По дружбе

      Ризли стоял не двигаясь, пока каждое непроизнесённое вслух слово прожигало его изнутри.       Тёплый, насыщенный аромат, наполнивший комнату, мягко окутывал, убаюкивал, но в то же время будоражил, заставляя сердце биться быстрее. Здесь пахло не только книгами, не только чаем. Здесь царил тот особенный запах, который всегда наполнял пространство, когда Нёвиллет появлялся в этих стенах.       И Ризли всегда ждал его ‒ терпеливо, но с той самой скрытой за семью замками тоской, которую никогда не позволял себе выдать. Собранный, полный достоинства, как и подобает герцогу, он встречал Нёвиллета с должной степенью вежливой учтивости, но в глубине души радовался, как преданный пёс, едва сдерживающий порыв радостно завилять хвостом при виде того, кто был для него всем.       Но сейчас… сейчас Ризли метался между двумя крайностями. С одной стороны он жаждал, чтобы Нёвиллет остался здесь навсегда ‒ чтобы больше никогда не покидал этот кабинет, крепость Меропид и его самого. И в то же время он хотел, чтобы юдекс ушёл, исчез, потому что от одного только взгляда на него ‒ на это лицо, на эти волосы, на эти изящные, бесстыдно свободные от перчаток руки, на обнажённую шею, не скрытую ни галстуком, ни высоким наглухо застёгнутым воротом рубашки ‒ у Ризли сводило челюсть от того, о чём он подумал… что он почувствовал.       Нёвиллет наклонил голову с таким видом, будто с научным интересом наблюдал за диким зверем, который всё ещё не решил, напасть на того, кто потревожил его покой, или покорно лечь в его ногах.       ‒ Довольно дерзко, даже для вас, месье, ‒ Ризли наконец вернул себе дар речи и возможность двигаться. Расправив плечи и держа спину ровно, он вошёл в кабинет широкой, намеренно расслабленной поступью. ‒ Сидите в моём кресле, пьёте мой чай, пользуетесь моей ванной, приказываете моим людям… Мне не доложили о вашем присутствии по вашей просьбе, я прав?       ‒ Просьбе? ‒ голос судьи прозвучал мягко, почти задумчиво. ‒ Ну, если это можно так назвать. Ваши люди... верны вам, герцог. Это достойно уважения. Но я не хотел отвлекать вашу светлость от исполнения столь важных должностных обязанностей.       Его слова прозвучали почти как комплимент, но не более чем оттенком в интонации. И Ризли это не понравилось. Точнее, понравилось до такой степени, что у него мурашки поползли по предплечьям, потому что Нёвиллет снова, осознанно или нет, использовал против него его же тактику.       Ризли молча обошёл стол. Ни один мускул на лице Нёвиллета не дрогнул, когда герцог остановился совсем рядом, возвышаясь над ним и затмевая собой свет. Он опустил ладонь на подлокотник кресла ‒ не касаясь Нёвиллета, но достаточно близко, чтобы ощущение присутствия стало практически осязаемым ‒ и склонился.       ‒ Встаньте, ‒ проговорил Ризли низко, и голос его был способен пустить рябь по водной глади даже без прикосновения к ней.       Молчание повисло в воздухе.       Через мучительно долгое мгновение, наполненное давлением, равным целой буре, Нёвиллет поднял на него взгляд ‒ спокойный, бесконечно глубокий. Затем, не произнеся ни слова, он плавным, размеренным движением поднялся на ноги и шагнул в сторону.       ‒ Вы знаете, каково сидеть в этом кресле, месье? ‒ Ризли, не отрывая взгляда от Нёвиллета, медленно опустился на своё место. ‒ В вашей жизни и так достаточно ответственности и риска, чтобы вы брали на себя ещё и этот груз. Давным-давно вы доверили мне Меропид. И я искренне надеюсь, что с тех пор не было ни одной минуты, когда вы пожалели о своём решении.       ‒ Ни одной, ‒ тихо подтвердил Нёвиллет, всё ещё стоя рядом.       ‒ Я горжусь тем, что смог оправдать ваши ожидания, ‒ произнёс Ризли с неподдельной искренностью. ‒ Помню, я как-то сказал вам: «Чувствуйте себя здесь как дома». Это не изменилось. Вы можете входить сюда без стука, читать мои книги, пить мой чай, брать моё всё.       Он замолчал на миг, а потом постучал указательным пальцем по подлокотнику.       ‒ Но это… это оставьте мне. Я слишком хорошо знаю вторую сторону медали обладания титулом меропидского герцога, чтобы позволить вам занять это место. И не потому, что считаю вас недостаточно сильным, а потому, что не хочу, чтобы вы когда-либо прошли тот путь, что прошёл я.       Нёвиллет опустил взгляд и задержался на расчерчивающих шею герцога шрамах, что сегодня почти целый день не были прикрыты повязками, являя собой немое свидетельство тяжёлых решений и пролитой крови их обладателя. Ризли кожей ощутил этот взгляд и, вопреки инстинкту спрятать своё увечье от его глаз, не опустил голову. Пусть смотрит. Пусть видит его таким, какой он есть. Без масок ‒ настоящим, не идеальным, живым.       ‒ Откуда они? ‒ вдруг спросил Нёвиллет.       Ризли моргнул. Вопрос прозвучал просто, почти невинно. Но ударил ‒ точно и без предупреждения. Как скальпель в руке врача, который знает, где резать, чтобы добраться до сути, не повредив сердце… но всё же добраться.       Он выдержал паузу. Не потому, что не знал, что сказать ‒ знал, и слишком хорошо. А потому, что эти воспоминания не спешили открываться первому встречному. Такие не рассказывают вслух. Их заворачивают в молчание и одиночество, прячут глубоко и стараются о них не вспоминать.       Но Нёвиллет ‒ не случайный собеседник. И уж точно не тот, кого способна оттолкнуть правда. Он был единственным, кому Ризли не мог и не хотел лгать. Но и поведать историю о происхождении своих шрамов, особенно некоторых, он боялся. Боялся не только потому, что станет жалким в его глазах. А потому, что если Нёвиллет узнает ‒ он может увидеть не просто шрамы. Он может увидеть в них собственную вину, а этого Ризли не вынес бы.       Герцог опустил взгляд, как будто на секунду провалился внутрь себя. Затем выдохнул, коротко, ровно ‒ как перед прыжком в ледяную воду.       ‒ Это не то, о чём легко рассказывать, ‒ произнёс он наконец голосом, в котором звенела не мука, а скорее усталость. ‒ И не потому, что больно. А потому, что стыдно.       Он поднял глаза и встретился с его взглядом ‒ прямым, пронизывающим, но не осуждающим. И это делало всё только сложнее.       ‒ Не за то, что остались шрамы, ‒ продолжил Ризли. ‒ Мне стыдно за то, кем я был, когда их получил.       ‒ И все же? ‒ тихо, но с настойчивостью, произнёс Нёвиллет. Он не сдавался. Он хотел знать.       Ризли на секунду отвернулся, глядя в сторону, словно собираясь с духом. Но в итоге, глубоко вздохнув, снова обратил взор к своему прекрасному гостю.       Что ж, если Нёвиллет хотел услышать ‒ он услышит.       ‒ Хорошо, ‒ произнёс герцог, позволив горькой усмешке скользнуть по губам. ‒ Раз уж вы так настаиваете… Только, бога ради, хватит стоять как статуя. Вы давите на меня своим авторитетом, юдекс. Присядьте. В ногах, как говорится, правды нет.       Он кивнул в сторону дивана, широким жестом обводя всё пространство комнаты.       ‒ Как я уже говорил, вы можете выбрать любое место здесь. Всё, что моё ‒ ваше. Всё, кроме одного, ‒ его ладонь многозначительно легла на подлокотник кресла.       