По дружбе

*Любишь ли ты меня?

J'étais prêt à graver ton image à l'encre noire

Sous mes paupières

Afin de te voir même dans un sommeil éternel

Même dans un sommeil éterne

Я был готов запечатлеть твой образ чернилами на изнанке век,

Чтобы видеть тебя, даже уснув вечным сном

      Ризли нервно барабанил пальцами по истёртой временем столешнице своего письменного стола. Этот стол пережил сотни восстаний и множество управляющих крепостью, сменяющихся один за другим, и только богам известно, что на своём долгом веку сей древний предмет интерьера успел повидать.       Принявший на себя обязанности начальника тюрьмы, Ризли многое поменял, как в своём кабинете, так и во всей крепости, но стол этот отчего-то решил оставить. Несмотря на потрёпанный внешний вид, тот выглядел весьма надёжным и подтвердил этот факт в один из поздних вечеров, когда молодой управляющий, только-только занявший свой пост, подвергся нападению тех, кто был категорически не согласен с его (само)назначением.       Охрана у его кабинета тогда ещё выставлена не была, и шестерым рослым работягам ничего не стоило под покровом ночи проникнуть внутрь. Они думали, что начальник тюрьмы видит уже девятый сон, и знатно удивились, застав его за работой. Помнится, застигнутый врасплох полусонный и чертовски уставший Ризли, третий день подряд разгребающий бухгалтерские журналы, которые достались ему по наследству от предшественника, знатно отхватил в той потасовке ‒ ему распороли ногу его же канцелярским ножом в паре миллиметров от бедренной артерии и сломали несколько рёбер. Но он, в общем-то привыкший к боли, однако всё-таки пребывающий в опасной близости от потери сознания из-за болевого шока, обладал крио-элементом. Заморозив свои раны, герцог приложил об этот стол всех шестерых поочередно. И ведь даже тогда он выстоял.       Однако сейчас, сидя в своём кресле, Ризли определённо наблюдал длинную зигзагообразную трещину, пересекающую столешницу поперёк. И появилась она аккурат после последнего визита юдекса в крепость Меропид. Два дня назад? Три? Неделю? Сублимирующий при помощи работы Ризли уже и не помнил точно, когда этот вышеупомянутый юдекс жарко дрочил герцогу, не снимая перчаток (прямо как в одной из его влажных фантазий), а потом так ошеломительно его отшил. И с тех пор Ризли концентрировал своё внимание на чём угодно, но только не на собственных мыслях. Погружение в себя было чревато совершением позорной попытки прояснить отношения ещё раз ‒ абсолютно лишней попытки, надо признать, так как Нёвиллет чётко дал понять своему любовнику, что он может ему дать, а что нет. И мало ли что там хотел сам Ризли, насильно мил не будешь.       Однако, несмотря на решение отвязаться уже от Нёвиллета со своими глупыми чувствами, он всё равно заказал ему перчатки взамен тех, которые постыдно обкончал. Казалось бы, ничего такого, да? Ну заказал и заказал. Пошлёт вместе с письмом, написанным по всем официальным правилам, в котором завуалированно попросит, чтобы произошедшее по возможности не повлияло на их дружбу. Он потерял любовника, нет, он потерял любовь всей своей жизни, но хотя бы друга терять не хотел.       Вот только с того момента, как перчатки попали в его руки, прошло уже несколько дней, но письмо это написано так и не было, да и сами перчатки, аккуратно сложенные в коробку, обшитую тёмно-синим бархатом, продолжали покоиться на краю его пострадавшего письменного стола ‒ прямо на том месте, откуда пошла эта непонятно откуда взявшаяся трещина.       Сначала Ризли думал, что просто-напросто проломил стол своей задницей, но, вспомнив детали того дня и изучив характер повреждения, мог с уверенностью заявить, что если бы причиной являлся его зад, то стол рухнул бы прямо под ними.       Нет, это определённо была работа чьих-то рук. И варианта вырисовывалось лишь два, один из которых отметался сразу ‒ Ризли детально помнил, чем были заняты его собственные руки в тот момент: одна пыталась порвать судейские штаны в попытке добраться до прекрасного зада самой авторитетной фигуры Фонтейна на сегодняшний день, вторая обнимала его же так сильно, словно Ризли пытался сломать ему хребет. В целом, если опустить все компрометирующие моменты, герцога крепости Меропид можно было повторно засудить уже за это. А потом добавить ещё пару сотен лет заточения за то, что тот опорочил государственную длань. Ризли, конечно, столько не проживёт, но факт остается фактом ‒ его вина неизмерима.       Ладно, с руками Ризли разобрались, а вот с руками его гостя дело обстояло куда более таинственным образом. Быть уверенным можно лишь в месторасположении одной руки ‒ той самой, что так восхитительно ‒ аж до пятен перед глазами ‒ очень по-собственнически двигалась на его члене до тех пор, пока изголодавшийся по ласке за время разлуки Ризли не кончил. А вот где при этом была вторая рука юдекса ‒ оставалось только гадать. Он смутно помнил фантомное ощущение длинных пальцев в перчатке на своей коже и в волосах. Но у этой руки было куда больше свободы действий для того, чтобы совершить покушение на древний, видавший виды стол.       Следствие установило: правая рука Нёвиллета, единственного в своём роде Гидро Дракона, юдекса и верховного судьи Фонтейна, виновна в причинении тяжкого телесного вреда многосотлетнему столу герцога крепости Меропид. И не то чтобы Ризли собирался выставить ему счёт ‒ отсутствие злого умысла налицо. Просто не понимал, почему это произошло?       Нёвиллет был аккуратен и сдержан всегда. Всегда. Это про Ризли можно сказать «взгляд кошки, грация картошки» и «сила есть ‒ ума не надо». Вполне себе в его стиле в порыве страсти собрать конечностями несколько углов, проверить на прочность предметы мебели или припечататься лбом о косяк ‒ и всё это, пока он в свою очередь очень бережно вёл судью до первой попавшейся горизонтальной поверхности. Это он мог сломать кровать или тот же многострадальный стол, но чтобы таким промышлял изящный, гибкий и грациозный Нёвиллет, от которого даже в порыве страсти веяло аристократичной утончённостью и который, даже охваченный желанием, умудрялся сохранять манеры ‒ нонсенс, бред сумасшедшего.       Совершенно невозможно, чтобы он, весь из себя такой голубой крови, взял и одними своими тонкими пальцами проломил столешницу, которой были нипочём десятки, а может, и сотни управляющих, а также разбившиеся об неё как минимум шесть голов мятежников. В то время как вторая его ладонь доводила Ризли до величайшего в его жизни блаженства.       Наверное, Ризли должен испытывать леденящий душу ужас от осознания, с какой разрушительной силой он заигрывал все эти годы. Но всё, что он по итогу испытывал ‒ это пустоту потери. Конечно, теперь вероятность лишиться мужского достоинства во время безумного соития с изысканной сексуальностью во плоти снизилась до нуля, так как после Нёвиллета герцог крепости Меропид стопроцентно даст обет безбрачия. Ибо, испив однажды высокосортного чая, возвращаться к заваренным сушёным листьям из ближайшей рощи или вкусу запаренного веника, которым до этого подмели все углы тюрьмы, уже никогда не захочется. Стол он тоже починит. Но что ему делать дальше?       