По дружбе

      В малом зале судебных заседаний оперного театра Эпиклез царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом бумаг, редкими перешёптываниями и звуком воды, текущей в каналах под мраморными плитами ‒ звуком, который не мог слышать никто, кроме Нёвиллета.       Верховный Судья Фонтейна восседал в своей ложе на возвышении ‒ безупречно одетый, как всегда, но с отрешённым взглядом. Даже голос его ‒ обычно ровный и глубокий ‒ звучал сегодня тише, как будто часть его самого всё ещё оставалась где-то далеко за пределами этих стен.       Разумеется, большинство присутствующих не замечали этой едва уловимой перемены в настроении суверена Фонтейна. Лишь сидящая рядом с протоколистом помощница судьи Фурина и судебная дуэлянтка Клоринда время от времени обменивались многозначительными, полными солидарности взглядами.       «Тоже слышишь душераздирающий вой, доносящийся из Меропид?» ‒ вопрошали глаза Клоринды.       «Бедный герцог, ‒ отвечали ей глаза Фурины, а уже через мгновение в них вспыхивал гнев: ‒ Сраная бюрократия! Я не для того денно и нощно разгребала расписание Нёвиллета, чтобы его дёрнули на заседание посреди их с герцогом медового месяца!»       Судебное дело, ради которого его вызвали столь срочно, действительно не терпело отлагательств: речь шла о нарушении системы охраны морских границ и сокрытии следов крупномасштабной контрабанды из Фонтейна в Ли Юэ кустарно изготовленных меков. К делу был причастен один из водных магистратов ‒ впервые за много лет подозрение в коррупции пало на столь высокопоставленного служителя закона. Чтобы избежать давления извне и пока следы ещё свежи, процесс должен был начаться незамедлительно ‒ только так можно было сохранить доверие к судебной системе и не допустить дипломатического кризиса.       И всё же... Всё же, несмотря на сдержанный голос, невозмутимую позу и привычную холодную выверенность каждого движения и каждой фразы, мысли Нёвиллета снова и снова возвращались к моменту их с Ризли прощания. К тому, как он сам стоял у парадного шлюза, собираясь покинуть Меропид. Как Ризли, облокотившись на перила, безмятежно улыбался ему. Ну, почти безмятежно.       Он не сказал ни слова упрёка. Не задал ни одного вопроса, не позволил себе ни одной жалобы. Только чуть дольше, чем нужно, задержал пальцы на его ладони ‒ тёплая, крепкая хватка, которую Нёвиллет почувствовал даже сквозь перчатку. Практически незаметный вдох, будто хотел что-то сказать, но передумал. И взгляд серо-голубых глаз. О, этот взгляд, в котором промелькнула печаль ‒ тонкая, как трещина на хрупком льду, сковывающем каналы с наступлением холодов, но такая живая, что Нёвиллет почувствовал, как что-то внутри него отозвалось уютным теплом.       Он уходил не просто на очередное заседание, как делал это почти пятьсот лет. С появлением Ризли в его жизни всё изменилось: теперь за его спиной оставались не только дела и обязательства, но чья-то любовь, чья-то вера, чья-то тишина, наполненная искренним, терпеливым ожиданием. И впервые за долгое-долгое время в сердце дракона не было ни одиночества, ни чувства отчуждённости среди смертных, ни изнуряющей усталости от веками несомого бремени. Только ровное, домашнее спокойствие. И глубокое желание вернуться к нему, и не важно, где в этот момент Ризли находился.       После того, как все маски были сняты, а все слова сказаны или, пусть и не произнесены вслух, но всё же поняты так, как должно, они собирались провести ближайшую неделю вместе. Посвятить её только друг другу ‒ без ролей герцога и его лорда, без тяжести должностей, не позволяющих сделать даже вдох по-настоящему свободно. Не как символы власти Фонтейна, не как фигуры в политической партии, а как просто дракон и его человек, нашедшие друг друга в мире, где ничто не даётся просто так.       Но именно сегодня ‒ в тот самый день, когда они наконец собрались выбраться из постели, подняться на поверхность, чтобы поужинать в «Дебор Отеле» и прогуляться по заснеженным улочкам и аллеям Кур-де-Фонтейна (или, как выразился Ризли: «сходить на свидание»), ‒ из дворца пришла срочная телеграмма с вызовом Верховного Судьи на внеочередное заседание, отложить которое не представлялось возможным ни по одному из пунктов.       