Ризли всегда был человеком контрастов ‒ и в голосе его звучала именно эта двойственность: одновременно насмешка и тревожная серьёзность ‒ как граница, очерченная сейчас не ради порядка, а ради заботы.       Нёвиллет медленно оглядел комнату, как будто действительно подбирал место, достойное его присутствия. Молчание между ними затянулось, наполнилось томительным ожиданием. А потом ‒ без тени сомнений, как будто это являлось самым естественным выбором в мире ‒ он сделал шаг вперёд, приблизился к креслу, в котором сидел герцог, и, не сводя с него взгляда, перекинул длинную ногу через его бёдра, устраиваясь сверху, словно это место предназначалось для него изначально.       Заметив потрясение, что Ризли не смог скрыть, Нёвиллет лишь улыбнулся уголком губ:       ‒ Вы сами сказали, что я могу сесть куда угодно.       Ризли вцепился в подлокотники так, будто только усилием пальцев мог удержать собственное самообладание. Его дыхание сбилось, но он не позволил себе ни одного лишнего движения, не позволил коснуться Нёвиллета, несмотря на то, что безумно, нестерпимо желал этого.       Не позволил, потому что это стало бы началом конца, точкой невозврата, за которой не будет пути назад. Он чувствовал это каждым нервным окончанием. Он понимал: стоит только поднять руку, коснуться в ответ ‒ и всё изменится. Безвозвратно.       Нёвиллет же, напротив, не собирался себе отказывать хоть в чём-то. Он сидел на нём с невозмутимой грацией и такой уверенностью в происходящем, словно бёдра Ризли были задуманы создателем ‒ или кем бы то ни было ещё ‒ именно для того, чтобы он мог с удобством на них устроиться.       С неторопливостью, с которой прилив накрывает берег, будто давая Ризли шанс отпрянуть, отстраниться, сказать «нет», судья поднял свою изящную длань и почти невесомо провёл подушечками по линии одного из шрамов на шее герцога, заставляя того непроизвольно вздрогнуть. Прохладные кончики пальцев коснулись в тот же момент дёрнувшегося кадыка и скользнули вниз до яремной впадины, будто капля дождя, стекающая по оголённой коже. Затем, обогнув распахнутый ворот рубашки, проникли в вырез ‒ туда, где под тонкой тканью начиналась ложбинка между грудными мышцами.              Всё внутри медленно, но верно выходило из-под контроля. Сердце билось слишком громко, кожа горела под каждым прикосновением, а разум тщетно взывал к остатку здравого смысла. И всё же… в последний миг, сдавленно выдохнув, Ризли перехватил руку Нёвиллета ‒ резко, почти грубо. Его пальцы сомкнулись на запястье юдекса, и, не отрывая взгляда, он предупредительно покачал головой. Этот отчаянный жест был не столько запретом, сколько последней попыткой удержаться на краю, не сорваться и не потерять себя.       ‒ Я жду, ‒ голос Нёвиллета был на удивление мягким, но в нём звучало то же, что и в прикосновении: нежность, любопытство… и требование.       Ризли глубоко вздохнул. Его пальцы скользнули по чужой ладони, ощущая нежность кожи, так контрастирующую с его собственной.       Он мог понять, почему Нёвиллет находился здесь ‒ было бы глупо отрицать, что их влекло друг к другу одинаково сильно. Но он не понимал, зачем тот настаивает на этом знании, учитывая, что для чего-то серьёзнее, чем просто секс, он выбрал другого.       ‒ Ты правда хочешь знать? ‒ выдохнул Ризли. ‒ Всё? Без прикрас?       Не сводя с него взгляда, Нёвиллет медленно кивнул.       ‒ Ладно, ‒ Ризли выпустил его ладонь из своей. ‒ Тогда раздень меня.       Нёвиллет замер на мгновение, его в глазах, обычно холодных и проницательных, уже через секунду появилось понимание, смешанное с чем-то более глубоким ‒ возможно, с благодарностью за доверие, которое Ризли ему оказал, а возможно, с чем-то куда более опасным для них обоих.       Он медленно поднял руки к портупее, обвивающей торс Ризли, пальцы скользнули по полосе выделанной кожи и коснулись металлической пряжки на плече. Металл щёлкнул, кожаная лента ослабла и соскользнула вниз по груди.       Ризли не дышал. Нёвиллет заметил это ‒ как всегда замечал всё ‒ и будто бы намеренно замедлился. Его пальцы проследовали к следующей застёжке, на этот раз касаясь не только ткани герцогских одежд, но и кожи под ними. Кончики слегка задели шею, и Ризли невольно сжал зубы, но не проронил ни слова.       Второй замок ‒ массивный, со знаком Цербера ‒ под грациозными пальцами расстегнулся с глухим щелчком. Кожаные ремни, больше не сдерживаемые, свободно повисли по бокам, и тяжёлое пальто сползло с его плеч с почти что живописной медлительностью.       Нёвиллет посмотрел на него, словно спрашивая дозволения продолжить, и Ризли точно так же ответил ему одним лишь взглядом.       Дракон взялся за галстук и начал медленно ослаблять узел. Ткань поддавалась неохотно ‒ будто и она сопротивлялась ‒ но вскоре соскользнула с его шеи, оставшись в ладони Нёвиллета, как символ молчаливой капитуляции. Он аккуратно повесил его на спинку кресла. Затем его руки вновь вернулись к Ризли ‒ к пуговицам жилета. Одна за другой, они покорно ему поддавались. Нёвиллет не дотрагивался до кожи, но само ожидание прикосновения было невыносимо ‒ напряжение повисло в воздухе, как перед грозой.       Герцог ничего не говорил, не прикасался, лишь следил за ним одним только взглядом и дышал ‒ медленно, глубоко, прилагая все усилия, чтобы удержать себя в руках.       Жилет отправился на спинку кресла вслед за галстуком, и настала очередь рубашки. Нёвиллет не спешил. Его пальцы скользнули к верхней пуговице, едва касаясь кожи у основания шеи ‒ настолько легко, что Ризли не сразу понял, было ли это прикосновение или просто дуновение воздуха. Но затем холод металлической пуговицы, освобождённой из петлицы, заставил его сглотнуть.       Каждое движение Нёвиллета сквозило осознанностью, почти ритуальностью, будто он разворачивал драгоценный свиток, скрывающий тайну мироздания. И это напомнило Ризли, как он сам утром раздевал его перед боем. Вот только его благоговение было оправдано ‒ грешник вроде него был удостоен чести прикоснуться к святыне. Но он не совсем понимал, за какие такие заслуги в отношении него эта святыня делала то же самое?       Одна пуговица… Другая…       Нёвиллет расстёгивал его рубашку, а Ризли сидел, стиснув подлокотники кресла так, что костяшки побелели от напряжения. Он не дышал, не моргал, лишь следил за тем, как ткань расходится, обнажая кожу, и как взгляд Нёвиллета скользит по ней, будто читая историю, написанную шрамами.       ‒ Mon louveteau, ты дрожишь, ‒ заметил юдекс, и его голос звучал так тихо, что слова сливались с шелестом ткани.       ‒ Холодно, ‒ солгал Ризли, не ведясь на провокацию. Но про себя отметил, как красиво Нёвиллет вернул ему произнесённую в разгар боя фривольную фразу.       Нёвиллет хмыкнул.       ‒ Ложь.       Последняя пуговица расстегнулась, и ткань распахнулась, обнажая грудь и живот, испещрённые шрамами. Некоторые были тонкими, едва заметными, словно следы от лезвия, другие ‒ грубыми, неровными и рваными, будто оставленными когтями, зубами или очень тупым ножом.       