешь «да», я буду тем мужчиной, которого ты хотела видеть перед собой. — Неправда. Мы всё это уже проходили. — Пройдём по-новой. — Нет. И про предложение, к слову, не смешно, Серёж. Вообще не смешно. — Конечно, не смешно. Ведь это уже было. Помнишь, как я тебе предложил руку и сердце? Это было не совсем то, о чём ты мечтала. Но это была репетиция. — Репетиция... Тишина повисла в комнате. — Я хотел сделать всё как следует, как полагается. А потом начались все эти наши... В общем, не до этого было. Я не прощу себе, если ты не увидишь, на что я способен ради тебя. — На красивые слова, которые я уже миллион раз слышала? — Нет. На чувства, которые способны изменить по-настоящему. Ты должна это знать и верить мне. — Ты никогда не изменишься. Зачем нам мучить себя и друг друга? — А сейчас ты что делаешь, по-твоему? Ты мучаешь меня, Настя. Ну прости меня, я идиот, болван, кретин. Ну иди сюда. — «Ну прости», «ну иди». Категорически невозможно. — Настя не понимает, как снова оказывается у него на коленках. Видимо, из его рук ей не выбраться. Не суждено никогда. И наиболее неясно в этом положении то, что она не спешит этого делать. Она сломалась. Устала быть сильной. Снова хочет найти точку опоры. И она — здесь. Не налаженная, но привычная. Хочется провести рукой по его отросшей щетине, зарыться пальцами в кудрявые волосы, утянуть в нежный поцелуй... Расслабиться, наконец-то. Но в теле будто пружина, которая не сгибается ни назад, ни вперёд. Она не может пошевелиться. Сжалась в бессильный комок и полностью отдаётся его руководству, пока он гладит её по ледяной спине то вверх, то вниз. — Знаешь, что самое главное случилось? — Настя подняла на него свои большие глаза, в которых он бесследно пропал. А она, никак того не ожидая, утонула в его. — Мы оба устали. В таком состоянии нельзя решать ничего важного в отношениях. Давай пойдём поспим, а потом ты отругаешь меня, накричишь, наорёшь, бросишь. Но только на трезвую голову. Я ко всему готов. Часы по-прежнему стучали, как стучат старые предметы, напоминая о своём возрасте. Бесцеремонно, но привычно. Настя смиряется со своей судьбой. Слишком быстро и неестественно. Наверное, от судьбы не уйдёшь. По крайней мере, не в этот вечер. Не в этот раз. Не нужно её ругать. Она простила. Сегодня простила. «Завтра» ещё не наступило. Но ей, почему-то, видится, что и завтра — простит. То ли так на неё действовал его обволакивающий, родной, возвращающий в свои спасательные объятия, запах, запах дома, то ли так сказывалась собственная истерика и никчёмная попытка наладить жизнь, почти разбившая её сразу двоим за ничтожный вечер. Но она сдалась. Почти беспрепятственно. — Когда ты вошёл, я тебя опять простила. А сейчас ненавижу себя за это. Что ты творишь? — Я не знаю, что мы творим. Но это точно надо решить, когда мы оба выспимся. Пойдём? — не своим голосом вымолил Сергей. «Это давно уже риторический вопрос. Или ты не понял?» — Почему ты решил, что можешь себе позволить всё испортить? Я тебя так любила, Жигунов. — И ещё не поздно всё возобновить. Удар, пришедшийся Сергею в грудь, от Настиного сжатого кулачка, заставляет его скорчить театральную гримасу и улыбнуться шире и ослепительнее. Натянутая улыбка ушла, уступив место не нервной и уставшей (хотя, последнее ещё присутствовало), а той, которая, по обыкновению, рождалась для Насти и благодаря ней. Лица, впервые выразившие за этот вечер облегчение и проступившую лёгкость, сквозь непонимание и груз допущенных в недавнем прошлом ошибок уже более расслабленно смотрят друг на друга. — Оленёнок, ты ела хоть что-нибудь сегодня? — его интонация резко контрастировала со всем, что сейчас здесь произошло. Но не звучала чужеродно. Она