Нёвиллет ясно помнил, как Ризли тихо проговорил своим низким обволакивающим голосом с приятной хрипотцой:       ‒ Делай что должен. Я подожду.        И как Нёвиллет кивнул в ответ, не произнеся больше ни слова, потому что, если бы сказал хоть что-то, то, возможно, и не ушёл бы вовсе.       А теперь он сидел в зале заседаний, окружённый чиновниками и протоколами, и безупречно вёл процесс: юстировал формулировки, распознавал ложь, разбирал суть ‒ всё по отточенному столетиями протоколу. Но сердце его было в крепости Меропид ‒ там, где сейчас Ризли, должно быть, занимался рутинными делами управляющего тюрьмы или тренировался на ринге, стараясь не думать о том, что их долгожданное свидание растворилось в пучине срочных государственных нужд. И всё, что Нёвиллет чувствовал, исполняя свой долг ‒ это тоску и тепло той самой натруженной ладони, что чуть дольше обычного держала его руку, когда они прощались в шлюзовом проходе. А ещё ‒ желание поскорее вернуться.       ‒ Подсудимый, повторите ‒ вы утверждаете, что не знали о происхождении автоматонов? ‒ голос Нёвиллета прозвучал ровно, как вода, текущая по отточенному руслу, и в зале снова повисла напряжённая тишина.       Контрабандист ‒ фонтейновец средних лет в дорогом, но помятом костюме, с каплями пота на висках ‒ нервно сглотнул и отвёл глаза. Его адвокат что-то прошептал ему на ухо, но Нёвиллет уже знал: у них заготовлена правдоподобная ложь.       Подсудимый шумно втянул в себя воздух, поднял глаза ‒ и наткнулся на спокойный, холодный взгляд Верховного Судьи.       ‒ Я… я не знал, ‒ произнёс он наконец. ‒ Мне сообщили, что меки прошли всю сертификацию. Я действовал на основании предоставленных документов…       ‒ Документов, подделанных в магистрате, с печатью, совпадающей с печатью водного управления округа Бельпеш? ‒ уточнил Нёвиллет, не повышая голоса.       Контрабандист запнулся. Его адвокат попытался вмешаться:       ‒ Ваша Честь, мой подзащитный не имел технической возможности проверить подлинность печатей ‒ это не входит в обязанности экспортёра…       ‒ Но входит в обязанности водного магистрата, чья подпись стоит рядом с печатью. ‒ Нёвиллет перевёл взгляд на присяжных. ‒ И если данный документ подписан с его ведома, то это не ошибка. Это сговор.       По залу пробежал ропот. Один из журналистов тут же заскрипел пером по бумаге, кто-то негромко кашлянул, но Нёвиллет, как всегда, оставался спокоен.       ‒ Подсудимый, вы утверждаете, что не знали, куда направлялись ваши поставки? ‒ уточнил он.       ‒ Мы… получали заявки через подрядчика. Фамилию я могу назвать. Он сотрудничал с покупателем напрямую.       ‒ И этим подрядчиком, как выяснилось, оказался не кто иной, как Сяо Минь из «Шёлкового пути» ‒ торгового объединения, чья лицензия отозвана шесть лет назад за нарушение кодекса о безопасности перевозок.       Подсудимый побледнел. Адвокат положил руку ему на плечо, шепча что-то быстрое и сбивчивое.       ‒ Суд делает пометку, ‒ раздался голос протоколиста.       Нёвиллет выдержал паузу и, не поднимаясь, слегка подался вперёд. Голос его понизился, от чего температура в зале, казалось, стала на несколько градусов ниже, хотя все знали, что элемент судьи ‒ отнюдь не крио.       ‒ Проблема, господа, не в том лишь, что кто-то нарушил закон. Проблема в том, что это произошло под покровом молчания, в кабинетах, что должны были этот закон охранять. Проблема в вас, магистр Ротье.       Все взгляды в зале устремились на мужчину в тёмной мантии, сидящего в первом ряду партера. Тот испуганно уставился на юдекса.       ‒ Но… Месье Нёвиллет… То есть, Ваша Честь… ‒ сбивчиво забормотал он.       ‒ Суд вызывает вас в качестве свидетеля и инициирует отдельное расследование, ‒ спокойно произнёс Нёвиллет. ‒ До конца слушаний вы отстраняетесь от должности.       