Нёвиллет не отводил взгляда. Его пальцы осторожно коснулись шрама, что находился прямо под сердцем. И Ризли понимал, почему из всего многообразия тот выбрал именно его ‒ парой сантиметров выше, и смерть была бы неизбежна.       Он ненадолго закрыл глаза. Воспоминание всплыло мгновенно ‒ не картинка, не звук, а ощущение: запах сырости, привкус крови во рту, холод камня под спиной. Он вдохнул медленно, глубоко, и, открыв глаза, заговорил:       ‒ Мне было пятнадцать, мы были на пересменке. Я тогда выиграл свой первый подпольный турнир, пытался держаться подальше от всех, но… некоторых это только подзадоривало. Один из них считал, что я слишком высокомерен. Или просто хотел развлечения. Когда охрана отвлеклась, он вытащил заточку ‒ неприметную, сделанную из черенка ложки.       На миг Ризли замолчал. Его пальцы сильнее сжали подлокотники.       ‒ Я не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как что-то горячее хлынуло по коже и стало трудно дышать. Но этот неудачник промазал ‒ будь он чуть точнее… – Ризли мрачно усмехнулся. – Ты бы сейчас сидел на коленях у другого герцога.       Нёвиллет ничего не сказал. В выражении его прекрасного лица не было ни жалости, ни ужаса ‒ только тишина, которую можно было счесть за принятие.       Ризли продолжил чуть тише:       ‒ Меня вытащили из трубы. Сперва не для того, чтобы спасти ‒ просто чтобы потом не убирать разложившийся труп. Но я выжил. И каждый день с тех пор, просыпаясь, я вспоминал этот момент ‒ не потому, что он был самым страшным. А потому, что он стал точкой отсчёта. Оттуда началось всё остальное. Всё, что я построил: все решения, все принципы.       Он умолк. Только через несколько секунд поднял глаза и встретил взгляд Нёвиллета ‒ не уклончиво, не вызывающе, а с прямотой человека, которому нечего больше скрывать.       ‒ Этого достаточно? Или ты хочешь ещё?       Вместо ответа Нёвиллет скользнул ладонью по напрягшемуся в тот же миг животу Ризли. Пальцы обвели тонкий, длинный шрам, тянущийся от левого бока к пупку ‒ будто рассекая тело пополам.       ‒ Женщина, ‒ коротко сказал Ризли, заметив немой вопрос в глазах юдекса ещё до того, как тот успел его задать.       Нёвиллет поднял голову, вглядываясь в него внимательнее. Брови едва заметно сошлись, губы поджались.       ‒ Подосланный диверсант, ‒ пояснил Ризли с хладнокровием, будто речь шла не о ноже в живот, а о мимолётной ссоре. ‒ С тех пор я ни с кем не засыпал в одной постели. Кроме тебя.       Он заметил, как Нёвиллет сжал челюсть. Ничего себе, неужели ревновал?       И вновь ‒ тишина. В ней Ризли продолжил, ещё тише, почти шёпотом:       ‒ Не все они от битв, месье. Не все от чести и славы. Большинство от моей же глупости. Или от попыток сбежать, которые заканчивались не свободой, а расплатой.       Нёвиллет нахмурился. Его глаза, до этого мягкие и внимательные, вдруг вспыхнули чем-то мрачным. Ризли заметил это.       ‒ Не надо, ‒ сказал он твёрдо, заглядывая ему в глаза. ‒ Не смотри на меня так. Это не повод жалеть меня. Я не жертва. Всё это ‒ последствия моих решений. Я не прячусь от этого, я научился с этим жить.       Нёвиллет глубоко вдохнул, как будто пытаясь вновь обрести равновесие, и выдохнул медленно, почти бесшумно.       ‒ А они? ‒ он одними глазами указал на три вертикальных шрама, рассекающих шею герцога вдоль.       Ризли мотнул головой. Что ж, глупо было надеяться, что внимание Нёвиллета не вернётся к ним.       ‒ Эти? ‒ его голос стал глуше, прохладнее. ‒ Свидетельство несовершенства правовой системы, нанимающей на работу людей, склонных к садизму. И напоминание о том, как легко можно перестать быть человеком в чьих-то глазах, если на тебе ‒ форма заключённого.       Нёвиллет сглотнул.       ‒ Ну-ну, ‒ Ризли поднял руку и ласково погладил его по гладкой щеке. ‒ Не печалься, Фонтейн не готов к ледяному дождю.       Нёвиллет взял его руку, осторожно развернул ладонью вверх и коснулся губами. Затем прижался щекой, будто в этом касании искал спасение, в котором можно спрятать все свои переживания из-за услышанного.       ‒ Зачем вы здесь, Ваша Честь? ‒ спросил Ризли, пристально глядя на него. ‒ Преследуете какую-то великую цель или просто затосковали по моему члену?       – Как грубо, ‒ отозвался Нёвиллет. Он вроде бы его и упрекнул, вот только как упрёк это не прозвучало. ‒ А вы не хотите?       ‒ Нет.       ‒ Опять лжёте.       Ризли тяжело вздохнул и отвёл взгляд.       ‒ Хочу, но не стану.       ‒ Станете, ‒ заявил Нёвиллет с поразительной уверенностью.       Ризли даже дар речи потерял от его наглости. Этот (не)человек, вошедший сюда без спроса, хладнокровно нарушающий каждое правило приличий, действовал так, будто имел на него права. И самое раздражающее ‒ он действительно имел. Если не по закону, то по какой-то другой негласной догме.       ‒ Зачем вам это? ‒ с нарочитым спокойствием в голосе спросил герцог, откинувшись на спинку кресла. Его поза стала ленивой, расслабленной. В меру дерзкой.       – Нам нужно завершить то, что началось на арене.       Брови Ризли взметнулись вверх.       ‒ Хотите реванш?       Нёвиллет не ответил сразу. Ризли наблюдал за тем, как он отпустил его руку и слегка отклонился назад, потянулся к чашке с оставшимся чаем, сделал длинный глоток. Его движения были медленными, элегантными, такими завораживающими.       Ризли смотрел, как уверенно он держит себя, даже сидя на чьих-то коленях в неимоверно компрометирующей позе, как плавно, гипнотизирующе движется его кадык, и это казалось ему чертовски сексуальным.       Интересно, он сглатывал бы его семя с таким же невозмутимым видом?       Нёвиллет оставил пустую чашку на столе и снова повернулся к Ризли.       ‒ Хочу, чтобы вы консумировали свою победу, ‒ заявил он.       ‒ Как поэтично вы просите, чтобы я вас трахнул, месье, ‒ Ризли криво усмехнулся.       ‒ Как поэтично в вашем исполнении звучит это слово, герцог, ‒ невозмутимо парировал Нёвиллет.       ‒ Какое именно? ‒ уточнил Ризли, прекрасно зная ответ.       Нёвиллет выдержал паузу перед тем, как произнести:       ‒ Трахнуть.       Ни грамма смущения.       У Ризли перехватило дыхание.       Это была самая непристойная вещь, которую он слышал от него за всё время их знакомства. Одно слово ‒ простое, грубое, неприкрытое. Но в устах дракона оно звучало как поэзия. Без тени робости, с той же невозмутимостью, с какой он оглашал судебные вердикты.       Ризли почувствовал, как воздух отказывается покидать лёгкие. Его пальцы едва не сломали подлокотники кресла. Пора было признать: он проиграл эту битву с самого начала ‒ с того момента, как переступил порог кабинета. С той секунды, когда позволил Нёвиллету остаться. Даже чемпионы имеют свои слабости ‒ и он давно признал, что Нёвиллет был его. Теперь оставалось только одно ‒ капитулировать с достоинством.       Тишина в кабинете стала плотной, как бархатный занавес перед кульминацией спектакля.       