привыкла к эмоциональным качелям. В конце концов, она — актриса. А здесь — их маленький спектакль под названием «Жизнь». — Мне ничего в горло не лезло, ты же понимаешь. Хотя я блинчики приготовила, и там ещё немного вчерашнего ужина осталось. — Ну вот, пойдём встрянем по блинчикам? Поедим или баиньки? — Как у тебя всё просто. Мы, между прочим, ещё не договорили. Я, в некотором роде, уходить собиралась. Вот, в доказательство — вещи стоят. — Пусть постоят. Никуда не денутся. Настя, я тебя прошу, Христом Богом прошу: пойдём спать. Мы обязательно всё решим, только утром. Она колебалась, соглашаться или нет. А как же корпоратив? Чёрт с ним. Усталость была адовая, она ощущала её, даже будучи в его руках, в поддерживающем её положении. — Что будет потом? — всё же решилась спросить она. Напрасно или нет — выяснится, когда последует его реплика. И тогда всё станет на свои места, без всякого сомнения. — Когда? Потом будет утро, день, потом — вечер. — Не валяй дурака. Что будет с нами? Что хорошего произойдёт, если мы сейчас опять уснём в одной постели? — А что хорошего случится, если ты уснёшь в своей холодной постели одна? В гостиничном номере. Настя, правда, прекращай. Пошли спать. — Пошли спать. — согласилась она, вздыхая и отпуская вместе со вдохом и выдохом всё плохое, что уже случилось с ними за эти полчаса или чуть больше. Или меньше. Как же странно тянется (или бежит) время. В унисон этому она говорит: — Сил нет. Не могу больше с тобой спорить. Твоё счастье, Жигунов. Но завтра мне всё равно лететь на корпоратив. Днём раньше, днём позже... — она полетит. Надо только дать своё согласие. Но сон уже буквально сцепляет ей глаза. Реальность становится мутной, а присутствие любимого человека рядом кажется миражом. — Моё счастье. — как-то по-особенному нежно сказал Жигунов, беря Настю на руки и относя в спальню. Эти слова были явно адресованы им не ситуации, а самой Насте, такой крохотной, слабой и замученной. И всё ещё — самой идеальной женщине на свете. Самой отходчивой на свете. — Но не думай, что, проснувшись, я буду расположена к тебе наилучшим образом. Нам предстоит большой и длинный разговор, начало которого уже свершилось. Правда, не представляю, как я его выдержу... — Главное — выспись, милая. А дальше — поймём. Настя бы поспорила, но не стала. Тихо уткнулась лицом ему в шею. Он обнял её и ближе прижал к себе. — У нас обязательно будет всё хорошо. Прости меня, родная. Она нечленораздельно хмыкнула, почти сразу же засыпая, закрыв глаза, а он смотрел на неё, сам не решаясь засыпать, боясь, что они вот так проводят вместе ночь в последний раз. Он много думал над её словами. Ему было страшно, но он поспешил успокоить своё бешеное сердцебиение и как можно крепче, но, в то же время, осторожно прижал к себе любимую женщину. Хотя в тот вечер она не очень верила в искренность его слов, так как после пережитого было очень сложно найти им подтверждение в реальной жизни, она жалась к нему крепко-крепко той ночью, которая была долгая и, как ни странно, тёплая и умиротворённая в постели, в обнимку с любимым... Она сама не поверила в то, как всё случилось. И, хоть мысли, поначалу, тоже посещали её, прежде, чем она рассталась с ними, отдавшись сновидению, — в какой-то момент стало напрасно верить той красочности, которая присутствовала в обеих крайностях её преступных фантазий. Во сне она отвоёвывала своё право на счастье, борясь за него возможными и невозможными способами. Впрочем, как и наяву. Рано или поздно этот навык должен был быть растрачен за неимением сил. Что и привело к тому, о чём она боялась заговорить с самой собой в пространстве, лишённом гармонии и забывшем о том, что такое счастье...