В зале раздался коллективный вдох. Где-то на галёрке кто-то не удержался и тихо зааплодировал, но его тут же одёрнули соседи, бросив сердитые взгляды: ты не в театре, а на суде. Нёвиллет не обратил на это внимания; он откинулся на высокую спинку своего кресла, положил ладони на подлокотники и медленно перевёл взгляд к высоким витражным окнам.       За разноцветным стеклом, складывающимся в сюжеты о древней Ремурии, медленно падал снег. Белые хлопья кружились в ленивом танце, словно весь мир снаружи замедлил свое дыхание. Они ложились на причудливые карнизы, на золочёные кованые перила, исчезали в глубине каналов. Мягкая белизна укутывала Фонтейн в зыбкое, почти сонное спокойствие.       Нёвиллет смотрел на медленно падающий снег за окнами, и мысли его вновь унеслись в крепость Меропид ‒ в сегодняшнее утро, где царила тишина, не нарушаемая ничем, кроме мерного дыхания рядом. Он вспомнил полумрак комнаты, в которой пахло чистым постельным бельём, книгами, чаем и Ризли. Нёвиллет проснулся первым, но открыл глаза не сразу. Просто лежал, прислушиваясь к дыханию спящего рядом.       Герцог спал беспокойно: то прижимался ближе, то, наоборот, раскидывал руки и ноги, претендуя на каждый уголок кровати. И вот он снова оказался почти на Нёвиллете, зарывшись лицом в изгиб шеи, щекоча дыханием кожу. Его рука, тяжёлая и тёплая, снова обвивала талию, пальцы иногда двигались, будто проверяли присутствие Нёвиллета рядом даже сквозь сон.       Нёвиллет осторожно пошевелился и тут же услышал хриплое ворчание. Ризли сонно потянулся, обнял его крепче и пробормотал что-то нечленораздельное: что-то между «никуда не пущу» и «ещё пять минут» ‒ трудно было разобрать, но суть улавливалась довольно ясно. Он прижался губами к его плечу, задышал глубже, ведя носом по коже, тут же покрывшейся мурашками.       ‒ Уже утро, ‒ тихо сказал Нёвиллет.       В ответ он получил только едва ощутимый поцелуй в шею и ленивое поглаживание чуть ниже пупка. Ризли возмущенно промычал и в знак протеста против слов, против самого факта наступающего дня прижался теснее.       Нёвиллет не стал настаивать и остался рядом ‒ позволил себе редкую слабость не вставать, не говорить, не думать о долге, расслабиться в утренней тишине, под тяжестью руки на своей талии, дыша в такт с тем, кто, кажется, был готов держать его так вечно.       Позже, уже за чашкой чая, Ризли с предельной серьёзностью вдруг заявил:       ‒ Я обязан сводить тебя на свидание.       Нёвиллет, оторвав взгляд от свежего выпуска «Паровой Птицы», посмотрел на него.       ‒ Нет-нет, я не жалуюсь, ‒ поспешно добавил Ризли. ‒ Не вылезать с тобой из постели ‒ предел моих мечтаний. Но... ‒ он замялся, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику, ‒ полагаю, ты никогда не был на свидании?       Нёвиллет покачал головой.       ‒ Тем более, ‒ Ризли мягко улыбнулся ему из-за поднесённой к губам фарфоровой чашки. ‒ Считаю своим долгом это исправить. Да и кормить тебя одной едой из купонной столовой ‒ преступление. За такое мне бы стоило дать пару десятков лет заточения.             ‒ Хочешь сходить куда-то конкретно? ‒ осведомился Нёвиллет, откладывая газету в сторону и делая глоток чая.       ‒ Я не большой знаток заведений на поверхности, ‒ признался Ризли.       ‒ Тогда... «Дебор Отель»? Там отличное консоме́, ‒ Нёвиллет на миг задумался, вспоминая вкусовые предпочтения своего человека, ‒ и, кажется, у них славятся стейки.       Ризли двусмысленно усмехнулся, многозначительно приподняв бровь.       ‒ Знаешь, я тоже в каком-то смысле специалист по прожарке.       Нёвиллет на это лишь коротко вздохнул, сделав вид, что не уловил намёк.       ‒ Что? ‒ воскликнул Ризли, разводя руками. ‒ Я серьёзно! Я действительно умею готовить. У меня даже три кулинарные книги в библиотеке есть.       Нёвиллет поднял чашку, пряча за её краем лёгкую улыбку, что всё-таки тронула его губы.       ‒ Я не ставлю под сомнение твои кулинарные способности, ‒ спокойно заметил он, сделал глоток и бесшумно вернул чашку на блюдце. ‒ И, признаюсь, с удовольствием оценил бы твои навыки, ‒ он поднял на Ризли взгляд, ‒ особенно в области прожарки.       