— Что же это было, скажи? Миражи

Ты не помнишь, как я смеюсь, как плачу,

Ты забыл, что я в твоей жизни значу.

Как ходили в церковь по воскресеньям,

Что сегодня день моего рожденья.

* * *

— Настя, ты дома? Сергей, приходя, застаёт пустую обстановку. Дом, который дышит какой-то свободой, словно из него только что кто-то выселился, несмотря на то, что присутствие человека кажется ещё слишком явным и отчётливым для того, чтобы потерять последнюю надежду. «Она ушла» — роняет в мыслях Сергей, но не позволяет себе расстаться с женщиной всей своей жизни вот так быстро. Она должна быть здесь. Аромат её духов ещё не исчез. Стук каблуков о паркет как будто слышится где-то, сквозь тонкие стены, которые, одновременно, создают большую преграду для его слуха. Он сам сейчас обернулся в слух. Её вещи были аккуратно сложены где-то рядом. Он словно знал, видел, но пока не мог чётко осознать. Слишком размыто, слишком странно, слишком поспешно. Что случилось за время его отсутствия? — Поймал! — Жигунов заключил в крепкое кольцо рук свою возлюбленную, шепча ей что-то на ухо. Она положила свои ладони на его, стоя к нему спиной, прислонившись всем телом, а он продолжал, как заворожённый, говорить ей какую-то чушь, целовать в макушку, в мочку уха, спускаться к шее, лишь бы она так стояла дальше. Это уже становилось игрой на грани фола. Но никого из них это не волновало, правда? Люди вокруг смотрят, ну и что: пусть смотрят. Наверное, так правильно: наконец, заявить обо всём открыто, отвести от себя все подозрения на ложь и сокрытие самого важного в жизни — человеческого счастья, которое можно получить только, находясь рядом с другим человеком. Настя смутилась, но выбираться из стальной хватки Сергея не спешила. Его дыхание приятно щекотало сзади, а ощущение, что тебя держит в руках весь мир, заключив в свои тесные объятия, не покидало. Вспышка. Настя стоит лицом к нему и они смотрят друг на друга, словно сейчас произойдёт нечто важное. Их взгляды сосредоточенны и полны невыразимой печали и тоски, словно их уже разлучали на многие годы. Хотя, всё последнее время они только и делали, что были вместе. То по долгу службы, то — невзначай. Хотя, давно становилось понятно, что это «невзначай» — и есть повод для встречи и самая что ни на есть весомая причина. Так получилось, что домой он возвратился раньше, чем планировал. Думал, что обрадует Настю незапланированным визитом в их общий, с недавних пор, дом, жилище, где они обустроились и чувствовали себя комфортно. Его дача. В последнее время они не очень ладили, по сравнению с началом их отношений, со времён так называемого «конфетно-букетного» периода. Было много ссор по мелочам, по бытовухе и не только. Настя начинала чувствовать себя всё более и более скованно под его пристальным вниманием, а он будто бы ощущал свою ненужность. Но это не отменяло сейчас того, что он переступил порог этого дома, чтобы сказать ей, как он любит её и как скучал, как хотел провести это освободившееся время вместе: может быть, сходить в какой-нибудь ресторан или просто посидеть вдвоём, в обнимку, на диване... Но её не было. Это удар, который мгновенно вернул его с небес на землю и заставил погрузиться в неприятные мысли по прибытии. — Серёжа, что ты делаешь... Настя неловко отодвинулась, как будто боялась того, что следующим шагом обязательно произойдёт. Его близость начинала быть опасной. Там, в кадре, под прицелом огромного количества камер, в рамках съёмках проекта — это было куда более уместно. Хотя уже начинало напрягать её тем, что все их совместные сцены, так или иначе, возрождали в ней то, что она мгновенно «тушила» в себе, дабы не выйти на скользкую тропу. Куда уж ещё более скользкую. Положение неоднозначное: она — замужем, он — женат, и они откровенно любуются друг другом вне съёмок. Неважно, закадровые ли это моменты или общие дела, которые необходимо решать на стороне. Любой повод для встречи превращался, в конце концов, в неловкое молчание, а сегодня и вовсе закончился вот чем... — Серёжа, не надо. — только успела сказать Настя, как губы Сергея увлекли её в поцелуй. Нежный, чувственный, робкий, говорящий сам за себя. Она уж было успела обрадоваться, что съёмки скоро кончатся, и всё останется там — в тени прожекторов, в следах декораций, которые, следом за завершением проекта, снесут, и её не поймают с поличным. Она как-нибудь вывернется, увернётся. Уже увернулась, как думала. Но, выяснялось — неудачно. Сергей оказался куда более гибким во всех смыслах, и первый начал эту войну с миром, с семьями и, в первую очередь — с самим собой, когда «затащил» в этот окутывающий, дурманящий, сносящий все преграды и рамки, поцелуй, ставший для обоих роковым. Или только для неё, как она в эту секунду думала. Всё свершилось. Поздно. В кухне послышалось чьё-то бурчание: кто-то, кажется, ругался сам с собой. Полетела на пол почему-то ложка или вилка или ещё какой предмет, по крайней мере, на это был похож звук стукнувшейся о покрытие вещицы. Сергей понял, что он не один. Всё ещё. Это согрело его душу и, одновременно с этим, бросило в волнение: из его многочисленных мыслей, допущенных в голову по прошествии нескольких секунд после попадания