Трещину склеят, зашлифуют и покроют несколькими слоями лака. Наверное, она будет незаметна глазу, как и его собственная рана, приобретённая в тот же день. Но он все равно до последнего вдоха будет помнить, как Нёвиллет, бросив дела и чуть ли не весь Фонтейн на произвол судьбы, примчался к нему из-за приступа внезапной ревности, с которой не смог совладать. Нёвиллет-то не смог совладать со своими чувствами ‒ кому расскажешь, не поверят. Но, само собой, Ризли не собирался об этом никому говорить. Он оставит это при себе, будет бережно хранить под постепенно угасающим сердцем. Что бы между ними ни произошло, какой бы выбор Нёвиллет ни сделал, Ризли навсегда останется его человеком во всех смыслах.       В дверь кабинета постучали, заставляя герцога вернуться из глубин своих неутешительных размышлений к не менее неутешительной реальности, где жизнь шла своим чередом и где в ежедневном расписании управляющего крепости значилась уйма рутинных дел.       ‒ Войдите, ‒ откликнулся Ризли, наконец отрывая взгляд от злосчастной коробки с перчатками.       Тяжёлая дверь натужно скрипнула и с трудом открылась, но Ризли не спешил помогать вошедшему, хоть и догадывался, что тому тяжело. Знал ‒ он справится.       ‒ Господин управляющий, вызывали? ‒ на пороге кабинета стоял мальчик лет тринадцати от роду.       Ризли окинул его пристальным взглядом. Мальчишка показался ему каким-то уж больно худым, хотя герцог знал наверняка, что белка, углеводов и других питательных веществ его растущий организм получает в достаточном количестве. Видимо, на кухне, куда пацана определили с поступлением в Меропид, было много работы, и он сжигал всё, что потреблял.       ‒ Проходи, ‒ сделав в уме пометку попросить Сиджвин пересмотреть его рацион, скомандовал герцог. ‒ Присядь, ‒ кивнул на стул, одиноко стоящий перед его столом. Обычно он принимал гостей на диване, но этот гость был особенным. Можно даже сказать, что это был и не гость вовсе.       Мальчик бесшумно просочился в кабинет и робко занял отведённое ему место, вцепился тонкими пальцами в исхудавшие колени и опустил голову, не смея взглянуть на управляющего перед собой.       ‒ Чай будешь? ‒ спросил Ризли.       Тот отрицательно помотал головой и тихо произнёс:       ‒ Благодарю вас, сэр.       ‒ Мисс Сиджвин сказала, что ты перенёс тяжёлую пневмонию и только пару недель как поправился, ‒ Ризли ещё раз оглядел его: мальчишка выглядел болезненно. Ему бы воздухом свежим дышать почаще да под солнышком бегать, но, увы, судьба распорядилась иначе. ‒ Как ты чувствуешь себя сейчас?       ‒ Я в порядке, сэр, ‒ сипло откликнулся он и откашлялся. ‒ Мисс Сиджвин допустила меня к работе, и я уже заработал себе на два приёма пищи. Спасибо вам, ‒ он снова прокашлялся, но уже не из-за перенесённого заболевания ‒ Ризли заметил, как его гость смущённо потупил взор, ‒ за то, что выделяли для меня купоны во время болезни.       ‒ Я делал это не безвозмездно.       Мальчишка поднял на герцога опасливый взгляд.       ‒ Ты и без меня прекрасно знаешь, что за всё в этой жизни приходится платить, не так ли? ‒ Ризли многозначительно приподнял бровь.       Мальчик коротко кивнул.       ‒ Сколько ты уже в Меропид? Год? ‒ поинтересовался Ризли, неосознанно косясь на синюю коробку на своём столе.       ‒ Год и двадцать семь дней, сэр.       Удивительно, с их первого с Нёвиллетом поцелуя прошёл год и двадцать семь дней.       Ризли помнил тот дождливый вечер, словно он был вчера, и, наверное, до сих пор не мог простить себе, что, наконец дорвавшись до желаемого, перегнул тогда с напором, чем, вероятно, отпугнул Нёвиллета. Он был стопроцентно уверен в том, что этот поцелуй являлся лишь случайностью, моментом слабости и желанием простого человеческого ‒ того, на что Ризли его так долго и так откровенно провоцировал, ступая по тонкому льду. Они разошлись в тот вечер без объяснений, которые Нёвиллет давать нужным не считал, а Ризли требовать просто не посмел. Разошлись, чтобы через несколько месяцев встретиться вновь. Под покровом ночи в кабинете герцога на морском дне в их первую совместно проведённую ночь. И чёрт его знает, что творилось в голове у Нёвиллета – что год назад, что несколькими месяцами позже, что сейчас.       ‒ Считаешь? ‒ Ризли хмыкнул. Он в своё время тоже вёл счёт. Если честно, то он до сих пор его ведёт. А как не вести, если день его заключения является и днём его рождения? ‒ Подружился с кем-нибудь?       Мальчик отрицательно покачал головой.       ‒ Даже с сокамерниками?       И снова ответ отрицательный.       Но Ризли и так это знал. Никому не доверяет ‒ слишком похож на него в детстве, а Ризли никому бы не пожелал быть похожим на себя в детстве.       ‒ Работа нравится?       Мальчик на краткий миг задумался, словно пытаясь понять, как лучше ответить, и нерешительно кивнул.       ‒ Ложь, ‒ невозмутимо отрезал Ризли. ‒ Но, наверное, это лучше, чем трудиться в цеху, да? С твоим-то телосложением, ‒ герцог снова окинул мальчишку придирчивым взглядом ‒ ему бы есть нормально и в панкратион. Но и про мозги нельзя забывать.       Видимо, герцог смотрел на него слишком долго, и тот вдруг весь аж сжался, сидя перед ним.       ‒ Слышал, ты неплохо учился в школе, ‒ Ризли дождался кивка. ‒ И особенно хорошо давалась тебе математика. ‒ Снова кивок. ‒ Будет большим упущением не использовать светлый ум во благо крепости, ты так не считаешь?       Мальчик помедлил и снова кивнул. Какой разговорчивый.       ‒ У меня есть для тебя непыльная работёнка, парень. Как тебя зовут?       Эрик ‒ Ризли знал. Он знал про него всё, как когда-то знал про него самого Нёвиллет. В тот дождливый вечер год и двадцать семь дней назад герцог крепости Меропид не бросал слов на ветер, обещая юдексу присмотреть за мальцом. Всё это время он делал это издалека, но настало время принять непосредственное участие в его воспитании.       ‒ Эрик. Меня зовут Эрик, сэр.       ‒ Итак, Эрик, мне нужен надёжный человек для особых дел, ‒ деловито сообщил Ризли и заговорщически добавил: ‒ Взрослых дел.       ‒ В… взрослых? ‒ испуганно переспросил мальчик.       ‒ Самых что ни на есть, ‒ заверил его герцог. Он резко поднялся с места и заметил, как вздрогнул сидевший на стуле пацан, как он вцепился побелевшими пальцами в подлокотники.       Он казался уж слишком испуганным, словно ожидающим от внезапно вызвавшего его начальника тюрьмы каких-то противоправных действий. У Ризли внутри всё сжалось от внезапной догадки.       ‒ Знаешь, это такие дела, которыми не делятся с первым встречным, ‒ как ни в чём не бывало продолжал герцог, подходя к стеллажу с его богатой коллекцией чая. ‒ Поэтому я искренне надеюсь, что всё происходящее сегодня и в будущем останется строго между посвящёнными в это лицами. ‒ Найдя взглядом искомую упаковку, он взял её и, повернувшись к мальчику, вкрадчиво спросил: ‒ Останется ведь?       ‒ Конечно, месье, ‒ бледный, как лист бумаги, Эрик кивнул.       ‒ Вот и замечательно, ‒ Ризли улыбнулся ему и, подкинув невскрытую упаковку с чаем, ловко перехватил её другой рукой. ‒ Но чтобы установить доверие, мы должны открыться друг перед другом, так ведь?       ‒ Д-да, месье.       ‒ Давай обменяемся личными фактами? Ты можешь задать любой вопрос, и я честно отвечу на него, а потом вопрос задам я, и ты так же честно ответишь мне, идёт?       ‒ Любой-любой вопрос? ‒ опасливо уточнил парнишка.       ‒ Абсолютно любой, ‒ заверил его Ризли.       ‒ Сэр… ‒ начал Эрик робко. ‒ Все знают, что в бою вам нет равных. Но… Есть ли кто-то, кто способен вас победить?       Ризли усмехнулся. А парень-то не промах, воспользовался случаем и задал вопрос со знанием дела.       ‒ Непобедимых не существует, и я ‒ не исключение, ‒ ответил Ризли, разведя руки.       ‒ Но вы же абсолютный чемпион, кто может вас победить, сэр?       Сердце Ризли пропустило удар, он сглотнул горечь и многозначительно улыбнулся мальчишке.       ‒ А сам как думаешь?       Эрик нахмурился, но в следующий же миг его лицо озарило осознание.       ‒ В целом, после нашей встречи ты можешь написать ему жалобу на меня за сегодняшний разговор, ‒ протянул Ризли, отворачиваясь, но успевая поймать на себе очередной испуганный взгляд своего маленького гостя, план по спасению которого только что разгадали. ‒ Но прежде я задам свой вопрос.       Он нарочно помедлил, пока насыпал в заварник чай и заливал листья кипятком.       ‒ Ты помнишь, что обещал ответить мне честно? ‒ бросил герцог через плечо.       ‒ Конечно, сэр.       Ризли поставил чайник на плитку, закрыл заварник крышкой и накрыл полотенцем. Затем обернулся и, глядя на испуганного мальчишку, со всей серьёзностью спросил:       ‒ Перед тем, как ты пришёл сюда, тебе сказали, что я буду тебя трогать?       Глядя во все глаза на герцога, Эрик медленно кивнул.       ‒ Кто?       ‒ Я полагала, что подобные слухи о вас уже в прошлом, ‒ сказала Фелис, получая от Ризли распоряжение расследовать это дело.       – Они будут всегда, ‒ бесцветно откликнулся герцог, прожигая дыру в двери, за которой минутой ранее скрылись Захари и Эрик, заметно успокоившийся после чая с печеньем и мягких деликатных разъяснений Ризли об истинной цели его пребывания в кабинете управляющего. ‒ Как и восстания, как и торговля веществами, как и несанкционированные бои.       ‒ Не переживайте, сэр, все в крепости знают, что ваша репутация безупречна, ‒ Фелис смотрела на него сочувствующе ‒ таким взглядом, от которого Ризли обычно становилось очень не по себе. ‒ Ну и большая часть из них уже догадывается о том, что вы ‒ человек почти семейный.       ‒ И ты туда же…       Предстоящая свадьба Клоринды развеет все слухи о них с герцогом Меропид, и Фонтейну придётся найти ему новую псевдо-пассию, что будет делом непростым, ибо, кроме Клоринды и Нёвиллета, Ризли толком больше ни с кем дружеские отношения не поддерживал. И вряд ли требующий хлеба и зрелищ люд догадается, что вовсе не судебная дуэлянтка, а сам юдекс Фонтейна спутался с этим меропидским псом.       ‒ Фелис, ‒ окликнул Ризли уже собравшуюся уходить подчинённую. ‒ Думаю, я немного перегнул в разговоре с мальчишкой.       ‒ Что вы ему сказали, месье?       ‒ Сказал, что хочу доверить ему важное взрослое дело, ‒ Ризли заметил, как округлились глаза девушки. ‒ Неужели это звучит так ужасно?       ‒ При всём уважении, ваша светлость, но в данном контексте это звучит просто отвратительно, ‒ сообщила она.       ‒ Я читал в книге про воспитание детей, что их нужно заинтересовывать в новом опыте – именно так рождается тяга к знаниям. Якобы детям нравится, когда им доверяют «взрослые», ‒ Ризли сделал кавычки пальцами, ‒ дела. Так они чувствуют себя значимыми.       ‒ Взрослые дела? ‒ с явным скепсисом в голосе переспросила Фелис. ‒ Вы хотели определить его в качестве подмастерья в бухгалтерию.       ‒ Но что может быть взрослее подсчёта денег? ‒ искренне недоумевал Ризли. ‒ Сведения дебета с кредитом, вычисления маржи, валового дохода? Ты вообще видела журнально-ордерные формы бухгалтерского учёта Фонтейна? Нёвиллет сам разрабатывал, можешь себе представить требования к их ведению?       ‒ К слову о месье Нёвиллете… ‒ она скосила взгляд на синюю коробку на столе начальника. – Прикажете отправить во дворец?       Ризли окинул обречённым взглядом эту злополучную коробку. Вздохнул.       – Послезавтра собрание, отнесу сам.

***

      Ризли не был большим любителем судебных процессов, но иногда по долгу службы присутствовать на них всё же приходилось. Однако спустя многие годы единственным судом, на котором он пробыл от начала и до конца, по-прежнему оставался его собственный.       Обычно публичные заседания по особо нашумевшим разбирательствам затягиваются на несколько часов, а то и на целый день, но суд Ризли длился не больше часа, в течение которого он в свою очередь только и делал, что соглашался с обвинением. А в самом конце, когда Нёвиллет спросил, признаёт ли мальчик свою вину, вопреки возрасту Ризли не стал рыдать горючими слезами. Не винил кого бы то ни было или обстоятельства, не пытался вызвать к себе жалость, оправдываясь безысходностью положения и незавидной участью, не играл в благородство. Он поднял потухший взгляд на своего судью и с полной готовностью принять заслуженное наказание за совершённый проступок сказал: «Признаю, Ваша Честь».       У Нёвиллета не дрогнул ни один мускул на лице, когда он выносил приговор. Однако стоящему в ложе для подсудимых Ризли на мгновение показалось, что, вчитываясь в постановление, выданное Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, Нёвиллет выглядел разочарованным. Он прикрыл свои неотразимые глаза, медленно выдохнул и объявил окончательный вердикт.       Виновен.       И вновь машина и беспристрастный верховный судья сошлись во мнениях. Когда дело касалось правосудия ‒ иного и быть не могло.       Когда Ризли уводили в крепость, ему было страшно, ведь он не знал, что ждёт его впереди. Неизвестность всегда была для него куда более пугающей, чем самая суровая правда. Владение даже крупицами информации могло сыграть ему на руку, но всё, что он знал о подводной тюрьме в свои юные годы ‒ это то, что большинство заключённых оттуда уже никогда не возвращаются: кто-то из них погибал или лишался рассудка, не в силах вынести условия изгнания, а кто-то оставался там до скончания своих дней добровольно, потому что в наземном мире ему больше не было места.       Но, если так посмотреть, Ризли с самого его рождения на поверхности места не было ‒ его бросили ещё в младенчестве и тем самым обрекли на скитания то по улицам, то от одной приёмной семьи к другой. Несчастный, вечно голодный и по факту никому не нужный. Так, может, в Меропид ему и место?       Он помнил звук, с которым защёлкнулись наручники на его запястьях, и, прежде чем отправиться на морское дно до скончания своей смертной жизни, Ризли обернулся, чтобы в последний раз полюбоваться светловолосым божеством, глядящим на него с судейского балкона. Если бы он только осмелился, то обязательно спросил бы судью ещё тогда, почему месье выглядит таким печальным, ведь он всё сделал правильно ‒ воздал по справедливости тому, кто совершил ужасное преступление, которое ни в коем случае не должно было остаться безнаказанным. Но он был не в том положении, чтобы задавать вопросы. И уж тем более кому-то вроде него.       Так и не проронив ни слова, Ризли плёлся вслед за жандармами, ведущими его ко входу в крепость Меропид ‒ в его будущий дом, и никак не мог перестать думать о верховном судье Фонтейна, читающем вердикт Оратрис с глубокой печалью в бездонном, как само Первозданное море, взгляде. Из-за этого возникало обманчивое впечатление, словно он был огорчён тем, что в этот раз их с машиной приговоры не противоречили друг другу.       