О, Нибелунг, если бы его древние драконьи предки могли сейчас услышать эти слова, они наверняка перевернулись бы в своих погребальных саркофагах!       Ризли ухмыльнулся шире, вытянул длинные ноги, вальяжно устроившись в кресле напротив. Он держал чашку по всем правилам этикета, но вид у него был абсолютно неблагопристойный. А затем он, понизив голос, произнёс:       ‒ Тогда, чтобы утолить ваше любопытство, после свидания мне стоит доказать это на практике.       Нёвиллет выдержал обдуманную паузу.       ‒ Полагаю, я буду обязан вынести честный и беспристрастный вердикт, ‒ наконец произнёс он.       Ризли негромко рассмеялся.       ‒ Только не слишком строгий, прошу. Учитывайте, месье, что ваш покорный слуга действует исключительно из лучших побуждений.       ‒ Очень сомнительное и ничем не подтверждённое заявление, ‒ сухо, но с тенью улыбки на губах отозвался Нёвиллет.       Он медленно поднял руку и небрежным движением, словно поправляя воротник, обнажил линию шеи. Белое кружево мягко скользнуло вниз, демонстрируя то, что скрывалось за ним.       Взгляд серо-голубых глаз герцога задержался ‒ сначала на его ключице, потом на россыпи следов на шее, и наконец снова вернулся к лицу Верховного Судьи.       ‒ Я искренне раскаиваюсь, ‒ вкрадчиво произнёс он.       ‒ Нет, ‒ спокойно возразил Нёвиллет.       ‒ Нет, ‒ повторил Ризли, и в его голосе звучала та соблазнительная дерзость, которой он никогда не мог скрыть перед тем, кого любил.       В этот момент за дверью раздался осторожный стук.       За время пребывания Нёвиллета в крепости Меропид подчинённые герцога научились передвигаться с предельной осторожностью. Когда судья задержался на один день ‒ никто не удивился, ведь все знали о крепкой дружбе между их герцогом и юдексом Фонтейна. Когда прошло два дня ‒ появились первые вопросы. К концу четвертого дня молчаливое понимание овладело всем персоналом крепости.       Но подчинённые Ризли не только боялись выносить это знание за стены Меропид ‒ они не смели даже в коридорах крепости перешептываться об этом.       Тогда Нёвиллет в полной мере осознал, какой безграничной властью и глубочайшим уважением пользовался Ризли среди своих людей. Однако он не знал главного: дело было не только в страхе перед гневом герцога.       Служащие давно гадали, кто станет их герцогиней. Одни представляли нежную красавицу, способную остановить войну кротким взглядом. Другие пророчили темпераментную женщину, которая при необходимости сможет заменить герцога в управлении тюрьмой. Но никто не мог даже вообразить, что спутником жизни его светлости станет сам Верховный Судья Фонтейна.       Впрочем, все безмолвно соглашались: их герцог знал толк в прекрасном. Он выбрал себе в пару самое совершенное создание во всем Тейвате. Да и войны это создание, вероятно, тоже могло останавливать взглядом, пусть и не совсем кротким. Что касается замены на посту ‒ здесь и говорить было нечего: весь персонал крепости теперь боялся даже дышать громче обычного, лишь бы не привлекать внимание гостящего в этих стенах самого воплощения правосудия.       Оставался только один насущный вопрос... Как к нему обращаться, когда их светлости узаконят отношения (зная благородную натуру своего господина, другого варианта они даже не рассматривали)? «Герцог-консорт меропидский»? «Его светлость второй»? А как указывать статус их управляющего в официальной корреспонденции и документах? «Герцог Меропидский, Управляющий Тюрьмы, Юдекс-консорт Фонтейна, Законный Супруг Его Суверенства, Верховного Судьи, Юдекса и Правителя Фонтейна»?       Похоже, молитвы, что они возносили за счастье своего господина, пора менять на молитвы, чтобы не запутаться в написании его нового официального титула.       Но в глубине души каждый слуга тайно мечтал однажды стать свидетелем того, как сам герцог в сердцах прилюдно назовёт Нёвиллета кем-то вроде «дорогой» ‒ из простого любопытства, чтобы увидеть, уцелеет ли при этом крепость или обратится в прах под тяжестью того самого судейского взгляда.       