домой, не давала сосредоточиться одна, из-за которой он тут же был предоставлен не себе, а своим взметнувшимся переживаниям по поводу возможно случившегося (случись, не будь он сейчас здесь, в эту минуту). Почему она решила уйти от него вот так, ничего не сообщив? Что было бы, если бы он раньше не приехал, освободившись на свою беду или на удачу... Что случилось бы, увидь он перед собой абсолютно голые стены. И дело не в наличии на них тех или иных предметов, которыми люди украшают помещение: картин, полок, часов и прочего. Дело в одиночестве без одного человека, наводившего здесь свои порядки, всего пространства в целом. Стань оно таким через несколько часов или мгновений. В зависимости от того, когда она собиралась уйти. Первая ссора. Такая безобидная — поначалу, но разросшаяся в столь громадное нечто, что хоть волком вой от досады и несправедливости. Она должна была вернуться раньше домой, он — не рассчитал время и задержался по своим делам, на даче появился только к полуночи, ожидая, когда же она позвонит. Один звонок — без толку. Второй — мимо. Третий — его терпение на исходе. В итоге, он отключил телефон и лёг спать (да, так бездумно), а она, звоня ему после, наконец, долгожданного освобождения, вся извелась, места себе не находя. В итоге, приехала утром, когда он открыл ей, заспанный и недовольный. Прошли в комнату, но разговаривать не стали. Просто сидели молча. Прошли все стадии: агрессия, принятие, смирение, перемирие. Но не сразу: спустя, всё же, несколько гневных выпадов в адрес друг друга. Потом схватились друг за друга, как за спасательный круг, и не до ссор было. Глупо и наивно всё так оборвать. Глупо... Замирая на месте, глядя на настенные часы, Сергей думает, что надо бы их подлатать. Свозить в мастерскую, что ли. Хотя: зачем? Если здесь благодаря ним останавливается время (и благодаря его любимой женщине), зачем что-то менять? Торопить. Выдумывать. Изобретать. Всё и так понятно. Всё и так на поверхности. Жаль, что влюблённые не всегда это понимают и мучают сами себя беспричинными жалобами, слезами, видя кошмары во сне и худшие картинки развития событий. «Почему она не выходит? Она что, боится меня? Небось, замерла на месте и не двигается, что за чёрт» — думал Сергей, шестерёнки в его голове прокручивались с молниеносной скоростью. Неужели правда собиралась уйти вот так? Не верится. Тем временем, Настя, услышав его голос, который нарушил все её планы, бесцеремонно вторгшись в них, обезоружив и пригвоздив её к полу, заставляя бесшумно оставаться на месте и ждать своего приговора, вовсе растерялась, забывая свою безумную идею. Думала, что он не нашёл бы её, в случае чего? Уйди она от него взаправду. Не поднял бы на уши весь город? Не факт. Нет, он бы не стал её тревожить. Только сначала оборвал бы все телефоны, разбил всю посуду в доме или, для начала, свою любимую чашку с горя, разнёс в щепки всё остальное, что напоминало бы о ней и попадалось под руку или под ноги, а потом... смирился и свыкся с её решением. Месяца через три, не раньше. А может — никогда. А потом, после ломки, наступило бы простое смирение. Жизнь в круговерти, в карусели уставших будней. Дней, которые, как один, похожи между собой и ничем непримечательны. Как и до её появления. Только она добавляла в его жизнь краски. Наполняла её своим присутствием. Только она умела войти в комнату и озарить её своим светом. Только она знала, как он счастлив рядом с ней. Только она, лишь одна она. Но по́лно, она всё ещё здесь. И можно попытаться что-то изменить, исправить. Залечить. Раз уж где-то надорвалось, что-то затрещало по швам, если уж зашить поздно, нужно поставить финальную точку. Разорвать всё окончательно. Чтобы не было пути назад. Нет, она не уйдёт. Он сначала поговорит с ней, а потом отпустит. Она не позволит себе. Никогда ещё и никто так с ним, наперекор ему, наперекор их жизни, планам, чувствам не посту... — Сергей, я здесь. Они дурачились и веселились как малые дети. Бросались друг в друга снегом, валили каждый на спину — по очереди — другого, не боясь замёрзнуть или, чего доброго, простыть. Их согрела бы печка и чувства. Согрела бы зима, которую они проводили вместе. Она бы заварила вкусный чай, потом, совсем как няня Вика в кабинете Шаталина, расположилась в кабинете Серёжи, обнимая его за шею, сзади, когда бы он восседал в своём кресле, ничего не говоря и не стремясь обратить на себя внимание. Просто прижимаясь к слегка небритой щеке и наслаждаясь минутой уединения. Она скоро уйдёт, ей важно почувствовать. Почувствовать тепло мужа. Давно уже так не получалось. Где-то там шумят дети... Они не одни, но им кажется, что время остановилось. Не одному Сергею в его вечном конфликте со старыми, неидущими часами (которые он уже не предпринимал попыток отнести починить или заставить работать строгим взглядом из-под бровей, или, банально — завести самостоятельно: «часы — не женщина, их так просто не заведёшь») кажется, что стрелки не движутся. И дело совсем не в неработающем механизме. Настя громко смеялась за столом, как будто ей уже лет сто ничего смешного и в помине не говорили, хотя Жигунов занимался этим практически каждый день. Она не боялась выглядеть дурочкой, она