Нёвиллет медленно наклонился, его дыхание со шлейфом элитного бергамотового чая коснулось губ Ризли. Бёдра юдекса плавно заскользили по напряжённым мышцам бёдер герцога, заставляя того слегка вздрагивать при каждом контакте. Ризли стиснул зубы, но его тело предательски отзывалось на каждое движение.       Руки Нёвиллета скользнули по телу герцога вниз и едва коснулись пряжки его ремня, как Ризли молниеносно среагировал ‒ перехватил запястье с силой, от которой даже у бессмертного существа мог остаться след.       Их взгляды встретились ‒ в одном бушевала снежная буря, другой оставался спокойным, как озёрная гладь в безветренный день.       ‒ Нёвиллет… ‒ предостерегающе процедил герцог, но тот лишь мягко высвободился из хватки и обхватил его лицо ладонями.       Губы Ризли оставались сжатыми, челюсть – напряжена до боли, являя собой последний бастион самообладания. И Нёвиллет… улыбнулся. Едва заметно, своей редкой утончённой улыбкой, что могла как сделать счастливой, так и обратить в пепел добрую половину Фонтейна. Его большой палец провёл по нижней губе Ризли ‒ не настойчиво, а почти нежно, как если бы юдекс уговаривал: «Разреши себе. Пусть даже потом будет больно».              Он приблизился, едва касаясь губами уголка его рта. Палец вновь скользнул по губам, надавил ‒ сперва мягко, потом чуть увереннее. Но Ризли не поддавался. Тело оставалось напряжённым, взгляд ‒ упрямым.       И тогда Нёвиллет сделал то, чего Ризли от него никак не ожидал.        Подушечка большого пальца надавила на нижний ряд зубов, одновременно с этим проникая в рот герцога, заставляя его открыться. И следом за этим влажный тёплый язык скользнул внутрь умелым, лишённым всякой нерешительности движением. Нёвиллет делал это с уверенностью человека, знающего каждый шаг, каждый вздох, каждый сокрытый за железной выдержкой отклик тела партнёра.       Я знаю, как ты трепещешь, когда я касаюсь тебя. Знаю, что твоё сердце бьётся быстрее, когда я делаю так. Ты – открытая книга, прочитанная мною до последней строчки.       Кажется, за то время, что они делили подушку, не только Ризли успел его изучить.       Губы инстинктивно разомкнулись, чужой язык скользнул глубже, вытягивая из герцога низкий, предательский стон. Ладонь Нёвиллета обхватила его затылок, пальцы впились в короткие волосы у основания шеи, жёстко фиксируя его голову на месте. Короткие ногти царапнули низ живота и ‒ Ризли резко вдохнул через нос ‒ Нёвиллет собственнически сжал ладонью его эрекцию прямо через ткань брюк.       «Гори оно всё», – подумал Ризли, поддаваясь порыву, заключая дракона в объятия и сливаясь с ним поцелуем настолько жадным, что Нёвиллет от неожиданности даже ахнул.       Сильные руки герцога сомкнулись вокруг стройного стана, прижимая его с настойчивостью, в которой чувствовалась не только страсть, но и привычка побеждать. Пальцы впились в шёлк рубашки, сминая его так, будто стремились сорвать не одежду, а сокрушить барьеры. Поцелуй перестал быть просто поцелуем и превратился в продолжение их сражения ‒ горячее, влажное, требовательное. Каждый из них жаждал взять верх, но при этом ни один не боялся потерять себя в этом моменте.       Ризли перехватил инициативу, его язык вторгся в рот Нёвиллета с голодной жаждой, и в ответ на это раздался глухой, сдавленный стон. Герцог чувствовал, как это всегда безупречное, собранное тело дрожит в его руках. Как напрягаются мышцы, как дыхание становится всё более прерывистым.       Его ладони бесстыдно скользнули вниз, с силой сжали ягодицы Нёвиллета, наслаждаясь тем, как те напрягаются под его пальцами. Он притянул его за бёдра ближе, побуждая плотнее прижаться к своему возбуждению. Тонкая ткань брюк не скрывала ни их взаимное желание, ни то, как Нёвиллет непроизвольно подался навстречу – будто сам искал большего.       Пальцы Ризли впились в упругую плоть, раздвигая, заявляя свои права даже через преграду одежды. Он заведомо знал, как отреагирует его дракон. И действительно ‒ Нёвиллет инстинктивно выгнулся, его дыхание участилось. Его хладнокровие, выверенное умение владеть собой ‒ всё отступало под натиском страсти, что брала над ним верх. Так же, как и в бою, когда Ризли нахально провоцировал его, он терял контроль. И позволял себе это только с ним.       ‒ Ризли… ‒ его имя сорвалось с губ Нёвиллета скорее как мольба, чем как предупреждение, когда герцог скользнул рукой к пуговицам ширинки.       Ладони дракона блуждали по торсу Ризли, словно пытаясь запечатлеть каждую выпуклость скульптурных мышц. Кончики пальцев скользили по каменным плечам, покрытым тонкой сетью старых шрамов, грудным мышцам, вздымающимся при каждом вдохе, рельефному прессу.       ‒ Хотите меня даже после услышанного? ‒ прошептал Ризли, ощущая, как его собственные пальцы дрожат, расстёгивая пуговицы ширинки судейских брюк.       Ему не нужен был ответ ‒ он и так знал его по тому, как Нёвиллет охотно позволил его руке нырнуть за пояс брюк. Пальцы скользнули между ягодиц… и Ризли замер.       Он наткнулся на неожиданную податливость мышц ‒ горячих, влажных. В голове герцога на мгновение воцарилась тишина, прежде чем осознание озарило с обжигающей ясностью:       Он не просто ждал его. Он подготовился.       ‒ Так вот чем вы занимались, пока хозяйничали здесь, ‒ собственный голос показался Ризли чужим. Он медленно скользил пальцами, ощущая, как мышцы рефлекторно сжимаются при первом прикосновении, как влага покрывает подушечки, делая скольжение невероятно гладким. ‒ И о чём же вы думали, когда растягивали себя?       Нёвиллет не ответил, но дрожащие ресницы и участившееся дыхание говорили сами за себя.       Герцог прижал свободную ладонь к горлу дракона, чувствуя нежную кожу без единого изъяна, бешеный пульс и напрягшиеся сухожилия. Он не сдавливал, но чётко обозначал контроль, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом.       ‒ Сколько пальцев, Ваша Честь? ‒ Ризли нарочно использовал формальное обращение и усмехнулся, заметив, как тот почти зарделся. ‒ Два? Три? Или, может, вспомнили меня и осилили четыре?       Нёвиллет непроизвольно подался бёдрами назад, жаждая контакта, но Ризли держал его на грани.       ‒ Я задал вопрос. Отвечайте.       Юдекс выдохнул, его губы упрямо сжались в тонкую линию.       ‒ Достаточно, чтобы ты не тратил время на прелюдии.       Ризли грубо сжал тонкую шею рукой, побуждая его запрокинуть голову, и без зазрения совести впился зубами в нежную мраморную кожу. Другой рукой резко и без предупреждения ввёл два пальца ‒ глубоко, по самые костяшки, заставляя Нёвиллета подавиться сдавленным стоном.       ‒ Без прелюдий, говорите?.. ‒ прошептал он в приоткрытые губы, когда Нёвиллет дёрнулся, инстинктивно сжавшись вокруг его пальцев.       Он медленно двигался в нём, встречая сопротивление податливых, но упругих и готовых к проникновению мышц. Чувствовал, как они рефлекторно сжимаются вокруг, затем расслабляются, чтобы тут же снова напрячься в пульсирующем ритме, заставляющем его собственное дыхание сбиваться.       