* * *

Прошлый вечер показался ему сном. Или просто этапом, который нужно было пройти. Казалось, что не так уж и горька вчера была Настя, и не так очевидна её попытка уйти. Просто повод, чтобы затеять разговор, которые в последнее время ему так тяжело давались. Всё навалилось. Их семейные ссоры, искры от которых разлетались в разные стороны, будто они уже десять, а то и больше лет в браке. Рабочий график. Необходимость как-то поддерживать коммуникацию, что с каждым днём становилось всё труднее. Но сегодня он проснулся с лёгким ощущением на душе. Всё будет хорошо. Он в это верил. Они справятся. Это же — они. На утро она по-доброму на него посмотрела и сказала: — Доброе утро, как спалось? — Спасибо, прекрасно. С самой прекрасной женщиной на свете. Улыбка, несмелая, но ослепительная в своей очаровывающей простоте, озарила её лицо. — Ты помнишь, о чём мы вчера договаривались? — Помню. Поговорить. Я внимательно тебя слушаю, если ты готова начать. Он боялся, но виду не подал. — Сергей, прости меня за вчерашнее. Этого он не ожидал, хотя надеялся, что после ночи она смягчится. Спали они действительно крепко и не заметили, как эта ночь протетела, вдвоём. — Я понимаю, что у нас не всё так гладко, и я многие свои слова не готова пока забрать обратно, но, возможно, мой поступок вчера и вправду был не слишком... в общем, я не уверена, что это было верным решением. — слова давались ей нелегко. — Просто так взять вещи и собираться уйти, ничего не сказав. Я не знаю, как мы могли бы жить дальше, очень много всего накопилось. И обиды, и разочарования. По моей собственной вине. Это ведь только мои проблемы. — Не говори так. — Нет, абсолютно. Но, если ты правда вчера понимал, что говоришь, а не делал это, чтобы в очередной раз сделать всё по-своему, а именно, удержать меня... Я готова попробовать начать всё с начала. Сергей не знал, что сказать. — Про свадьбу, конечно, задумываться не стоит... Ты просто вчера это так говорил... — Что, уже не хочешь за меня замуж? — Я боюсь. — Чего? Чего ты боишься? — Что станет хуже. Что мы не будем открыты друг с другом. Что будем только копить взаимные претензии и больше — ничего. Давай пока повременим с этим. Я вчера от тебя чуть не ушла. — Я заметил. — Серёж! Я имею в виду, что нам действительно нужно подумать над перспективой наших отношений, если она, в целом, существует. — Я рад это слышать, Настя, очень. Я буду делать всё возможное. — Давай без громких слов. Что ты, например, скажешь о своём поведении две недели назад? — Что я был прав. — Вот видишь. — Когда обещал тебе сделать работу над ошибками. Я сделал. Я понял, что я был чудовищным кретином. Ты достойна иного обращения. Настя, я люблю тебя. Это правда. Если ты думаешь, что я не понимаю значение этих слов в отношении тебя, ты глубоко ошибаешься. Улыбнись, пожалуйста, я так давно не видел тебя улыбающуюся. — Серёж, я вчера тебя так ждала. Думала, сколько всего тебе скажу. Как я устала, как ненавижу то, во что в последнее время превратилось наше общение. И, вместе с тем, как мне плохо всяческий раз без твоего внимания. Такое странное, ни с чем не сопоставимое состояние. Желание убежать и страх решиться. А потом, всё-таки, собрала чемодан... И снова это дурацкое раздвоение. Я себя не помнила. А, когда ты пришёл, вообще с ума сошла. Так что денёк вчера выдался, конечно... — Да. У меня вчера тоже были тяжёлые съёмки. Но это неважно. Я теперь постараюсь всегда слушать то, что ты мне говоришь. Как вчера твой день прошёл? Как ты себя чувствовала? Какие мысли к тебе пришли прежде, чем ты решила уйти из дома? — Даже не знаю, что тебе сказать... Всё, что я хотела сказать, я уже сказала. У меня в голове полнейшая путаница. Мне ещё на мероприятие нужно каким-то образом настроиться. Она уже думала, что там её не ждут. Вчера она преспокойно уснула после всех переживаний, так и не предупредив организаторов о своём окончательном решении. И, всё-таки, с утра позвонила, и ей дали добро. Ей нужна была эта поездка, чтобы прийти в себя и о многом подумать. И дать подумать ему. — Когда у тебя рейс? — Через три часа. Надо собираться. — хотя чемодан уже стоял со вчерашнего дня и только ждал своего часа, предназначенного для этой поездки. — Может, не полетишь? — С ума сошёл? — Ладно, ладно, лети. Но потом обязательно поговорим. — Может быть, уже не стоит? — В каком смысле? Что ещё за новые придумки? Ты же вчера... — Вчера набросилась на тебя, сегодня хотела по-человечески всё по местам расставить, а сейчас думаю, что, может, это всё бессмысленно. — Опять? — Нет, не в том смысле. Я имею в виду, может, стоит просто плыть по течению. Без дополнительных разборок. — Брось, нам многое надо обсудить, чтобы вчерашнее больше не повторилось. — Я тоже не хочу, чтобы это повторилось. Иди ко мне. В то утро они миловались, но не допускали друг друга к занятиям любовью, наслаждаясь именно такими проявлениями любви: пылкими поцелуями, объятиями на диване, взглядами, говорящими сами за себя. Чем-то, что передавалось по воздуху и зародилось во взволнованных сердцах, переполненных новым чувством: укреплённой близостью после вчерашнего. Вся кажущаяся, обременявшая их «беспечность», рухнувшая на плечи недосказанностью, улетучилась быстро, позволяя забыть на короткий срок, кто вчера был кем недоволен и в ком видел камень преткновения. Наступившее утро неожиданно оказалось для него и для неё. Пока дневной рейс не вмешался в размеренные планы и не посмел разлучить их. Как им казалось — на долгое, тянущееся, словно Вечность, время.