боялась упустить момент и больше никогда не быть такой счастливой, как сегодня. Словно чувствовала. Словно знала. Долго это не продлится. Идиллия рушится, и с этим надо просто смириться. Вздохнуть и идти дальше. Но кто бы мог подумать, что она уже — одно целое с этим человеком. Петля на её шее уже завязалась, и, сделай шаг — будет только хуже. Выхода нет. Уже слишком туго. Силы воли больше нет. Она её не тренирует. Глупо ждать, пока ей окончательно надоест стоять на этом чёртовом стуле под потолком, когда отвратительно затекут ноги, шея, голова, всё тело. Лучше выбросить его из-под себя — и делов-то. Раз уж всё равно выхода нет. Самоубийство состоялось. Тот, кто повязал ей эту несчастную петельку — по утрам смотрел на неё из зеркала. Пора. Пререкания с самой собой ни к чему хорошему не приведут. Всё когда-нибудь кончается, вот и всё. Сказка оказалась красивой, но не долгой. Цветы, украденные поцелуи, фильмы, снятые в совместном сотрудничестве, улыбки и подарки, совместные ночи и вечера, дни и утренние часы, когда всё живое ещё спит, а им — не спится. Рассвет глянет в окна, а они — уже не спят. Любуются друг другом. Потом немного утихомирятся — ещё вздремнут. Сергей смотрит на неё исподлобья. Какая-то обида застыла в радужке его голубых глаз. Такая, какой прежде она там не видела. Отсчёт поставлен на минуты. До конца счастливой жизни. Либо уйдёт она, либо выпрут её. С вещами. И с растерзанным сердцем, изорванным в клочья. Пора. Ни шагу назад. Ты — кремень, а не тряпка. Ты — не слабая женщина, ты — сама себе кузнец. И другого варианта тут быть не может. Но предательский голос раздался из ниоткуда... Сколько она уже здесь стояла? Час? Два? Минуту? Он рассеянно посмотрел в дверной проём, очухиваясь от своего состояния. Пропал. Дал волю слабости. Как всегда. Стоит. Уставшая. Больная. Очевидно, им. Что же случилось? Рассеянная. Задёрганная. Не живая. Подобие Насти. До чего он её довёл? Нет сил смотреть на неё такую. Нет сил соображать. Хочется подойти, прижать к себе, осмелиться повернуть всё вспять. Сказать, какая красивая, поцеловать, уговорить остаться. Вместе поужинать, потому что он, вообще-то, жутко голодный и уставший. Вместе лечь спать, если получится. Или не спать. Долго-долго выяснять, кто прав, кто виноват, пока не победит женская слабость и мужская сила. Неравный поединок в равном притяжении. И снова неважно, что болит, но болит уже где-то внизу, в ухнувшем вниз сердце, а не в груди, где оно ещё недавно билось. — Сергей, отпусти меня, мне больно. — Не ври. Тебе хорошо. Она посмотрела на него как на врага. Уже в ту минуту в ней что-то перевернулось. Зачем строить догадки, предположения, если он всегда был прав? Это неоспоримо. Зачем быть первой, главной, если он — главнее? И дело не в том, что, согласно общеизвестной мудрости, мужчина — голова, женщина — шея. Дело в том, что просто по-иному быть не могло. В нём нельзя было не раствориться. Тонуть, пропадать в небесных омутах затягивающих за собой глаз — так без разговоров, без упрёков. Это необъяснимо. Это душит, и это навсегда. Это — он, и ничего тут не исправишь, не сделаешь. Это — больно, но не больнее, чем завязывать себе узел на шее для скорого ухода в мир иной. Всё равно вариант один: что с ним, что без него — туда. За край, в беспамятство, в небытие, отвергнутой. — Хорошо. Ты прав. Ты всегда прав. Как скажешь. Насти нет. Она раздавлена. Но, если тонуть — так тонуть, с собой забирая. Нет. Пусть живёт. Помучается без неё. Так будет лучше. Да. Но так нельзя. Почему-то, хотя он сам не знает, почему, уже ничего не станет, как прежде. К этому вели долгие и напряжённые месяцы, вылившиеся в этот чемодан, стоявший за её спиной, что он теперь заметил — к одному «Прощай». — Привет, а что с лицом? Ты не ждала меня? — постарался улыбнуться он, но на месте улыбки красовалось лишь жалкое подобие. Ухмылка сражённого наповал человека, который всё потерял или готовился потерять. — Ты не сказал, что приедешь, вот я и не ждала. С прибытием. — Настя тихая, неуверенная, не сумасбродная. Значит, на скандал не настроенная. И впрямь решила тихо уйти, никого не беспокоя. «Только не меня, я бы в любом случае всех на уши поднял, её — в первую очередь, если бы решилась». — Спасибо. Так, всё-таки, что случилось? — Случилось то, что должно было, видимо, случиться. — она сделала неуверенный шаг вперёд, но шла не к нему, не на него, а в скользкое пространство, развернувшееся вокруг обоих, ничем не помогающее и ничему не препятствующее. Просто комната, в которой сейчас вершится судьба одной пары. Мир давно рушился, и это понятно. Каждый — на своей правоте настаивает. Каждый способен доказать, что его истина такова, а «истина» другого — ничтожна и глупа. Нет, она с этим мириться не станет. Она себя не на улице нашла. Она, в конце концов, тоже человек и имеет право голоса. Снова ссора. До беспамятства одержимая, скупая на правду и щедрая на междоусобную расправу. Настя — в слезах, он — на расстоянии. Рядом, но дистанцировался. — Я так больше не могу... Ты убиваешь себя и меня с каждым днём. — Подумай хорошо, прежде чем мне такое говорить. — Что? Что я вижу не тебя, а твои эмоции? Извини, что посмела заикнуться, что