Приятное тепло обволакивало его пальцы, когда он неспешно раздвигал их внутри, растягивая и без того подготовленный вход. Ризли вспомнил, как это давление ощущается членом, и едва не завыл от распирающего желания. Но он не хотел торопить события.       Кончики пальцев нашли нужное положение, и Нёвиллет вздрогнул, как от удара током, сжался вокруг Ризли с такой силой, что тот всецело ощутил, как его собственное тело тут же отозвалось девятибалльной волной желания. Нёвиллет выгнулся, его ногти до боли впились в плечи Ризли, дыхание стало прерывистым, сорванным ‒ каждый вдох давался ему с усилием, будто обжигал лёгкие.       ‒ Так сильно соскучился? ‒ усмехнулся Ризли, широко проводя языком по бьющейся на шее жилке.       Ответом стал лишь непроизвольный стон, когда пальцы герцога снова двинулись внутри ‒ теперь уже не растягивая, а намеренно массируя, скользя по чувствительному с такой точностью, что каждый нерв в теле Нёвиллета, казалось, горел белым пламенем.       – Посмотри на меня, – приказал Ризли.       Нёвиллет подчинился и поднял на него затуманенный возбуждением взгляд.       Помнится, совсем недавно юдекс назвал его своим волчонком? Сейчас же Ризли чувствовал себя голодным волком, наконец настигшим свою добычу. И он был готов тотчас растерзать её на части и поглотить без остатка.       – Твой последний шанс сказать «нет», – процедил Ризли. Хотя сам не очень-то верил в то, что сможет остановиться. Хотя в общем и целом уже знал ответ, ибо весь вид Нёвиллета кричал о желании.       Нёвиллет же на это лишь вскинул брови в неподдельном удивлении, и в его глазах мелькнула опасность, словно он счёл реплику герцога сродни личному оскорблению.       ‒ Ты прав, ‒ Ризли нервно усмехнулся, ‒ херню сморозил.       Он резко вытащил пальцы, улавливая слухом разочарованный вздох. Мускулы спины и плеч напряглись, как стальные тросы, когда он мощным движением подхватил Нёвиллета под бедра, поднимаясь вместе с ним с кресла. Тепло его тела обжигало ладони ‒ кожа под пальцами была невероятно мягкой, но при этом Ризли чувствовал, как напрягаются сильные мышцы его восхитительных длинных ног, как они подрагивают от предвкушения.       Одним движением он швырнул своё пальто на стол, чтобы смягчить предстоящую участь своей драгоценной ноши, и в следующее мгновение Нёвиллет уже лежал на нём. Его собранные в хвост серебристые локоны рассыпались по черной с красным ткани, словно лунные блики на темной воде. Он смотрел снизу вверх, расширенные зрачки поглотили лиловую радужку, губы припухли от поцелуев, грудь за распахнутым воротом рубашки неровно вздымалась.       ‒ Как непристойно вы выглядите, месье, ‒ голос Ризли звучал сипло. Он провёл ладонью от основания лебединой шеи до пояса. ‒ Всегда такой неприступный, но сейчас…       Его грубые пальцы расстегнули оставшиеся пуговицы с преувеличенной медлительностью ‒ эта игра в терпение была нужна скорее ему самому, чтобы сохранить последние остатки самообладания, чем для того, чтобы дразнить своего любовника. Он раздвинул белоснежный шелк рубашки, обнажая бархатную кожу, украшенную следами от его же зубов. Пальцы проследовали вниз по напряжённому животу, чувствуя мелкую дрожь мышц, и замерли у расстёгнутого пояса.        ‒ Так хотите меня… ‒ Ризли наклонился ближе. ‒ Скажите, Ваша Честь, как же вы выдерживали всё это время без меня внутри вас?              Нёвиллет на это лишь раздражённо фыркнул, его длинные пальцы впились в шею Ризли, настойчиво притягивая к себе. Их губы столкнулись в требовательном поцелуе ‒ поцелуе, где каждый отвоевывал право на доминирование.       Ризли накрыл его собой, вжимая в стол всем весом своего тела, чувствуя, как дракон охотно подаётся навстречу.       Его сводил с ума вкус Нёвиллета на языке ‒ что-то прохладное, как утренний морской бриз, но при этом обжигающее и дурманящее, как крепкий алкоголь. Его пальцы впились в бёдра, а зубы задели нижнюю губу, побуждая юдекса издать ласкающий слух стон.       Но этого было мало.       Ризли резко разорвал поцелуй, оставив Нёвиллета на мгновение дезориентированным. Его сильные руки обхватили дракона за талию, но вовсе не для объятия, нет.       В одно плавное движение, с лёгкостью, будто тот весил не больше пёрышка, герцог перевернул Нёвиллета и уложил животом на стол. Его ладонь легла между лопаток, настойчиво прижимая к столешнице. Губы коснулись раскалённого уха, шепча:       ‒ Надеюсь, хотя бы ты с ним делал всё это, а не он с тобой.       ‒ Что?.. ‒ Нёвиллет не успел договорить ‒ зубы Ризли впились в шею, вырывая сдавленный стон. Он чувствовал, как под тонкой кожей бешено пульсирует кровь.       Одним резким, совершенно неучитивым движением Ризли стянул с него брюки вместе с бельём, чудом не порвав дорогую ткань. Нёвиллет неуверенно высвободил ноги из сковывающей одежды, которая тяжело опустилась на пол.       Отстранившись, Ризли замер, очарованный открывшимся видом. Серебристый водопад волос рассыпался по тёмному дереву стола, отдельные пряди прилипли к покрытой испариной шее. Изящный изгиб спины, сильные мышцы, обычно скрытые одеждой. Узкая, почти хрупкая на фоне плеч талия с двумя очаровательными ямочками чуть выше копчика. Ягодицы ‒ округлые, упругие, манящие.       Ризли медленно провёл ладонью от шеи вниз, ощущая под пальцами горячую, покрытую мурашками кожу дракона, его каждый неровный вдох, мелкую дрожь, пробегающую по телу.       – Совершенство... ‒ сорвалось с его губ.       И сегодня всё это принадлежало только ему.       Он задержал ладонь на округлой поверхности бёдер, наслаждаясь нежностью кожи под его прикосновениями, а затем бесцеремонно оттянул одну ягодицу в сторону.       Его дыхание замерло в груди.       ‒ Знаешь, какие виды в Фонтейне самые прекрасные? ‒ соблазнительно лениво растягивая слова, произнёс он.       Нёвиллет повернул к нему лицо ‒ нахмуренное, раскрасневшееся, с тенью раздражения, смешанного со смущением в обычно холодных глазах.       ‒ Быстрее, ‒ прошипел он. Голос дрожал, выдавая нетерпение.       Ризли усмехнулся, наслаждаясь его прорвавшейся несдержанностью, его желанием, его потерей контроля. И в награду за всё это он скользнул большим пальцем по влажной коже, заставив Нёвиллета вздрогнуть. Подушечка прошлась по краю, побуждая мышцы рефлекторно сжаться.       Нёвиллет судорожно выдохнул и снова спрятал лицо в меховую отделку герцогского пальто под ним, его пальцы намертво вцепились в ткань. Ризли наслаждался этой картиной: могучий дракон, трепещущий от нетерпения и покорно раскинувшийся на его пальто, с серебристыми прядями, до сих пор подвязанными его лентой.       Его собственное тело ныло от напряжения, возбуждение пульсировало внизу живота ‒ болезненно, настойчиво требуя разрядки. Но он не спешил. Он никогда не спешил с Нёвиллетом. Секс между ними никогда не был просто телом к телу ‒ всегда за этим стояло что-то большее, чем банальное удовлетворение плотских потребностей. Чем страсть. Чем власть над другим.       Просто кончить ‒ было бы слишком заурядно. Недопустимо мало. А уж сегодня ‒ особенно.       