Сегодня Ризли поднялся на поверхность задолго до назначенного времени запланированного собрания, которое из-за чрезвычайной занятости юдекса должно было пройти между его судебными заседаниями прямо в здании оперного театра Эпиклез. Он успел аккурат к началу процесса и, устроившись в тени одного из боковых балконов, принялся наблюдать. Нет, вовсе не за тем, как вершится правосудие в Фонтейне ‒ ни люди в этом зале, ни их проступки, ни приговор ему интересны не были. Подперев щеку рукой, упирающейся в мягкий подлокотник, он, как и в день собственного суда, не мог оторвать взгляда от того, кто восседал в судейской ложе. Вот только в этот раз он сам был уже не малолетним преступником. Ризли обладал привилегированным статусом, безукоризненной репутацией и, конечно же, морой. Однако сейчас герцога мучило ничуть не меньшее чувство вины, чем тогда. Разве что вызвано оно было уже другим проступком. Но являлся ли этот проступок более оправданным?       Испытывая к Нёвиллету куда более глубокие чувства, чем банальная похоть, ему было до ужасного обидно представлять собой лишь тестовый полигон для познания древним драконом неведомых ему до этого граней человеческих страстей. Но, если так подумать, Нёвиллет изначально обозначил, что конкретно ему нужно, не давал своему любовнику никаких обещаний и не вселял ложных надежд. Просто Ризли не дотягивал до того, чтобы стать достойной парой дракону; или, возможно, преисполненный чувства долга и не находящий времени на самого себя Нёвиллет, пусть и решил вдруг ни с того ни с сего испытать новый опыт, так никогда и не позволит себе остепениться. Чтобы выстроить надёжные отношения с кем бы то ни было, нужны время и силы, которые Нёвиллет сейчас всецело направлял на благо Фонтейна и его жителей. Так не много ли какой-то там смертный оборванец требовал от того, кто нёс на своих плечах такую ответственность? От последнего в своём роде Гидро Дракона?       Не вслушиваясь в перепалку между истцом и ответчиком, Ризли скользил взглядом по прямой, как струна, спине занимающего судейское кресло Нёвиллета, который, в свою очередь, внимательно следил за развернувшейся вербальной баталией, готовый в любой момент её пресечь. Его глубокомысленный лиловый взгляд то и дело перемещался с одного говорящего на другого. С виду он казался совершенно спокойным, но Ризли, знавший Нёвиллета куда лучше многих других, без особого труда замечал его напряжение. Просто он не понаслышке знал, как на самом деле выглядит верховный судья, когда ничто не тревожит его светлый ум. Так уж вышло, что прикосновения грубых натруженных рук начальника тюрьмы удивительно эффективно прогоняли если не все, то определённо многие тревоги юдекса. Великая честь для кого-то вроде Ризли.       Подушечки его пальцев всё ещё помнили бархат мраморной кожи, а на сетчатке глаз навеки отпечаталось изображение Нёвиллета, расслабленного, открытого, млеющего под его прикосновениями ‒ совершенно противоположного тому, каким он выглядел сейчас, каким его знал весь Фонтейн, за исключением одного-единственного человека. Человека, которому было дозволено находиться рядом с Гидро Драконом и держать над ним зонт в редкие минуты его слабости. Дозволено подавать ему руку, чтобы тот мог на неё опереться во всех смыслах. Дозволено дарить ему ласку под покровом ночи вдали от чужих любопытных глаз.       Вкусив сие воплощённое великолепие однажды, нужно окончательно тронуться умом, чтобы добровольно от этого отказаться. Нёвиллет представлял собой апогей бесподобной красоты как минимум для Ризли, как максимум ‒ для доброй половины Фонтейна. Но его отстранённость и хладнокровие отталкивали простых смертных. Всех, кроме одного. Ибо Ризли никогда не ставил под сомнение человечность Нёвиллета: достаточно было понаблюдать за тем, как трепетно он обращался с мелюзинами и как те отвечали ему взаимностью. Поэтому герцога ничуть не пугала ни нелюдимость юдекса, ни его отработанная за столетия строгость. Даже не касаясь Нёвиллета, Ризли интуитивно знал, что у рук в атласных перчатках тёплые ладони и прохладные кончики пальцев. Даже не целуя его, он догадывался о мягкости этих губ. Даже не задавая прямых вопросов, он видел его неподдельную искренность.       Сможет ли он от всего этого отказаться?       Словно почувствовав на себе чужой пристальный взгляд, Нёвиллет медленно повернул голову и поднял глаза к балкону, где расположился герцог. Их взгляды встретились, и Ризли почти услышал треск ламп, освещающих зал суда. Или так звучал крах намерений герцога сохранить остатки своей гордости, заметно потрёпанной после того, как его отшили? Потому что, стоило им лишь посмотреть друг на друга, как Ризли ощутил возросшую в геометрической прогрессии вероятность того, что он сорвётся. Не дай боги они останутся наедине, он не просто нагнёт Нёвиллета и надругается над ним, даже не снимая всех его жутко неудобных одежд и ни на мгновение не заботясь о том, как тот будет вести дальнейшее собрание и заседание суда после ‒ Ризли просто съест его целиком. А лучше ‒ закинет на плечо, прямо на глазах у всего Фонтейна утащит в крепость и не выпустит до тех пор, пока Нёвиллет не сдастся и не согласится выйти за него.       «Ты неисправим», ‒ услышал герцог в своей голове голосом объекта его же непотребных мыслей, всё ещё не сводящего с него взгляда.       «Знал бы он…» ‒ подумал было Ризли, но тут же вспомнил: он знает.       – Господин юдекс, вы ведь человек мудрый, рассудите! – обратились к Нёвиллету, и он был вынужден вернуть своё внимание к работе.       – Мисс Кларисса утверждает, что часть нажитого совместно имущества по документам принадлежит её матери… – голос судьи звучал ровно, вот только Ризли заметил, как тот нервно потёр ладони друг об друга.       Кроме него, находящегося на возвышении, этого никто увидеть не мог, и Ризли вдруг стало интересно, почему это верховный судья нервничает на совершенно обычном бракоразводном процессе. Обратив внимание на эту деталь, он вдруг понял, что Нёвиллет делает это регулярно – то и дело трёт пальцами ладонь и поправляет перчатки, словно ему в них было некомфортно.       Ризли вдруг всё понял. Перчатки! Нёвиллет всегда носил одни и те же перчатки, сколько он его помнил, и ровно до тех пор, пока кое-кто их не опорочил. Сейчас же на Нёвиллете были надеты совершенно другие. У него что, не было запасной пары на замену? Что ж, это поправимо, думал Ризли, вспоминая о коробке, находящейся за пазухой.       Когда судебное заседание подошло к концу и Нёвиллет покидал зал суда под крики о несправедливости не желающего расставаться с половиной имущества супруга, Ризли отправился ему навстречу. В последнее время застать юдекса один на один ‒ непозволительная роскошь, ибо тот был постоянно окружён секретарями или чиновниками, за ним вечно по пятам следовали сотрудники дворца, прося подписать бесчисленные документы, взглянуть на нескончаемые отчёты или разобраться в том, в чём по их мнению мог разобраться лишь Нёвиллет. Грёбаная бюрократия, Бездна её дери, способная довести до желания выйти в окно даже самого́ элементального дракона. Историки всё гадают, но, может, именно бюрократия и погубила Каэнри’ах?       Однако на сей раз Ризли застал его совершенно одного, стоящего посреди коридора и словно кого-то ожидающего. Заметив герцога, Нёвиллет перестал тереть затёкшую от долгого сидения шею, опасливо огляделся по сторонам и, видимо, удостоверившись, что в коридоре они совершенно одни, сделал несколько шагов навстречу.       ‒ Месье… ‒ начал Ризли, но не успел договорить.       Нёвиллет не остановился на почтительном расстоянии от него. Он уверенно встретил грудь Ризли своей и, обнимая его за шею, притянул к себе для поцелуя.       