ты в последнее время меня всё чаще пугаешь. Наверное, мне не стоило. Мне следовало молчать. Так и будет. Я повинуюсь. Но только без тебя. Эти слова как ножом по сердцу его полосанули. Пока только краешком, но уже виднелся неглубокий разрез. Он понял, что что-то изменилось, надломилось попросту. Что-то дало сбой, трещину в налаженной системе. Или не в такой уж налаженной? — Прости меня. — мягко и раскаивающимся тоном произнёс он, глядя на неё: плачущую и растерянную. Клялся, что видел её такой в последний раз. И не сдержал клятвы, данной самому себе. И ей. Мысленно. — Бог простит. Это не высокопарная обида. Это крик отчаяния. Невозможность больше находиться в замкнутом пространстве с тем, кто к ней глух. — Пойду проветрюсь. — вытирает уголки глаз руками, где уже скопилась солёная вода, и слышит, как следом за ней, еле слышно, совершаются шаги. Сил возражать не было. На террасе она сидела одна, правда, через некоторое время, всё же ощутила прикосновение к своим плечам чего-то тёплого — пуховика, который свидетельствовал о том, что уже поздно, и, сидя в таком виде на улице, можно и простыть. Не вынося этого молчания, она зашла в дом. Сбросила пуховик на диван. Села и замолчала. Категорически отстранённо. — Долго это будет продолжаться? — Я завтра уезжаю. Недолго. — он поднялся наверх, и с тех пор сутки прошли в ожидании приговора. Всевышнего над ними. Или кого-то из них — над их союзом. Именно сейчас Настины собранные вещи свидетельствовали о том, что суд вынес приговор. Пусть уезжал он, как выяснялось, всего на день, и то — решил освободиться на пару часов раньше, в скором времени предавшись обновлённому настроению с признанием всех своих грехов и стремлением к искуплению. Однако, мало что уже поддавалось изменению. Женщина уходит долго, вернее, собирается уйти. Но делает это решительно и бесповоротно. Не для себя — для своих детей. Свою гордость она может проглотить, как уже делала это не единожды. Ради них. Но она не допустит, чтобы её дочь и сын жили в нездоровой атмосфере. Так будет лучше. И ради них она постарается переступить через себя. «Слава Богу, есть ради кого... Жаль, что не для него» — позволяет себе проронить в мыслях Настя то, что отрицала, но вера во что крепла так неосознанно, почти отдельно от неё, так абсурдно и взбалмошно, убеждая её в противостоянии тому исходу, который сейчас перед ними вырисовывался. Просто вечер, просто пейзаж за окном. Просто страшно, горько и уныло. Просто хочется всё бросить и начать любить снова. Но зачем?.. Если снова всё приведёт к этому. Сергей помнил, как они ругались. Нет, не громко, не навзрыд. По крайней мере, не каждый раз. В последнее время — всё чаще, но он упорно этому сопротивлялся. Не билась посуда, не летели осколки. Но атмосфера после этого в доме была гнетущая и безрадостная. Настя тихонько забивалась в угол, не желая соприкасаться с супругом (они считали себя связанными узами брака, несмотря на отсутствие, по-прежнему, официального штампа в паспорте), а Жигунов уходил на улицу, после чего равнодушно возвращался, когда Настя уже спала, в их общую постель. Ей с трудом удавалось договориться с собой и погрузиться в беспокойную дрёму, а, когда во сне она ощущала присутствие родного человека рядом, его фигура казалась ей как никогда чужой и отстранённой. Руки, которые любили её обнимать крепко-крепко, сжимать до хруста костей, становились холодными, когда они находились в этом состоянии войны, что вели на отдельно взятой территории, а взгляд из-под опущенных ресниц не выражал стыда или раскаяния, или банального желания примириться с любимой женщиной, чтобы она забыла свою обиду, а хранил несдержанный гнев, раздражение, может быть, даже разочарование в ней. Что могло случиться? Боль, которую испытывала эта женщина, достигла пределов. Не было никакой гарантии в завтрашнем дне, в том, что это не повторится. Что зыбкое, некогда размеренное течение их жизни, не прервётся, оставив её вновь ни с чем. Только её дети и открывшиеся перспективы в карьере, которая в последнее время хоть сколько-нибудь радовала, останутся всем миром для неё. Но она будет снова одна. Без его улыбки. Незатейливых шуток. Крепкого мужского плеча, на которое можно положиться. Неужели для этого они прошли через всё, через что только могли пройти? Неужели для этого они выстрадывали своё право на любовь и завоёвывали статус возлюбленных, который уже давно долгожданным образом не скрывали от всех? Стремились к постоянному нахождению в своём собственном, обособленном от всех, личном мирке, который пошатнулся пару месяцев назад под гнётом возникших первых семейных трудностей. Снова будет одиночество в стенах собственной квартиры. Которая покажется ей чужой. Будет шкаф со скелетами, который она никому не откроет, хоть и будет двадцать четыре часа в сутки досаждать беспрерывными расспросами пресса. Будет попытка справиться с этим «накатившим» отчаянием, сравнимая с прыжком в раскинувшуюся перед тобой пропасть, будет всё, чего она так не хотела. И не ждала. Ведь, когда ты не один, у тебя в голове не укладывается, что это может в один прекрасный день закончиться, оборваться. Но лучше так уйти, чем позволить ему вновь себя