Когда он вырвал эту победу зубами, практически пролил кровь ‒ и чужую, и свою. Когда заплатил за это всё собой. Когда знал: эта близость больше не повторится…       Сегодня всё между ними горело иначе ‒ не только острее и глубже, а скорее… прощально. И сегодня он хотел не просто обладать. Он хотел запомнить, прожить, впитать в себя каждый вдох, каждое дрожание, каждый взгляд своего возлюбленного дракона ‒ как последний.       Поэтому ему нужно не только покорное, охваченное трепетом тело ‒ ему нужен отклик. Уверенность, что хотят именно его ‒ не силу, не статус, не роль. Что он не вариант, он ‒ выбор. Со всем, что он собой представляет. Что его принимают таким не за что-то, не вопреки, а потому что это просто он. Что отдаются ему не по слабости, а по собственной воле ‒ без остатка, без страха, по-настоящему.       ‒ Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда, ‒ признался Ризли, сам удивляясь внезапности этих слов. Он говорил тихо, как будто слова были предназначены только для них двоих ‒ для этой тишины, нарушаемой только общим на двоих тяжёлым дыханием.       В ту же секунду Ризли уверенным, широким движением стопы раздвинул его ноги ‒ властно, не спрашивая на то разрешения. Его ладонь осталась сжимать упругую плоть ягодицы, в то время как другая потянулась к собственному ремню. Металл пряжки звякнул в напряжённой тишине.       ‒ Не подумай, я не с самого начала мечтал затащить тебя в постель. Скорее, наоборот… ‒ голос его стал глуше, слова застревали где-то в груди. ‒ Я боялся даже дотронуться до тебя. Как будто ты был чем-то… слишком правильным. Слишком чистым для меня.       Пальцы дрожали, когда Ризли расстёгивал застёжки ширинки, которые поддавались неохотно, но когда наконец сдались, он высвободил своё напряжённое до боли естество. Жар накрыл его волной, словно электрический разряд прошёл вдоль позвоночника. Он провёл большим пальцем по головке, собирая выступившее предсемя, и не смог сдержать стон, не то от удовольствия, не то от невыносимой чувствительности. Морщась, судорожно выдохнул сквозь сжатые зубы.       ‒ Ризли… Я… ‒ голос Нёвиллета дрогнул, а бёдра сами собой подались назад, будто тело, опередив разум, жаждало продолжения.       Герцог провёл горячим, напряжённым членом между округлых, гладких изгибов, с трудом сдерживая дрожь в собственном теле.       ‒ Терпение, ma mer, ‒ проговорил он почти нежно, если бы не хриплый оттенок желания. ‒ Я знаю, чего ты хочешь. И я дам тебе это.       Нёвиллет снова подался назад, его и без того неровное дыхание превратилось в прерывистые вздохи, а движения потеряли привычную отточенность. И Ризли, чуткий к малейшим переменам в этом теле, которое знал лучше собственного, ощутил это всем существом ‒ как трепещет перед ним всегда такой сдержанный дракон, как предательски отзывается на каждое прикосновение его вышколенное совершенное тело.              Он не двинулся внутрь, лишь прижался сильнее, ощущая, как его член скользит между напряжённых ягодиц ‒ то касаясь подготовленного входа, то скользя вдоль промежности. Каждое движение олицетворяло собой одновременно наслаждение и пытку – кожа горела, тело требовало большего, но он сдерживался, продлевая этот момент.       Нёвиллет издал тихий, сдавленный выдох, а Ризли улыбнулся краешком губ.       ‒ Ваша Честь, выглядите и звучите сногсшибательно, ‒ протянул он.       Внутри всё сжималось. Ризли хотел его. До боли. До потери разума. И всё же не позволял себе слишком многого ‒ рано. В его груди боролись две силы: одна ‒ та, что звала к разрушительной, освобождающей страсти, к хаосу, где есть только их тела и стоны; и вторая ‒ осторожная, подпитываемая злостью и обидой, потому что ему не хотелось стать просто пройденным эпизодом в его жизни. Даже если он знал, что уже стал.       Его пальцы впились в бедра Нёвиллета сильнее, когда он медленно, с почти болезненным наслаждением, провел головкой по самому краю – чувствуя, как мышцы подрагивают в ответ, как горячее дыхание дракона замирает. Он наклонился и прижался лбом к затылку Нёвиллета.       ‒ Я мечтал о тебе. Не только о твоём теле, ‒ прошептал Ризли, едва касаясь губами кожи на загривке и продолжая двигаться медленно и неторопливо, даже несмотря на то, что пульсирующее напряжение внизу живота всё сильнее стягивалось в тугой, невыносимо болезненный узел. ‒ О том, как ты отдашься мне сам. Осознанно.       Его собственные мускулы предательски дрожали – бёдра были напряжены до предела, живот подрагивал от каждого прерывистого вдоха. Головка члена, влажная и горячая, снова и снова скользила по разгорячённой коже, то едва касаясь входа, то намеренно задерживаясь, прижимаясь к нему с такой силой, что в ушах звенело. Но Ризли всё ещё тянул. Всё ещё проверял. Хотел услышать, как этот гордый, хладнокровный дракон попросит его, потому что не сможет иначе.       ‒ Так скажи, Нёвиллет, что за спектакль ты устроил на арене перед всей крепостью и половиной Фонтейна? Ты мог размазать меня по рингу лёгким взмахом руки. Зачем позволил почувствовать себя равным? Зачем... поддался?       Между ними повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь сбивчивым дыханием Нёвиллета и скрипом сапог Ризли. Безупречное тело под грубыми ладонями герцога мелко дрожало, пальцы судорожно сжимали мех герцогского пальто, но поза оставалась горделивой, чертовски красивой ‒ чарующе прогнутая спина, шея вытянута, будто даже сейчас, в момент полной уязвимости, он не мог позволить себе расслабиться.       ‒ Я… не поддавался... ‒ слова давались ему с трудом, будто вырывались силой. ‒ Бился по всем... правилам…       Ризли не видел его лица, но чувствовал всем телом, что происходит внутри него. Представлял, как пылают обычно спокойные, ледяные глаза, как румянец разгорается на скулах, как дрожат пересохшие губы, упрямо сжатые в беззвучной борьбе. И это противоречие между внешним самообладанием и внутренним смятением делало Нёвиллета невыносимо прекрасным.       Под ладонями Ризли напряглись мышцы спины ‒ не в попытке отстраниться, а как последний рубеж обороны, дрожащий от натиска желания. Пульс под тонкой кожей шеи бился часто, тревожно. Когда язык герцога скользнул по краю уха, с губ Нёвиллета сорвался долгожданный стон.       ‒ Правила? ‒ голос Ризли звучал как шелест бархата по обнажённой коже. Он замедлил дыхание, чувствуя, как тело под ним теряет остатки контроля. ‒ А сейчас… какие правила, Ваша Честь? Кто теперь их диктует?       Он чуть подался вперёд, головка члена уперлась во влажный вход, заставив обоих затаить дыхание. Ризли замер. Ни миллиметра дальше ‒ только ожидание. Только его нежное:       ‒ М-м?       Нёвиллет зажмурился. Последняя вспышка гордости, угасающая под жаждой близости. Его пальцы стиснули ткань пальто, плечи дрогнули, и наконец он прошептал на выдохе:       ‒ Ты...       Ризли застыл. Сердце гулко ухало в груди, будто отсчитывая мгновения перед казнью. Кровь стучала в висках, дыхание сбилось.       ‒ Повтори. Скажи это ещё раз.       