Будущий герцог-консорт меропидский медленно опустил руку, плавным движением поправив воротник рубашки, скрывая под тканью следы чужих прикосновений.       ‒ Войдите, ‒ спокойно произнёс он.       Ризли, сидящий напротив, только усмехнулся, не отводя от него взгляда. Его ничуть не смущало то, что Нёвиллет распоряжается здесь, словно у себя дома. Напротив ‒ лёгкая, небрежная улыбка искрилась щемящей нежностью, а во взгляде читалось не раздражение, а нескрываемое удовлетворение, свидетельствующее о том, что поведение его гостя было отнюдь не дерзостью, а вполне себе естественным порядком вещей.       Дверь открылась, и в их поле зрения появился бледный от волнения сотрудник канцелярии.              ‒ Месье... ‒ он почтительно склонил голову, протягивая конверт с пурпурной печатью Сумеречного двора. ‒ Срочная депе́ша для Верховного судьи.       Нёвиллет молча взял конверт. Сложив два и два – срочность и цвет сургуча – он уже знал: хорошего внутри не жди. И, судя по едва заметному проблеску печали в глазах Ризли, он тоже это знал.       ‒ Суд признаёт подсудимого виновным по статье четыре, пункт двенадцать Морского торгового устава и статье пятьдесят девять, пункт семь Уголовного кодекса Фонтейна за незаконный оборот несертифицированных товаров и подрыв экономической безопасности. Приговор: тринадцать лет заключения в Меропид с конфискацией имущества и передачей дела в Следственный комитет при Сумеречном дворе для дальнейшего расследования возможных связей с коррумпированными чиновниками, ‒ хладнокровно провозгласил Нёвиллет и опустил молоток.       Семь часов судебного разбирательства, и приговор оглашён. Осталось лишь спуститься в Меропид да прижаться к тёплому боку уже наверняка уснувшего Ризли ‒ единственное, чего сейчас по-настоящему хотел Нёвиллет.       Здание оперного театра за его спиной постепенно затихало, растворяясь в ночной тишине и бесконечном танце снежных хлопьев. Он стоял на смотровой площадке за Эпиклезом, где белизна снега смешивалась с чёрной гладью моря, холодным мрамором дорожек и угасающими огнями витражей.       Перед тем, как спуститься в Меропид, Нёвиллет позволил себе эту минуту, чтобы сбросить тяжесть дня, если такое вообще возможно. Ветер принёс с собой ту особую тишину, что зовёт к размышлениям. Снег ложился на перила, на рукава его мантии, на серебряные пряди волос, но таял, едва касаясь кожи. Как воспоминания, которые не забыть никогда.       Ризли.       Он вспоминал его таким, каким видел в последние дни ‒ находящегося в его стихии: истинный герцог крепости Меропид, управляющий тюрьмы, командир, стратег, живая сила. И в то же время ‒ человек: искренний, без масок, настоящий.       Каждое утро начиналось с чеканной, тяжёлой поступи по коридорам крепости, с грохота распахивающихся дверей, с низкого, уверенного голоса, отдающего приказы, разрешающего споры, пресекающего разногласия. Ризли управлял тюрьмой не просто эффективно ‒ он делал это с поразительной естественностью. Казалось, всё устройство этого государства в государстве ‒ с его строгой иерархией, жителями, бойцами и надзирателями ‒ было ничем иным, как продолжением его воли.       А вечером… Нёвиллет вспоминал, как садился на трибуны тренировочного зала с книгой в руках. Он действительно собирался читать, но взгляд то и дело соскальзывал со страниц и находил широкую, испещрённую шрамами спину Ризли. Тот тренировал своих бойцов ‒ жёстко, но справедливо. Командовал, показывал приёмы, сам бросал и падал, двигаясь сосредоточенно, филигранно, как всегда.       В какой-то момент, резко повернувшись, Ризли поймал его взгляд и, неожиданно для Нёвиллета, улыбнулся ‒ по-мальчишески дерзко, без тени напряжения. И Нёвиллет, судья, древний дракон с пятью веками за спиной, ощутил, как к щекам приливает предательский жар.       ‒ Месье Нёвиллет, сидите, конечно, читайте, ‒ крикнул герцог через весь зал, ‒ но если захотите, присоединяйтесь к нам! Буду рад показать пару приёмов.       