растоптать. Позволить ему заглянуть в твою душу, которая последние недели горько изнывает, спрятавшаяся в подземелье, боящаяся, что её громкие стоны кто-нибудь услышит. Понять, что вовремя не смогла поставить финальную точку, вновь загнобить себя за это, унизить за слабость. Смешать с грязью. Ещё до того, как это сделает он. Сергей уже не уверен, что готов что-либо здесь выносить и может действительно совладать с собой, как обещал себе ещё мгновение назад, не отслеженное им. — Понятно. Ну, Заворотнюк, говори, не томи. Не люблю эти твои театральные паузы. С какой-то приторно-детской, даже чересчур, несерьёзной обидой, будто он сам её ещё не прожил и не осмыслил, произносит Жигунов. Откашливается, смотрит куда-то себе под ботинки, потом поднимает взгляд на неё. И ещё больше теряет самообладание и возможность его сохранить или воспроизвести. «Что же ты: меня уже не любишь?» — смотрит он в эти большие оленьи глаза и хочет прямо на этом месте потеряться, лишь бы не пришлось нести отчёт за свои дальнейшие действия. Не ручаться за них и за себя. «Что же ты ещё во мне не любишь?» — горько подумала, но смолчала она. — Что, решила сбежать? — прямо спрашивает мужчина. Его скрещенные руки, вздёрнутый подборок, то, как он смотрит: с вызовом. Чёлка слегка взъерошена. Как часто она лицезрела эту картину. И всегда могла выйти из положения, просто запустив тонкие пальцы в его волосы и нежно назвав его: «Серёжа». И весь мир терял необходимость существовать. — Серёжа, ну что ты как мальчик, ей-богу! — А что такое? Она взъерошивает чуб, слегка приводя в порядок тот хаос, который поселился у него на голове. Для сериала ему укладывали волосы назад, а сам он этим заниматься не хочет и мирится с родными кудрями. Порой Насте это весело — играться с его причёской, а порой ей хочется всё залакировать или отправить это делать Серёжу, но она быстро теряет к этой затее интерес... — Настя, ну хватит... Нависая над ней, он даёт понять, что сейчас им двоим точно будет не до его причёски. И она, пожалуй, с ним согласна, и не впервые. Но сейчас, увы, была не та ситуация. И возможности таковой она не имела. Иначе оказалась бы вновь слаба перед самой собой. И перед ним. И теперь, однако, боялась, что ему предстоит оценить её безнадёжную прямоту и очаровательную робость в последний раз. Всё равно боялась, но собиралась уйти. — Разве от тебя сбежишь. — с каким-то странным, нелепым укором, и уже как будто растаявшим или начавшим снисходить до прощения, голосом произносит Настя (от волнения), боязно смотря на мужчину, который, устроившись верхом на подлокотнике дивана, в очередной раз занимая превосходящую позицию, ничего особенного не совершая для этого, наблюдает за ней свысока. Как умел. Как делал зачастую. Именно этого она и боялась в нём. И именно это её останавливало. И именно в этом состояла его основная задача: поставить все её слова и решения под сомнения, подогнуть под себя, «поставить на путь истинный». Нет, так больше продолжаться не могло. Она устала. Безвыходная ситуация. Настя «застряла» на дороге, позвонить больше некому. К этому моменту они не разговаривали уже две недели, что было катастрофически много в их нынешнем, влюблённом периоде. Периоде поглощения друг друга. Ей больше некому позвонить. Она находит его контакт в телефоне и дрожит. Почти снисходя на шёпот и тихонько всхлипывая, едва слышно произносит: — Алло? — Алло, Настя! Это ты? Замечательно. Я как раз хотел с тобой поговорить. — времени и возможности не было: она ехала по важному делу, у неё был назначен приём у врача. Она опаздывала и вынуждена была совершить остановку, так как машина далее отказывалась передвигаться. Но пришлось слушать, так как перебить его было невозможно. — Значит так, то, что ты сказала мне в последний раз — совершенно невозможно. Я понимаю, что ты была на эмоциях. Но так нельзя. Я места себе не находил с того дня. — «Только ты... Что ж, ладно, продолжай». — Давай договоримся: в следующий раз ты не будешь так поспешно делать выводы и, главное, пропадать так надолго из поле зрения и со всех радаров!.. Я замучился тебе звонить. Я месте себе не находил. Ты не брала трубку. Ты сбрасывала звонки. — очевидно, но факт. Она не могла его слушать. Просто не могла. Ей нужно было какое-то время отдохнуть, подумать, собраться с силами. И он ей этого времени не дал... Вернее, она сама себе. Вернее, та западня, в которую она попала по своей же вине. Надо было вовремя контролировать запасы топлива, а не когда она уже была на дороге и спешила навстречу своему приговору или облегчению. Теперь ничего не остаётся, кроме как ждать его. Если он вообще может приехать в данную минуту и готов идти ей навстречу. Но не бросит же он её здесь, правда?.. Тем временем, он не успокаивался. Она уже не слышала, что он говорил. Слова — как эхо — сливались воедино, и она не успевала уловить в телефонной трубке, в чём ещё он её так скоропалительно обвинял (хотя, как скоропалительно... прошло две недели скупого молчания: и его, и её). — ...