Нёвиллет медленно приподнялся на локте, повернул голову. Их взгляды встретились. И в этот момент всё ‒ арена, титулы, законы, страхи ‒ исчезло.       Он не отвёл взгляда, и, когда заговорил, в его голосе прозвучало не прошение ‒ разрешение:       ‒ Возьми своего дракона, Ризли.       Каждое слово ‒ как приговор. И на этот раз ‒ оправдательный.       Не помня себя, Ризли шептал слова любви, и его горячий шёпот обжигал кожу Нёвиллета, пока он, сжимая бёдра в стальных объятиях, медленно, неумолимо входил в него. Каждый сантиметр продвижения заставлял их обоих дрожать ‒ Ризли от почти болезненного наслаждения, Нёвиллета ‒ от непривычного растяжения, смешанного с удовольствием.       Головка члена преодолела сопротивление, и Ризли замер на мгновение, наслаждаясь тем, как восхитительно туго Нёвиллет обхватывает его.       ‒ О, Нёв… ‒ его голос сорвался, когда он продвинулся ещё на дюйм, чувствуя, как мышцы дракона судорожно сжимаются вокруг него, сопротивляясь и в то же время принимая.       И в этот момент мир для Ризли сузился до одного ощущения ‒ жгучего, невыносимого, ослепительного. Внутри Нёвиллета было невероятно ‒ он так плотно обхватывал его, обволакивая живым теплом, пульсируя в такт их учащённым сердцебиениям. Каждый нерв в теле Ризли горел, каждый мускул напрягся до предела. Он чувствовал всё ‒ малейшее движение, каждый вздох Нёвиллета, каждый спазм.       ‒ Ризли… Риз-ли…. ‒ почти умоляюще повторял Нёвиллет, голос его дрожал, когда Ризли входил глубже, пока не заполнил его полностью.       И тогда Ризли не выдержал.       Он выпрямился, на секунду почти полностью вышел, затем тут же с силой вогнал себя обратно ‒ одним глубоким, резким толчком, выбив из Нёвиллета громкий несдержанный стон.       Ризли застонал сам, запрокидывая голову назад и чувствуя, как тело под ним выгибается, как горячая плоть сжимается вокруг него ещё сильнее ‒ сладко, тесно, как будто её обладатель жаждал быть взятым вот так ‒ дерзко и без церемоний. И сейчас герцог чувствовал свою победу ‒ не просто физическую, но и ту, что крылась в попёртой гордости Нёвиллета, в его сиплых стонах, в том, как он принимал его, хотел его, отдавался ему.       И Ризли не собирался останавливаться.       Он отпустил талию своего дракона только для того, чтобы скинуть мешающую рубашку, а затем снова впился пальцами в белоснежную кожу, вбиваясь в это прекрасное тело ‒ грубо, глубоко, безжалостно, ‒ выбивая из Нёвиллета всё новые стоны, наслаждаясь тем, как его обычно безупречный контроль прямо на глазах рассыпается в прах.       Пригвоздив Нёвиллета к столу одной рукой, он запустил пальцы второй в серебристый водопад волос, наматывая шелковистые пряди на кулак. Его взгляд скользнул по длинным рогам, охваченным голубым свечением, и он едва удержался, чтобы не схватиться за них. Ризли был отчаянным, но, увы, не бессмертным, чтобы дважды за день испытывать судьбу.       Стол под ними скрипел в протесте, когда Ризли возобновил движения ‒ каждый толчок выбивал из Нёвиллета прерывистые, сорванные стоны. Ризли чувствовал, как его собственное тело горит, как мускулы живота напрягаются практически до судорог, как капли пота стекают по спине.       Герцог двигался неумолимо, мышцы пылали, дыхание было рваным, низкие стоны рвались из груди, каждое соприкосновение кожи о кожу ‒ как печать. Он брал его, как в последний раз, будто этим мог запечатлеть себя в теле Нёвиллета, оставить в нём след, который не сотрётся ни временем, ни памятью.       Ризли натянул серебристые пряди сильнее, заставляя шею дракона выгнуться в изгибе, достойном античного изваяния. Его взгляд скользнул по лицу Нёвиллета: губы ‒ приоткрытые, пересохшие, жадно хватающие воздух; затуманенные возбуждением глаза под дрожащими ресницами.       Он наклонился ниже, касаясь заостренного уха губами, прошептал:       ‒ Трахал бы вас каждый день, месье…       И с этими словами вогнал себя в него ещё сильнее, выбивая громкий стон, который эхом разнёсся по комнате.       Нёвиллет больше не сдерживался. Не хотел? Не мог? Какая разница? Его пальцы едва ли не рвали ткань пальто, а голос сорвался, когда Ризли намеренно изменил угол проникновения и попал по точке внутри, которая заставила всё его тело затрепетать и почти закатить от наслаждения глаза.       От этого вида Ризли чуть не кончил прямо в тот же момент, как неопытный юнец.       ‒ Блядь… ‒ выдохнул он и ускорился уже на грани, уже почти теряя контроль, но всё ещё отдавая себе отчет.       Или уже нет?       Потому что в следующее же мгновение он вжал лицо Нёвиллета в меховой воротник своего пальто, и его ладонь со звонким хлопком обрушилась на ягодицу. Алый отпечаток расцвёл на фарфоровой коже, а в ответ раздался не стон ‒ всхлип, олицетворяющий всю смесь боли, стыда и наслаждения.       Но Ризли не церемонился. Второй шлепок заставил мышцы Нёвиллета рефлекторно сжаться вокруг раскалённого до боли члена, двигающегося с грубой, практически животной силой. Каждый толчок был стремительным ‒ он чувствовал, как обжигающее горячее нутро Нёвиллета судорожно сжимается вокруг него, пытаясь приспособиться к его размеру, к его темпу. Но Ризли не давал ему этой возможности ‒ он хотел, чтобы дракон остро чувствовал каждую вену, каждый дюйм.       А ещё… он хотел, чтобы тот смотрел на него, видел, кто делает с ним все это. Как там сказали сегодня? Приручил его?       Ризли внезапно отпустил его волосы и остановился. Его пальцы впились в бёдра Нёвиллета, удерживая их неподвижно, пока он медленно ‒ мучительно медленно для них обоих ‒ выходил из него.              Нёвиллет издал тяжкий вздох, когда Ризли выскользнул из него, но запротестовать не успел ‒ в следующее мгновение сильные руки перевернули его на спину и, подхватив под колени, рывком притянули к краю стола.       И вот он лежал перед Ризли ‒ прекрасный, разгорячённый. Лента ослабла, и светлые волосы рассыпались по столешнице. Лицо, обычно такое безупречно-холодное, теперь пылало ‒ щёки покрыл румянец, губы слегка приоткрыты ‒ пересохшие, покрасневшие. Глаза ‒ обычно строгие, пронзительные ‒ сейчас были затуманены, зрачки расширены.       Ризли на миг замер, рефлекторно сжимая его бёдра, и просто смотрел.       Капелька пота стекла по виску Нёвиллета, исчезая в серебре его волос. Грудь и живот вздымались в быстром неровном темпе, в такт дыханию. Его член, такой же идеальный, как и весь он, возбуждённый, лежал на животе, подрагивая при каждом движении. А между ног…       Ризли провёл большим пальцем по внутренней стороне бедра, ощущая, как мышцы под горячей кожей сокращаются от его прикосновения.       ‒ Ты прекрасен… ‒ голос герцога прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.       Нёвиллет попытался что-то сказать, но вместо слов с его губ сорвался лишь томный стон, когда Ризли наклонился и вкусил его ‒ широко провёл языком по всей длине его члена, наслаждаясь солоноватым вкусом кожи. Губы герцога обхватили его плотно, почти болезненно туго, язык скользнул снизу вверх ‒ медленно, с наслаждением очерчивая каждую выступающую вену, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует кровь.       