Всё-таки тогда в зале суда это был треск обрушившейся решимости герцога сохранить собственное достоинство, что сейчас под настойчивым поцелуем Нёвиллета окончательно рассыпалось в прах.       Не в силах бороться с нахлынувшими чувствами, Ризли инстинктивно обвил рукой его талию и, прижимая к себе, углубил поцелуй, думая о том, что, может, к чёрту все эти достоинства и гордости? Он вполне себе способен смириться с тем, что никогда не будет любим Нёвиллетом. Но как ему быть, когда дракон найдёт себе пару и решит закончить их неоговоренные недоотношения? Расставить точки над «и» сейчас или сгореть заживо потом?       ‒ Пойдём в кабинет, у нас есть десять минут до начала, ‒ шепнул Нёвиллет в его губы.       ‒ А где твой свирепый надзиратель? ‒ спросил Ризли, целуя его в кончик острого носа.       ‒ Я попросил его найти кое-какие документы в местном архиве, ‒ Нёвиллет ловко забрался пальцами в перчатках под воротник рубашки герцога.       ‒ Как ты можешь быть уверен в том, что он не найдёт их раньше? ‒ вторая рука Ризли уверенно скользнула в разрез судейской мантии и собственнически сжала ягодицу Нёвиллета. Ну а что? Он первый начал.       Уперевшись ладонями в плечи герцога, судья отстранился и посмотрел на своего любовника таким несвойственным ему нарочито загадочным взглядом.       ‒ Потому что этих документов не существует.       ‒ Бо-оги, ‒ протянул Ризли, ‒ я пагубно на тебя влияю.       Стоило им скрыться за дверью кабинета, как неожиданно инициативный Нёвиллет снова притянул Ризли к себе, чтобы жарко поцеловать. Они спали вот уже несколько месяцев, и за это время он научился целоваться так, что у Ризли коленки предательски дрожали.       В отличие от самого Ризли, который в большинстве своём пытался его чуть ли не съесть и не гнушался пускать слюну по их подбородкам, Нёвиллет делал это аккуратно и чувственно, почти целомудренно, словно специально провоцируя томящегося страстью партнёра перенять инициативу и разрушить сей практически благочестивый акт близости. И Ризли стойко сносил эту изощрённо-сладкую пытку, в полной мере наслаждаясь тем, как от каждого движения языка, медленно изучающего его рот, по телу распространялись волны тепла, расслабляющие все мышцы, кроме одной ‒ той, которая по итогу таки побуждала его сорваться и наглядно продемонстрировать, что бывает, если очень долго испытывать терпение герцога крепости Меропид. И если что вдруг, то это сердце. Хотя, может, и не только оно.       Ризли опустился на диван, увлекая Нёвиллета за собой и усаживая его на себя сверху. Путаясь в полах судейской мантии, он жадно гладил его бёдра, выцеловывал изгиб шеи над кружевом галстука, пока Нёвиллет в свою очередь обнимал его за плечи и, неспешно двигая бёдрами, притирался к выпирающей сквозь ткань брюк эрекции Ризли.       Герцог бросил быстрый взгляд на настенные часы ‒ семь минут до начала собрания. Если они не хотят провести его со стояками, то им следует либо сильно поторопиться, либо прекратить происходящее прямо сейчас. Но как вообще возможно остановиться, когда об тебя трётся, целует, ласкает твоё тело своими божественными руками сам юдекс Фонтейна?       Ризли лихорадочно соображал, что им делать с этим общим на двоих возбуждением. Заняться сексом они не могут. Учитывая накалённые обстоятельства, кончить за пару минут для Ризли, конечно, труда не составит, а вот подготовка Нёвиллета может занять до получаса, и пренебречь ею Ризли никогда бы не посмел. Дрочить и уж тем более кончать в одежду ‒ вообще не вариант, они не успеют привести себя в порядок после. Оставалось только одно.       Он уже приготовился было сменить позицию, как Нёвиллет вдруг разорвал поцелуй и, посылая Ризли потемневший от желания взгляд из-под длинных ресниц, сполз на пол между его ног.       Ризли натурально опешил от осознания, что именно намеревался сделать Нёвиллет, видимо, придя к тому же выводу, что и сам герцог.       За все эти месяцы он ни разу не проявлял инициативы совершить нечто подобное, а Ризли, хоть и грезил об этом во сне и наяву, предпочитал не давить. Ему, конечно, до одури хотелось трахнуть этот сексуальный рот, днём выносящий суровые приговоры, ночью же охотно распахивающийся навстречу поцелую, пальцам Ризли или (как он мечтал) его члену. Но минет ‒ дело серьёзное, с какой стороны ни посмотри, ведь чтобы взять чьи-то гениталии в свой рот, нужно определённо взвесить все за и против. Особенно кому-то вроде Нёвиллета.       ‒ Нет, постой, ‒ на автомате выдохнул герцог, останавливая руки, расстёгивающие ремень на его брюках.       ‒ Ты не хочешь? ‒ Нёвиллет поджал губы, и Ризли не мог не заметить, как покраснели острые кончики его ушей.       ‒ В том-то и дело, что хочу, ‒ в доказательство он прижал ладонь судьи к своему паху, давая ощутить свою твёрдость во всех смыслах. ‒ Разве не видишь сам? Я мечтаю об этом с тех пор, как у меня впервые на тебя встал, и многое бы отдал, чтобы увидеть очертания моего члена, двигающегося в твоём горле.       ‒ И зачем я спросил… ‒ вздохнул Нёвиллет, чьи уши стали ещё краснее.       ‒ Но, во-первых, я не хочу, чтобы это происходило за четыре минуты до начала собрания. А, во-вторых, я уверен, что сорвусь, и ты потом не сможешь говорить ещё несколько дней.       Нёвиллет поднял на него взгляд, в котором отчётливо читалось, что в эту минуту он был очень даже не против, если Ризли обеспечит ему уважительную причину не говорить весь остаток рабочей недели.       ‒ Не смотри на меня так, ‒ герцог балансировал на волоске, чтобы не послать всё к чертям и взять то, что ему предлагали.       ‒ Как? ‒ уточнил Нёвиллет тоном, лишённым всякого кокетства.       ‒ Так, словно хочешь, чтобы я грубо взял твой рот.       ‒ Я никогда не говорил, что не хочу этого.       Ризли на выдохе издал рычащий стон умирающего в страшных муках дикого зверя и, схватив Нёвиллета, рывком поднял и усадил на себя снова. Его ладони с силой сжали судейские ягодицы, заставляя их обладателя охнуть от боли, а зубы сомкнулись на нежной шее.       ‒ Ты. Вообще. Понимаешь. Что. Творишь. ‒ Каждое слово он сопровождал ощутимым укусом, оставляющим следы на белой коже. ‒ Знаешь, что я принадлежу только тебе, и забавляешься со мной?       ‒ Я… ‒ Нёвиллет задохнулся, когда Ризли с силой вжал его в свой пах. ‒ …Не забавляюсь с тобой, ‒ его голос сорвался на сдавленный полустон, когда ладонь герцога переместилась с ягодицы на промежность и сжала выпирающее возбуждение судьи. ‒ Ты… нужен мне, Ризли, ‒ тяжело выдохнул Нёвиллет, инстинктивно толкаясь в ласкающую его ладонь.       ‒ Я ценю оказанную мне честь быть вашим первым опытом, месье, ‒ шепнул Ризли, не переставая касаться эрекции Нёвиллета сквозь ткань его брюк, второй рукой держа юдекса за ягодицу и побуждая мучительно медленно двигать бёдрами, потираясь о герцогский крепкий стояк. ‒ В каком-то смысле вы тоже стали моим первым. Тем, с кем я познал, что всё произошедшее до этого ‒ лишь шелуха, не стоящая ни внимания, ни затраченных сил.       Большой палец Ризли нашёл головку чужого члена под тканью и, огладив вокруг, слегка надавил, заставляя Нёвиллета вздрогнуть. Поцелуями Ризли поднялся по шее к прекрасному лицу, его губы встретили губы Нёвиллета ‒ распахнутые, пересохшие от частого тяжёлого дыхания. Проведя по ним языком, Ризли скользнул во влажное тепло чужого рта. Нёвиллет глухо простонал в поцелуй, зарываясь пальцами в волосы герцога и прижимаясь к нему теснее.       