Но и твою обиду, ещё раз тебе говорю, я считаю напрасной и ничем не обоснованной. Ты меня слышишь? Ты где там вообще? Не клади трубку! Настя, ты что, не собираешься разговаривать? Зачем тогда позвонила... Я уже сам хотел, но ты... — Серёжа, пожалуйста. — только и смогла вымолвить Настя, уже себя не помня. Грудную клетку сковало, резко вынули весь воздух из лёгких, стало душно. Тошнит. Почему-то тошнит. Открыла окно: вроде стало полегче. Она же закрыла его, чтобы не дышать пылью с дороги, а сейчас остановилась, можно и вдохнуть полной грудью. Действительно, отпустило. Не совсем, но лучше. Видимо, воздух и впрямь спёртый и какой-то... тошнотворный. Ещё эта паника охватила. Что ей теперь делать? И выслушивать гневную тираду вперемешку с отчитыванием её, как первоклассницы, она не была намерена. — Что «пожалуйста»? Настя, ты где там? — Я стою на дороге. Вернее, у дороги. Топливо на нуле. Оно закончилось. — оправдываться сил не было, да и необходимости. Уже всё случилось. — Мне нужно успеть... Хотя, ладно, уже не сегодня. — осеклась она, подумав, что знать, куда она едет, ему совершенно необязательно. И, даже если он приедет в кратчайшие сроки, ко времени своей записи она точно не успеет. Значит, придётся перенести на неопределённое время. Чёрт знает что, а не день. Лишь бы он уже оказался тут, и хоть одной проблемой стало меньше... Неважно, в каких они отношениях, и стоит ли вообще ещё считать их зыбкую картину совместного или некогда совместного существования отношениями. — Просто приезжай. Адрес я диктую. Ты можешь сейчас? — запоздало поинтересовалась она. Но она уже ничего не хочет слышать: никаких отговорок. Неожиданно в ней проснулась решительность и непоколебимость в отношении него и своих просьб. Даже если он на другой планете — заключает мировой контракт с людьми иного происхождения, пусть приедет максимум через полчаса. Позже её здесь уже не будет. Доберётся сама на метро как-нибудь. А за машиной пусть приезжает, или она потом вернётся. Чёрт с ней, со всей Вселенной! Как складывается — так и складывается. Вернее, не. К чёрту... Самое главное — к чёрту его. Опять стало не по себе. То холодно, то жарко. Озноб и жар. Два состояния, которые заполняют её и без того трудную, запутанную жизнь не самыми приятными состояниями и красят далеко не положительными красками. Пожалуй, теперь можно закрыть окно. До следующего приступа тошноты к горлу. Что ж такое. — Да, Настя, я сейчас приеду, о чём ты говоришь! Что ж ты молчала. — судя по его прерывистому дыханию, он действительно откуда-то сорвался. Ради неё. — Где ты? Пусть едет, она ждёт. Если им не удастся поговорить, это будет зря спланированный миром шанс, но ей всё равно, отчего-то. Нет, не всё равно. Но хочется поскорее домой, в тёплую кроватку, плед и чай. Много чая. А лучше — глинтвейн. А если... Да ну, бред. Доказательств нет. Она ехала за ними, но не получила. Значит, такова судьба. Можно без чая. Сразу в постель — и уснуть. Пользоваться редкой возможностью. Утонуть в мире грёз и созерцаний. А лучше — окунуться в пустой разум, свободный от сновидений и кошмаров. Вот так, сразу. «Как же это было бы хорошо... но не скоро» — неутешительно качнула головой Настя, встряхивая её и осторожно поправляя волосы, смотрясь в откидное зеркало в машине перед собой. Вздох облегчения сам собой сорвался с её губ. Почему-то не кладя трубку, она продолжила сидеть так в салоне, выдыхая воздух ртом в открытую форточку. Было плохо, но не критически. Она просто устала от неопределённости. Она просто хочет приходить домой и видеть счастливое лицо мужа и самой заряжаться счастьем от него, а не ругаться с ним в очередной раз, доказывая, кто прав, кто виноват. Это порядком выматывает. Неудивительно, что за этот месяц она похудела и теперь как будто на ветру болтается. — Ты ещё здесь? Нет её здесь. И уже не будет. «Для тебя». Нет, не так категорично. Пусть приедет. Она обнимет его... Или пошлёт. По ситуации. Придумает. Что ж за настроение-то такое, а! — Нет. — тихо и вымученно ответила она спустя какое-то время, затем быстро положила трубку и устремила взор в одну точку, следом переводя глаза на дисплей мобильного телефона, ещё непогасший за короткое мгновение. Едва различимое, словно вспышка. Никто не стремился перезвонить. «Он за рулём, пусть всё будет хорошо» — последнее, о чём подумала Настя, а потом провалилась в сон прямо здесь, на переднем сидении. Система была отключена, а она только сидела так, откинувшись назад, в полудрёме молясь о том, чтобы он нашёл её и нашёл раньше, чем ещё кто-нибудь, кому, может быть, вздумается. Странные мысли, но закравшиеся в её голову на краю сознания. Проснулась она уже дома, вернее — у него на даче, в их спальне... Обнаружила, что у неё онемела рука, на которой она, видимо, спала, подложив себе под голову, как подушку, несмотря на то, что под ней была настоящая, мягкая. Услышала его едва различимое сопение за своей спиной. Просто потому, что знала и чувствовала: он рядом. На часах — десять вечера, а она так и проспала: в уличной одежде, верхом на простыне, часов пять в общей сложности. С тех пор, как уснула в машине. Интересно, это он её сюда занёс?.. Он часто так делал. Помогал ей, когда она сама от усталости не справлялась. Даже раздевал её, если то требовалось: сил не хватало до такой степени, что сделать лишнее движение было равносильно потери всякого