Ризли закрыл глаза на секунду, погружаясь в ощущения ‒ как член подрагивает у него на языке, как бёдра Нёвиллета непроизвольно сжимаются под его ладонями, как низ собственного живота сладко тянет от новой волны возбуждения. Ему до безумия нравилось чувствовать его ‒ каждую клеточку, каждый нерв, который, казалось, вот-вот перегорит.       Ризли простонал с членом во рту, пуская вибрации по чужому возбуждению. Нёвиллет дёрнулся, его пальцы впились в волосы Ризли, но не отталкивали ‒ а притягивали глубже, в бессознательном требовании большего.       Ризли послушался. Он опустился ниже, принимая в рот всё больше, пока головка не уперлась в заднюю стенку горла. Нёвиллет выгнулся, его голос сорвался, но Ризли не останавливался. Одной рукой скользнул ниже, пальцы вновь нашли влажный растянутый вход и без предупреждения скользнули внутрь, одновременно с тем, как он начал двигать головой.       Нёвиллет всхлипнул. Его тело содрогнулось, бёдра подались навстречу, а пальцы стянули волосы Ризли до боли. Но тот только усмехнулся ‒ вернее, попытался усмехнуться, вместо этого его губы сжались ещё сильнее, а язык прижался к чувствительному узлу под головкой.       ‒ Я... не могу... Ризли, я сейчас…       Но предупреждение было лишним. Ризли чувствовал, как член пульсирует у него во рту, как мышцы вокруг его пальцев судорожно сокращаются, как всё тело Нёвиллета напрягается до предела…       И тогда он вдруг отпустил его.       Внезапно отстранился, оставив его на самом краю, вынув пальцы и наблюдая, как Нёвиллет буквально задыхается и смотрит на него, совершенно не понимая, почему ему не дают того, чего он так отчаянно желает.       ‒ Где твои манеры? Попроси как следует.       Герцог уже навис над ним, его собственный член, тяжёлый и болезненно возбуждённый, прижался к внутренней стороне бедра Нёвиллета.       ‒ Возьми меня, ‒ на выдохе произнёс Нёвиллет, уже даже не раздумывая.       ‒ Какой послушный, ‒ усмехнулся Ризли, устраиваясь между его ног. Он склонился к нему, поддел подбородок грубыми пальцами и нежно коснулся его губ, а затем прошептал: ‒ Смотри на меня.       И в следующее мгновение он вошёл в него снова ‒ одним мощным толчком, заставив Нёвиллета протяжно простонать в поцелуй от переполняющих его ощущений.       Но Нёвиллет не был бы Нёвиллетом, если бы так просто уступал кому-то. Его пальцы впились в плечи Ризли, оставляя красные полосы, он отвечал на поцелуй с таким же напором ‒ кусал его губы, словно пытаясь наказать за то, что его лишили кульминации. Боль пронзила Ризли, острая и сладкая, но вместо того, чтобы отстраниться, он лишь глубже погрузился в поцелуй, отвечая дракону той же монетой и подавляя любой протест.       – Ризли… Быстрее… – просипел Нёвиллет, и его бёдра сами подавались навстречу каждому движению, а пальцы лишь сильнее впивались в плечи Ризли.       Герцог скользнул рукой к зажатому между их телами члену Нёвиллета. Дракон покорно подался вперёд, позволяя ему всё. Его ноги обвились вокруг бедёр Ризли, пятки вжались в ягодицы, заставляя входить в него глубже, грубее.       Ризли издал низкий грудной звук, его движения стали ещё резче. Он чувствовал – Нёвиллет вот-вот сорвётся. И он сам вот-вот сорвётся.       И вот этот момент, когда всё тело Нёвиллета внезапно натянулось, его собственное ответило мгновенно ‒ внизу живота стянулся узел, в висках застучало, член пульсировал в предвкушении разрядки.       Он опёрся на локоть свободной руки сбоку от Нёвиллета, попытался выскользнуть, чтобы не кончить внутрь, но в этот момент стройные бёдра сомкнулись вокруг его талии с неожиданной силой.       Его имя ‒ единственное слово, сорвавшееся с пересохших губ дракона.       Последний толчок – глубокий, до самого основания – и их тела накрыло волной наслаждения.       Горячие стенки сжались вокруг него в серии спазмов. В ушах зазвенело, мир сузился до точки соприкосновения их тел. Мышцы пресса свело судорогой, а внизу живота вспыхнул жар, растекающийся по телу, как расплавленный металл. По спине пробежали мурашки, тело горело, словно в лихорадке. Где-то в глубине уже давно не функционирующего сознания промелькнуло: «Мой».       Чужое семя окропило пальцы, его собственное пульсирующе изливалось внутрь, заполняя дрожащее тело под ним.       А содрогающийся от оргазма Нёвиллет…       Его облик в тот момент – прекрасный, соблазнительный, неповторимый – будет выжжен в памяти Ризли ярче, чем любая победа. Этот образ, этот взгляд из-под длинных ресниц, прикованный к нему, к Ризли, потому что дракону приказали смотреть, будет преследовать его одинокими ночами. Момент, когда всесильное древнее существо потеряло контроль. С ним.       Нёвиллет лежал, раскинувшись на столе, его грудь быстро вздымалась, веки дрожали, наконец опустившись, губы припухли от поцелуев. Ризли не мог отвести взгляда ‒ такой обычно неприступный, собранный до мелочей, сейчас Нёвиллет был покорён. И в этой уязвимости он был поразительно прекрасен.       А затем он открыл глаза. Слабая дрожь прошла по телу, когда его рука потянулась к щеке герцога. Ризли перехватил её, прижал к губам, поцеловал внутреннюю сторону запястья, где пульс до сих пор бился быстро и тревожно. Потом склонился над ним и, не сдержавшись, поцеловал вновь. Нежно, трепетно, совсем иначе, чем прежде. Без грубости, без требовательности ‒ с любовью. И Нёвиллет отвечал ‒ медленно, глубоко, будто тоже не хотел, чтобы это заканчивалось.       Ризли отстранился неохотно, медленно вышел из него, стараясь быть бережным, и, не выпуская из рук, укутал его в своё пальто. Придерживая под бедра одной рукой, второй обвил за спину, прижимая к себе, и по памяти прошёл к дивану.       Ноги подкашивались, мышцы горели, но он нёс его, будто самое ценное сокровище, ‒ и благоговейно опустил на мягкое сиденье. Склонился снова, коснулся губ и в этот поцелуй вложил всё, что невозможно передать словами. И получил ответ. Прохладные ладони легли на его щёки ‒ трепетно, почти священно.       Столько нежности… Почему? Чем он её заслужил?       Ризли мягко убрал руки с лица, оставил последний поцелуй на губах и выпрямился.       Ни слова. Ни взгляда.       Он отвернулся, поправляя и застегивая брюки на ходу, направился к столу. Поднял чайник, плеснул в чашку остывшего чая, даже не проверив, есть ли там листья. Всё происходило как в дымке.       ‒ Ризли?.. ‒ голос позади прозвучал тихо, взволнованно. Нёвиллет уловил эту перемену в настроении своего любовника.       Тот сделал долгий глоток, позволяя горечи остывшего чая хоть как-то отрезвить его. Он не спешил с ответом ‒ собирал в кулак остатки мужества и решимости, если от них вообще что-то ещё оставалось.       ‒ Никогда бы не подумал, что осмелюсь сказать нечто подобное… ‒ его голос прозвучал глухо. ‒ Но… не приходите сюда больше, месье.       Тишина накрыла комнату, плотная, вязкая. Ризли слышал только гул собственных роящихся мыслей, стук крови в висках и звон чашки, когда он поставил её обратно на блюдце.       ‒ Никогда.