Нужно быть полным идиотом, чтобы отказаться от чести видеть и ощущать Нёвиллета таким, каким он был сейчас и в те другие разы, когда они оставались наедине. Нужно окончательно тронуться умом, чтобы сказать ему «нет», когда он вот так безмолвно, но всем своим видом просил о ласке.       ‒ Люблю тебя, ‒ под напором чувств потеряв и выдержку, и всякий здравый смысл, выдохнул Ризли в поцелуй.       ‒ Знаю, ‒ прошептали ему в ответ. ‒ Ризли, я бы хотел, но…       ‒ Никогда не сможешь ответить мне тем же? Я в курсе.       Простой смертный никак не мог перестать целовать гладкую щёку и изящную линию челюсти своего бессмертного дракона, не мог отпустить его, продолжая обнимать, словно сила объятий способна стереть их неравенство в иерархии видов.       ‒ Драконы не способны любить, у них нет такого понятия, ‒ продолжал Нёвиллет внезапно полным горького сожаления голосом, ‒ и я не стану вселять в тебя ложные надежды на этот счёт.       Его ладонь медленно скользила по широкой спине Ризли вдоль позвоночника, и эта нежная ласка под аккомпанемент столь жестоких слов ощущалась герцогом как раскалённый клинок, вспарывающий его хребет.       ‒ Не переживайте, месье, вы не давали никаких обещаний и ничего мне не должны, ‒ шепнул он, мягко целуя свою любовь в уголок глаза.       Он продолжал прижимать к себе затихшего после этих слов Нёвиллета. Удивительно, но их бурлящая всепоглощающая страсть в считаные мгновения трансформировалась в нечто трепетное, вводящее в опасное заблуждение о том, что всё происходящее между ними не то что приемлемо – оно словно завещано им обоим самой природой.       ‒ У нас осталось совсем мало времени… ‒ услышал Ризли приглушённый голос уткнувшегося в его шею Нёвиллета.       «У нас его нет, любовь моя», ‒ подумал он, уже улавливая слухом многочисленные шаги в коридоре, но думая при этом совсем не о предстоящем собрании. Ризли казалось, что собрание длится как минимум миллион лет. И не только из-за невыносимо скучных бюрократических вопросов, но и потому, что всё это время рядом сидел тот, кто слез с его коленей лишь за мгновение до того, как их потревожил стук в дверь. Если бы не свободная судейская мантия Нёвиллета и не пальто герцога, которым тот поспешно прикрыл своё даже не думающее опадать достоинство, они оба потерпели бы грандиознейшее фиаско.       Однако верховный судья не был бы верховным судьей, если бы не умел абстрагироваться от личных переживаний, когда на кону стояло разрешение государственных проблем. Хотя возбуждённый румянец с его бледных скул не сходил ещё как минимум полчаса. Но такие детали мог заметить только Ризли, которому в свою очередь составило немалого труда переключиться с юдекса, по-кошачьи ласково льнущего к нему, на юдекса, с него по рабочим делам строго взыскивающего.       Ризли успешно отчитался по поставкам пропитания и медикаментов в крепость за последний квартал, и, когда чиновники, периодически призывая герцога к ответу, принялись сверять интересующие их цифры из своих ведомостей с тюремными журналами учёта, откинулся на спинку стула и принялся скучающе наблюдать, сколь усиленно сотрудники палаты Кардиналис пытаются подловить его на лжи и разбазаривании казны. На его герцогскую гордость их недоверие никак не влияло, ведь чем дотошнее они, тем спокойнее Нёвиллет. Интересно, он всё ещё перепроверяет всю проходящую через дворец документацию сам или всё-таки научился делегировать эти обязанности ответственным сотрудникам?       Ризли перевёл взгляд на сидящего рядом и погружённого в процесс сверки данных юдекса: красивые губы поджаты, светлые брови сосредоточенно сведены на переносице, спокойные как озёрная гладь глаза скользят по строчкам. И сам же ответил на свой вопрос: нет, не научился.       Ему хотелось протянуть руку и провести ладонью вдоль напряжённой спины, что двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю отличалась безупречно ровной осанкой. Снять инкрустированную золотом и драгоценными камнями заколку с волос, распустить узел банта, позволяя переливающемуся в лучах заходящего солнца серебру струиться по его плечам и спине. Освободить от громоздких уставных одежд и переодеть во что-то более удобное или вовсе не одевать – драконам одежда ни к чему. Снять с него эти чертовски сексуальные и, наверное, ужасно неудобные высокие сапоги, попутно покрывая благоговейными поцелуями его стройные бёдра и голени. Словно узника, заключить под стражу в Меропид, запереть в своей спальне и любить до конца своих дней.       Но у Ризли не было права заставлять самого Гидро Дракона променять возможность просыпаться от первых солнечных лучей, нежно ласкающих кожу теплом, на железную клетку под толщей воды, куда солнцу никогда не пробиться. В отличие от грешного Ризли, он праведен и чист, даже несмотря на то, что позволил этому нечестивцу запачкать себя примитивной похотью, плотскими желаниями и порочной страстью, накрывшей их обоих с головой. Он дал своему псу лизнуть палец, но обнаглевший кобель захотел оттяпать всю хозяйскую руку. Нет ‒ сожрать его без остатка. А когда получил за свою наглость заслуженную оплеуху, то разобиделся, словно до глубины души оскорблённая кисейная барышня.       Забыл своё место, Ризли? Возомнил себя ему равным?       Пялиться на Нёвиллета так долго становилось уже неприличным, поэтому герцог уже собирался было отвести глаза, но заметил, как, спрятав руки под столом и не отвлекаясь от развернувшейся дискуссии между чиновниками, что не сошлись в данных собственных же ведомостей, Нёвиллет осторожно и так, чтобы никто не увидел, трёт пальцами ладонь в перчатке. Если бы Ризли знал, что у него в гардеробе нет достойной замены, то сто раз подумал бы, прежде чем кончать на святое.       Он среагировал быстрее, чем успел оценить последствия своего поступка. Подавшись вперёд, облокотился на стол одной рукой, вторую опустил вниз и бережно взял ладонь замершего в тот же миг Нёвиллета. Покрыв кончики собственных пальцев крио, забрался двумя под ткань перчатки и провёл ими по непривычно горячей ладони, охлаждая её и, как он надеялся, ослабляя зуд хоть немного. Услышал, как Нёвиллет едва слышно выдохнул с облегчением. Ну что за непредусмотрительный пятисотлетний дракон, у которого нет на экстренный случай нормальных сменных перчаток?       И они просидели так все два с половиной часа.       В попытке хоть как-то облегчить судейскую участь Ризли держал под столом то одну его руку, то вторую, не отпуская и даже бровью не ведя, когда к нему или к Нёвиллету обращался кто-то из присутствующих. Да и сам Нёвиллет в общем-то высвобождаться не спешил. А потом и вовсе уже добровольно клал в большую ладонь, что покоилась на его бедре, то одну, то вторую руку, охотно позволяя пальцам, покрытым крио, забираться под ткань ненавистных перчаток.       За столько лет он так привык жертвовать собственным удобством в угоду неукоснительному следованию правилам, что даже доставляющих дискомфорт перчаток снять не мог, ибо это противоречило нормам этикета. Ризли не сомневался, что весь его безупречный образ от причёски до каблуков был выткан из такого вот попирания своих потребностей и желаний. Каких же трудов стоило ему, пресекающему любые поползновения с ним сблизиться, впустить кого-то вроде Ризли в свою жизнь настолько, что тому было доверено практически на глазах у всех держать его за руку? Пусть не в романтическом смысле, но всё же будучи в курсе, что верховный судья, он же юдекс, он же дракон, в данный момент страдающий раздражением от непривычной его телу ткани, оказывается, порой мало чем отличается от простых смертных.       – Вы потрудились на славу, герцог, ‒ сказал один из сотрудников палаты Кардиналис, напоследок обмениваясь с Ризли крепким рукопожатием и при этом дружелюбно ему улыбаясь, словно не пытался полчаса назад содрать с этого же герцога три шкуры за потерянные в ходе подсчётов полмиллиона моры, которые они сами же записали не в ту графу. ‒ За все те годы, что вы руководите крепостью, она из тюрьмы превратилась в почти курорт. Один ремонт чего стоит. Боюсь, скоро преступники начнут видеть плюсы в том, чтобы попасть в заточение.       ‒ К сожалению, вы располагаете недостоверной информацией, господин Шаброль, ‒ вежливо откликнулся Ризли. ‒ Ремонт сильно облегчил наше пребывание под водой, но оздоровительных процедур в рутинном распорядке дня так и не появилось. Хотя витаминные коктейли в рационе имеются, попробуйте как-нибудь, если будете в наших краях ‒ вкус просто убойный.       Шаброль рассмеялся, вот только Ризли совсем не шутил. Последние дни Сиджвин была особо озабочена его самочувствием, и каждое утро он обнаруживал на своём столе очередной витаминный коктейль, что, несомненно, было делом рук старшей медсестры крепости Меропид. Цвета этих коктейлей разнились от нежно-блевотного до землисто-коричневого, но сегодня утром в его стакане плескалась кислотно-жёлтая жижа. Записка, оставленная на столе вместе с этим полным трогательной заботы подарком, гласила: «От сердечной тоски». Ризли долго вглядывался в содержимое стакана, думая о том, что в общем и целом записка не врала ‒ выпив это, он точно освободится от тоски, что съедала его изнутри. Однако вместе с тоской, скорее всего, его тело покинет ещё и жизнь.       – Опять чихвостите бедного герцога, Шаброль? ‒ к ним подошёл ещё один мужчина – он был старше Шаброля и Ризли, вместе взятых, и пережил явно не одного управляющего крепости Меропид, выпрашивающего снабжение у руководства Кур-де-Фонтейна.       ‒ Наоборот ‒ выражаю свою признательность за службу. Бухгалтерские отчёты из Меропид ещё никогда не были такими точными и подробными, как при месье Ризли, и сегодня мы в очередной раз в этом убедились. Порядок ‒ ваше второе имя, герцог?       ‒ Это не моя заслуга, ‒ спокойно проговорил тот. ‒ Я просто хорошо плачу своему бухгалтеру.       ‒ Не скромничайте, милейший. Юдексу определённо стоит задуматься над справедливой наградой за ваши заслуги, ‒ старец кинул взгляд на Нёвиллета, что прощался с другими участниками собрания, но, судя по всему, прекрасно их слышал. И, прежде чем Ризли успел возразить, добавил: ‒ Я повидал на своём веку множество управляющих тюрьмой, ваша светлость, и, уж поверьте, лишь страх его, ‒ он повёл подбородком в сторону верховного судьи, ‒ гнева останавливал их от того, чтобы, будучи наделёнными безграничной властью, не устраивать на своей территории беззаконие.       ‒ Полагаете, я не такой? ‒ хмыкнул Ризли.       ‒ Полагаю, никто из нас не святой, месье. И, хоть я у вас в гостях никогда не был, смею предположить, что жизнь в изгнании на морском дне имеет свои особенности, в том числе и в поддержании внутреннего порядка. Долгое время мы думали, что плеть ‒ единственный способ заставить людей повиноваться, и тут на горизонте появляетесь вы и доказываете нам собственным примером, что искупление ‒ не бесплотная фантазия фанатичных гуманистов.       Ризли слегка напрягся, прекрасно понимая, что мужчина имеет в виду его собственное дело многолетней давности, о котором все сведущие по-хорошему уже должны были позабыть. Ну, за исключением самого Ризли и ещё Нёвиллета.       Шаброль перевёл непонимающий взгляд с пожилого мужчины на герцога и обратно.       ‒ Крепость Меропид никогда не станет курортом, ‒ вновь заговорил старик, обращаясь к своему коллеге. ‒ Но благодаря его светлости она превратилась из грязной пыточной в место искупления, где у каждого есть шанс начать всё сначала.       ‒ Вы же говорили, что никогда не были у меня в гостях, ‒ заметил Ризли.       ‒ Но бывал у ваших предшественников, ‒ мужчина загадочно ему улыбнулся.       Как раз в этот момент к ним подошёл юдекс. И, пока он прощался с подчинёнными, обмениваясь вежливыми светскими фразами, Ризли никак не мог перестать гадать, откуда этот старец так много о нём знает. Поэтому, стоило двери закрыться с последним покинувшим кабинет чиновником, как он спросил у оставшегося с ним наедине судьи:       ‒ Господин де ла Серд… Кто он?       ‒ Аудитор налогового отдела, ‒ ответил ему Нёвиллет.       ‒ Нет, я имею в виду, кем он был раньше?       ‒ Де ла Серд долгое время работал жандармом при суде и сопровождал заключённых в Меропид.       ‒ Так это он уводил меня тогда… ‒ задумчиво пробормотал Ризли.       ‒ Да, уволился немногим после и поступил на службу в палату Кардиналис.       ‒ Представьте себе, месье, ‒ герцог повернулся к Нёвиллету, ‒ кажется, он считает, что я сполна искупил свою вину, ‒ и горько усмехнулся из-за того, как нелепо это прозвучало.       ‒ Так и есть, ‒ мягко отозвался Нёвиллет.       ‒ Вы словно слухов обо мне не слышали. Кстати, один из последних: мы с мисс Клориндой состоим в романтических отношениях. Но он довольно безобидный в сравнении с совсем свежим, пущенным буквально пару дней как. Не хотите узнать его содержание?       ‒ Нет.       ‒ А вдруг в этом всё-таки есть доля ужасной правды?       ‒ Нет, ‒ Нёвиллет мотнул головой.       ‒ Что если этот слух способен бросить тень и на вашу безупречную репутацию?       ‒ Нет, ‒ упрямо повторил Нёвиллет. ‒ Меня не волнует, кто и что о тебе говорит.       ‒ Правда? ‒ Ризли недоверчиво вскинул бровь. Он сделал шаг к застывшему посреди комнаты Нёвиллету. ‒ Уверены? ‒ И ещё один. ‒ Тогда почему тут же примчались, только услышав о моей несуществующей связи с мисс Клориндой? ‒ Он приблизился вплотную к недрогнувшему Нёвиллету и, бесцеремонно схватив его под бёдра, усадил на стол. ‒ Испугались того, что в отсутствие хозяина ваш кобель решил покрыть кого-то ещё?       ‒ Ризли, что за тон… ‒ возмутился было Нёвиллет, но ладонь герцога скользнула вверх по его ноге, не давая ему продолжить.       ‒ Я грезил лишь о вас не только весь этот месяц, но и, кажется, все годы с момента нашей первой встречи, ‒ шептал он, обдавая обжигающим дыханием заалевшее острое ухо вмиг затихшего юдекса. ‒ Я был верен вам, и с тех пор, как осознал свои чувства, принял строжайший целибат, ‒ его ладонь переместилась на тонкое горло Нёвиллета и сжала его у основания, побуждая запрокинуть голову назад. Ризли наклонился и невесомо коснулся губами беззащитной шеи, что немногим ранее уже пострадала от его зубов. ‒ Я ‒ хороший сторожевой пёс, месье? Я достоин награды?       ‒ Чего ты хочешь? ‒ на выдохе спросил Нёвиллет.       ‒ Вас, месье Нёвиллет. Я хочу вас.       ‒ Но… мы не успеем, ‒ судорожно выдохнул судья, упираясь ладонью в грудь Ризли.       ‒ Вы не поняли, ‒ на губах герцога заиграла жестокая усмешка. ‒ Я хочу вас целиком и полностью, всего без остатка. Приручить и поселить на своей территории ‒ чтобы не нуждаться в веских причинах и оправданиях для того, чтобы находиться в вашем обществе. Чтобы не только мне быть вашим псом, но и вам стать моим драконом. Чтобы пить с вами чай и брать вас, когда нам заблагорассудится, возвращаться после работы и находить вас в своей постели ожидающим и уже готовым принять меня в себя. Чтобы вы были рядом и каждый день воочию убеждались в том, ‒ голос Ризли предательски дрогнул, ‒ что все возмутительные слухи обо мне ‒ клевета. Что я не строю отношения с подругой, которая находится на пороге замужества. Не прибегаю к пыткам ради собственной забавы. Не отмываю деньги грязными способами. И не совращаю молоденьких мальчиков.       ‒ Что?.. ‒ опешил Нёвиллет.       ‒ Я не праведник, месье, ‒ продолжал Ризли. ‒ Только посмотрите, как я жаден до вас. Вы лишь протянули мне руку помощи, помогли встать на ноги, а я не просто посмел влюбиться в вас, я возжелал от вас того же. И не соглашусь на меньшее. Оставьте титулы и мору тем, кто в них нуждается, мне не нужна такая награда за преданность. То, что я хочу, вы не сможете мне дать, месье, вы и сами об этом сказали, и уже не раз. Но вообще, я не лгал ‒ ради вас я сделаю что угодно безвозмездно…       ‒ Меня… ‒ пробормотал Нёвиллет.       ‒ Что говорите? ‒ Ризли отстранился. ‒ Всё-таки предлагаете взять вас как награду за преданность?       Нёвиллет скованно кивнул.       ‒ Как на вас непохоже, Ваша Честь, ‒ пальцем Ризли ласково заправил выбившийся локон за ухо юдекса, улыбнулся ему, ‒ и как беспринципно.       ‒ Я не блудница, ‒ строго осёк его Нёвиллет.       – Я не об этом. Как на вас непохоже – пользоваться тузами из рукава. Знаете мои слабости, знаете, что я не смогу отказать, когда вы предлагаете такое. Но вы осознаёте разницу? Одно дело, когда мы делаем это на равных, и совершенно другое – когда вы отдаёте себя в мою власть. Вы даже представить себе не можете, на что способен обиженный любовник. Неужто настолько мне доверяете?       Нёвиллет кивнул.       – Всегда доверял.       – И снова козыри, месье, и снова козыри… – Ризли поморщился, словно от боли.       – Боюсь, я сильно обидел тебя в тот день…       – Ах вот оно что, ‒ протянул Ризли. ‒ Так вы хотите загладить свою вину?       Нёвиллет снова кивнул.       – Неужели вас мучают столь сильные угрызения совести, месье? В таком случае, может, вы ещё и на колени передо мной снова встанете?       Нёвиллет поджал губы лишь на мгновение, затем горделиво вздёрнул подбородок и, к величайшему удивлению Ризли, упёрся руками в его грудь, отстраняя его от себя. Уступив, Ризли позволил ему сменить положение, и теперь уже он сам был прижат к столу, а всё ещё пытающийся сохранить лицо Нёвиллет опустился перед ним сначала на одно, а затем и на другое колено.       – Ого, впечатляет, ‒ неподдельно восхитился открывшимся видом герцог. ‒ Может, вы ещё прямо здесь и в рот у меня возьмёте? ‒ поддавшись моменту, предложил он, глядя на юдекса сверху вниз и ожидая, что вот сейчас он точно получит по своей нахальной морде. – Ну же, вы ведь уже собирались это сделать.       Снова сжались в тонкую полоску лишь на секунду самые красивые на свете губы, и Ризли ощутил уверенные ладони, скользящие снизу вверх по его напряжённым бедрам к паху. Однако прежде, чем Нёвиллет сделал что-либо, Ризли его опередил – не удержался и коснулся кончиками грубых пальцев гладкой белоснежной щеки.       – Может, ещё скажете, что любите меня? – сглатывая возникшую горечь, тихо спросил он.       Нёвиллет поднял на него взгляд.       – Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, Ризли. Я могу дать тебе только это.       Мозолистая ладонь легла на щёку Нёвиллета, большой палец огладил изящную линию сухих тёплых губ, инстинктивно открывшихся навстречу. Ризли видел смесь вины и желания в его глазах – его точно хотели, да так, что готовы были взять его в рот здесь и сейчас. И он мог воспользоваться этой возможностью, как и мог бы продолжить дальше с ним спать. Запереть дверь, сесть на диван, широко расставив ноги, и приглашающе похлопать по своему бедру, будучи абсолютно уверенным в том, что Нёвиллет займёт место меж его ног на полу и сделает всё, о чём бы Ризли его ни попросил. Наверное, он должен был ликовать, ведь сам Гидро Дракон стелется перед ним в желании принять его в себя, и не важно, с какой стороны. Но ему как-то не ликовалось. Ведь Нёвиллет мог дать ему всё, кроме одного. Кроме самого желанного.              – Встаньте, Ваша Честь, – мягко проговорил герцог, помогая Нёвиллету подняться. – Не пристало вам стоять на коленях, особенно перед кем-то вроде меня.       – Не говори так…       Но Ризли его не слушал, он достал из-за пазухи коробку с перчатками.       – Запомните, месье, – продолжал он, вынимая перчатки, – никогда ни перед кем не вставайте в коленопреклонную позу, как бы сильно партнёр вам ни нравился. – Он бережно взял ладонь Нёвиллета и стянул с неё перчатку, растёр пальцами, покрытыми крио, покрасневшую раздражённую кожу, поднял и нежно поцеловал раскрытую ладонь, коснулся губами косточки на запястье. – Люди воспримут это как возможность унизить вас, присвоить, подчинить. – Надев новую перчатку, он аккуратно взял вторую руку и проделал с ней то же самое. – Да, со мной вы были в принимающей роли, но с другими прерогативу быть сверху постарайтесь оставить себе – так будет безопаснее для вас. Да и это довольно приятно, жаль, мы не успели с вами попробовать. Снизу я бывал лишь однажды, и опыт, мягко говоря, оказался не слишком приятным, но вам я бы позволил взять меня. – Он закончил со второй перчаткой и, держа обе ладони, поцеловал тыльную сторону сначала одной, затем второй. Поднял голову и посмотрел на Нёвиллета: – Вам я позволил бы всё.       – Ризли…       – Но я не могу. С вами без любви я не могу. Дайте мне время, месье, я обещаю, что отойду, и всё встанет на свои места, – говоря это, он продолжал целовать его руки, облачённые в новые перчатки, сделанные по образу и подобию тех, что Нёвиллет привык носить ‒ из такой же ткани и драгоценных камней. – Если вы хотите, чтобы я запросил награду за свою верность, если вы предлагаете себя в качестве этой награды, то я её принимаю. Я выбираю ваше общество до последнего моего вздоха, месье. Вне зависимости от того, какие отношения нас связывают, я хочу оставаться подле вас.       – Ризли…       Нёвиллет высвободил руки и скользнул пальцами в волосы герцога, побуждая его поднять голову.       – Только прошу, позвольте этому псу сохранить хоть крупицу своей гордости – не просите меня возлечь с вами, не питая ко мне ответных чувств. Это слишком жестоко.       – Но я…       Однако закончить Нёвиллет не успел. Ризли мягко отстранил его от себя за мгновение до того, как они услышали стук в дверь.       – Месье Нёвиллет…       Она отворилась, и на пороге стоял Уоррис. Заметив Ризли, поспешно кутающегося в своё пальто, он подозрительно сощурился.       – Герцог… Теперь понятно, почему мисс Троу не давала мне пройти сюда. Месье Нёвиллет, надеюсь, вы не планируете совершить очередное безрассудство? ‒ Уоррис поправил очки на переносице и сверился с расписанием, что держал в руках. ‒ Через пятнадцать минут у вас назначена встреча с представителем даршана Кшахревара, опоздать будет плохим тоном. После чего вам предстоит провести ещё одно судебное заседание, а вечером...       ‒ Не переживайте, месье, ‒ перебил его Ризли прежде, чем Нёвиллет успел среагировать. ‒ Господин юдекс не станет ни с того ни с сего сбегать в крепость. ‒ Он сделал вынужденную паузу, чтобы голос его не дрогнул. ‒ Ему больше незачем.