равновесия и сознания, которое стремительно «отключалось» и «проваливалось» в сон. Быстро ли он её нашёл? Привёз ли и её машину? Хотя, последнее волновало, среди прочего, меньше всего, но волновало. Как решил её не будить... или даже не задумывался над этим, ведь ему могло быть всё равно. Спит она здесь или морочит ему голову там, на просторах других комнат, очередными доводами, которые он не хочет слышать и принимать к сведению. Уснула и уснула. Тысяча мыслей зачем-то беспорядочно завертелась у неё в голове, разметавшись, в конечном итоге, как локоны по подушке — ещё секунду назад. Хаотично и бесцельно. А ведь она так и не попала к своему врачу, и теперь ей придётся с мучительным трудом выкраивать очередной свободный или относительно свободный для этих целей день, выделяя отдельные часы на переживания и раздумья. Если, конечно, прогноз сбудется. Нужно будет в ближайшее время разобраться с машиной, заправить про запас, если он сегодня этого не сделал. Зная его, он мог как позаботиться, так и отложить на «потом», расположившись на даче и предавшись размеренному течению времени, отложив все текущие дела. Или, наоборот, приступить к их выполнению, раз она его там откуда-то вырвала. Впрочем, довольно пустых размышлений. Устало поднявшись, она ненароком задумалась, что ей теперь делать. И не только с тем, что она больше не хочет спать, а впереди — целая ночь. В целом — со своей жизнью. Она никуда не собиралась. Так начинает казаться ему в эту минуту. Он хмурит брови, вглядывается в неё, ища что-то противозаконное в блеске карих глаз, но находит только боль, обиду и, наравне с этим, какое-то невысказанное чувство. Впрочем, таковыми являлись и первые, но оно было значительно больше. Значительно глубже. Яснее. Правдивее. Именно по нему можно было прочесть, что она, возможно, и вправду никуда не уходит. Но он не знал, что она уже давно собралась, и единственное, что её останавливает — неумение совладать с собой. Вернее, со своей любовью. Его ответ «выдёргивает» Настю из того рассеянного морока, в котором она пребывала. Вздохнув, она с учащённым сердцебиением вслушивается в смысл его следующих слов: — Это сейчас в мой адрес упрёк? Молчит. Пропускает мимо ушей. — Настя, я не понимаю. Ты хотела уйти? Просто так взять вещи и уйти? — гулким эхом звучат его претензионные реплики. Голос, которым он их произнёс, становится резче, а его обладатель — уязвимее и сломленнее. Она не смеет произносить то, что станет окончательным приговором для обоих. Но чувствует на себе взваленную ответственность. Если это так, то всё действительно плачевно: для них или для него. Сергей теряется в том, что окончательно перестаёт понимать. Настя молчит, будто потеря дара речи на время — её спасительный якорь. — Почему не сделала этого? «Почему не сделала? Хороший вопрос...» — И мне уже самой последнее время казалось, что я беременна... — то ли с досадой, то ли с едва различимым спокойствием делится Настя своими переживаниями с Мариной, сидящей напротив неё, в кафе, ковыряя вилкой несчастное, заказанное полчаса назад пирожное на тарелке, совершенно без аппетита глядя на вожделённую некогда сладость. — Ну? — Но тест показывает «отрицательно». — Настя вздохнула, делясь этим со своим директором и, по совместительству, подругой, уже сама от отчаяния не соображая и не зная, что делать. — Ты бы сходила к врачу, проверилась. Мало ли что. Тест — одно. Может быть совсем другое. Марина была права, но она боялась. Как никогда боялась. С одной стороны, это был лишний повод сохранить семью. То хрупкое, что у них и между ними осталось (может, и не совсем хрупкое). С другой — противоречило её скользким и не обретшим уверенности мыслям об уходе. Все признаки были налицо: тошнота, перемена вкусов, выраженные более, чем обычно, усталость, раздражительность и резкие перепады настроения... Не беря в расчёт очередную задержку, коих, правда, у неё было достаточно время от времени в связи с нестабильным циклом и собственным эмоциональным состоянием, которое далеко не всегда было на руку женскому здоровью. Но нет. Напрасно. Всё напрасно. И между ними всё напрасно. Не то чтобы именно отсутствие ребёнка у неё в животе привело к окончательному выводу, сделанному уже не на эмоциях, о том, что пора положить конец всей этой истории. Но можно было бы понадеяться, что ещё не всему — конец. Что можно попытаться всё исправить, изменить. Ради ребёнка. Разве они (и он) не заслуживают второй шанс?.. Но, видимо, ни к чему эти рассуждения. Только противный ком снова подступил к горлу, не давая сосредоточиться на еде. Очевидно, так проявляется неприязнь к самой себе и к этим мыслям, но, что поделать, если иного выхода она перед собой не видела. «Спасать себя саму... Пока хуже не стало» — Да что ж такое... — досадно изрекает Настя, держась за спасительную салфетку, прислоняя, предвещая неприятные ощущения, ко рту. Но нет, вроде, всё обошлось. — Опять плохо? — сочувствующе посмотрела Марина. — Наверное, кусок просто в горло не лезет. — отставила тарелку с десертом чуть дальше от края стола, демонстрируя, что больше не собирается к нему притрагиваться. Нет, всё же, эти нервы её в могилу сведут. Ничего хо-ро-ше-го не выйдет. И уже всё тело кричит об этом. Но к врачу она сходит. Обязательно сходит. Нужно только убедиться. Дальше всё — только в её руках. Она сама не знает, почему. И это проклятое «почему» вот-вот все нервы ей истреплет. — Я не могла уйти. Теперь понимаю, что не могла. — пуговицы на рубашке очень кстати пришиты, ибо только на них можно было сместить фокус и только на них можно «переключиться», занимая беспокойные пальцы по мере приближения к дивану, где сидел главный мужчина в жизни Заворотнюк. — Но собиралась. Вещи собрала, как ты уже понял. Прости, я всё равно долго у тебя не задержусь. У меня самолёт скоро, мне лететь на корпоратив. Когда она так делала, у него всё сердце сжималось. В очередной раз. О том, что ей куда-то лететь, он помнил смутно. Он вообще практически ничего не помнил, и, стыдно признаться, больше всего — связанного с её профессиональной и человеческой жизнью, не пересекающейся с ним. Возможно, поэтому, отчасти, она и стоит, готовая войти в новую главу своей жизни без него. Слишком долго закрывал глаза на родного человека, слишком долго пятился назад, не совершая решительных поступков. И самый главный поступок в своей жизни. Тянул, тянул, ждал чего-то... И вот оно — конец. Нельзя сказать, что они жили идеально. Как обычно говорят: «душа в душу». Но и сказать, что между ними всё потеряно, он не мог. Или не хотел признаваться самому себе в очевидном. Раз он не сумел вовремя понять, помочь, измениться, подстроиться под обстоятельства и под неё — теперь, очевидно, рисковал всем. И только начинал это судорожно осознавать. Нет, что бы у неё там ни было — корпоратив или ещё какая ерунда, хоть это слово и категорически неуместно, она уходит не куда-то. Она уходит от него. И отсюда. Она уходит навсегда. И это врезается в сознание Жигунова ещё сильнее, чем до сего времени всё остальное. Все жалобы на мир, на высшие силы — всё остаётся где-то далеко: Вселенная сосредотачивается в одном-единственном человеке. Который, ещё чуть-чуть — и покинет его, а теперь и их родное гнездо. Он не позволит этого. Не выбросит на помойку несколько лет существования бок о бок, среди которых — бесчисленное количество счастливых и радостных моментов, превращающих его из простого актёра, продюсера — в того, кто неминуемо благодарит Бога за то, что рядом с ним женщина его мечты. Женщина, дарующая покой. Тепло. Уют. Веру во всё самое прекрасное. Женщина, которую он так долго искал. Время, проводимое в гримёрке, постепенно свелось ко времени, олицетворяющему их «свидания» в ограниченных условиях павильона. Совместные прогулки, появление вдвоём на глазах у изумлённой публики, когда они уже позволили себе быть вместе на виду у общественности — безбашенное, вселившееся в голову, беспечное счастье, порхающее сизокрылой птицей и отличающееся особым — в хорошем смысле — безразличием по отношению ко всему происходящему за пределами их нахождения в поле зрения друг друга. Он помнит, как бежал к ней, «летел» навстречу, когда она была где-то на съёмках, а ему жизненно необходимо было её увидеть. Как всё было как в бреду, во сне, всё казалось нереальным, несуществующим под магией этого, открывшегося им, чувства. Сияющие глаза Насти и яркие, возносящие до небес, объятия. Совместные съёмки, которые предшествовали тому. Зарождение нечто большего, чем просто взаимоотношений коллег и друзей по площадке. Что-то, что уже не помещается внутри и рвётся неиссякаемо наружу. Его Настя, которая в его руках такая маленькая, такая крошечная, такая нуждающаяся в том, чтобы её защищать. Их поздние прогулки по вечерам, плавно перетекающие во взаимное упоение друг другом. Снизошедшее до них чувство правильности происходящего. Чувство, что им подвластно всё, несмотря на сопутствующие трудности. Потому что любовь — всегда лучший саратник во всех вопросах и помощник. Маленький, воссозданный мирок здесь, что согрел двоих своей атмосферой и заботой. И то, как всё постепенно начало рушиться, будто они и не были близки до потери сознания и не были нужны друг другу в этом путешествии под названием «любовь». Или это и было лишь путешествие, которое, как и всякие другие, обречено закончиться? И закончиться вот так. Обессиленный, опустошённый, но всё ещё властный и способный держать её в страхе одним, выроненным по неосторожности или сказанным в обдуманном диалоге с самим собой, словом, Сергей пытается прочесть истинные намерения Насти и не может. Этот лёд между ними, эта вечная пропасть — причина, почему сзади сейчас стоит чемодан и укоризненно смотрит, невольно сокрушаясь и желая остаться и видеть свою хозяйку и хозяина этого дома счастливыми. Эта недосказанность — вечная ссора между ними, которая превращается в бесконечный снежный ком. Разгрести который уже гораздо тяжелее, чем закрыть глаза и хлопнуть дверью в подходящем настроении. — Сомневаюсь, что причина в этом. — Ты догадлив. Что ж, раз ты пришёл и всё увидел, наверное, тем лучше будет не томить, сесть в самолёт и... — Не вернуться. — догадался мужчина. Молчание, которое поселилось в комнате, мучительно резало по живому. Наконец, последовал логический вопрос: — Ты давно с чемоданом наготове? Настя потупила взгляд. — Рассчитывала меня не застать?