Нёвиллет попытался усмотреть в его предложении скрытую двусмысленность, но, тщательно обдумав, понял: никакого подвоха там не было. Только искренность.       Что до бойцов ‒ ни один из них не усмехнулся, не позволил себе и грамма вольности. То ли они боялись своего герцога, то ли после их с юдексом поединка на турнире признали и его право быть здесь.       Разумеется, Нёвиллет не сдвинулся с места ровно до тех пор, пока зал не опустел. Когда они с Ризли остались наедине, он тихо захлопнул книгу, ни одной строчки из которой так и не запомнил, и неспешно сошёл с трибуны, направляясь к помосту, где Ризли в одиночестве отрабатывал удары на манекене.       ‒ Всё-таки решили воспользоваться правом на приватный урок панкратиона, месье? ‒ бросил тот через плечо, не отвлекаясь от своего занятия. ‒ Или пришли полюбоваться мною поближе?       ‒ Твои люди… ведут себя странно, ‒ произнёс Нёвиллет, останавливаясь на краю площадки.       ‒ Не сверлят тебя исподлобья полным враждебности взглядом? ‒ уточнил Ризли.       ‒ Это связано с тем, что мы… ‒ начал было Нёвиллет.       ‒ Это связано с тем, ‒ перебил его Ризли, ‒ что несколько дней назад на турнире родилась новая легенда. Говорят, ты увёл у меня нескольких фанатов. Теперь твои портреты из газет украшают их уголки в бараках.       Нёвиллет посмотрел на него с лёгким недоверием.       ‒ И ты намерен просто так это оставить?       Ризли наконец обернулся. Его глаза искрились, а в улыбке мелькнула хитринка.       ‒ Разумеется, я велел всё снять, ‒ сообщил герцог, делая шаг ближе. ‒ Чтобы прямо у меня под носом… ‒ и ещё ближе, голос его стал мягче, интимнее, ‒ кто-то, кроме меня, смел рукоблудничать, вожделея твой светлый лик?..       Он приблизился вплотную, заставив Нёвиллета невольно отступить на полшага назад, до упора в холодное ограждение арены. Запах разгорячённого тела ударил по чуткому драконьему обонянию, пробуждая отголоски инстинктов где-то в глубине.       Ризли протянул руку, будто бы небрежно, двигался медленно, неторопливо. Дракон почувствовал жар чужой кожи, но пальцы не коснулись скулы Нёвиллета, а скользнули к виску. Осторожным движением он убрал выбившуюся прядь за ухо.       ‒ Этого я допустить не могу, месье Нёвиллет, ‒ прошептал герцог, и его тёплое дыхание обожгло шею.       ‒ А я подумал, что ты боишься конкуренции, ‒ сдержанно отозвался Нёвиллет.       ‒ Мне незачем с тобой конкурировать, mon trésor.       Не сводя с него взгляда, Ризли медленно наклонился и коснулся губами уголка глаза ‒ лёгкий, почти невесомый поцелуй.       Но ответить Нёвиллет не успел. Ризли спешно отстранился, будто ничего и не было, перехватил его за запястье и, не дожидаясь возражений, потянул за собой.       ‒ Всё, теперь ты тоже грязный, ‒ хитро ухмыльнулся он. ‒ Пойдём драться.       И они действительно дрались.       Тело запомнило каждое мгновение: как Нёвиллет падал на маты, как они сходились в схватке, как в голосе Ризли звучало одобрение, когда его подопечному удавалось взять верх. А потом… На пике адреналина, когда всё внутри пульсировало, сердце стучало в висках, а пальцы впивались в стальные мышцы противника ‒ совершенно неожиданно для самих себя, они слились в поцелуе, таком яростном и жадном, что казалось, многовековые стены Меропид задрожали.       Как они добрались до герцогских покоев ‒ Нёвиллет толком не помнил. В памяти остались лишь обрывки воспоминаний: спутанное дыхание, цепкие пальцы, впивающиеся в кожу, горячие губы, то теряющие, то вновь находящие друг друга в темноте коридоров. Но то, что случилось в кабинете управляющего, Нёвиллет помнил с предельной чёткостью.       Стоило тяжёлым дверям закрыться за их спинами, Ризли опустился перед ним на колени с такой естественностью, словно это было единственным возможным завершением их схватки. Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшиеся в кулаки, теперь дрожали, расстёгивая пояс брюк юдекса. Взгляд, всегда такой насмешливый, стал тяжёлым, благоговейным и вожделеющим одновременно, когда он приник губами к проступающему бугорку под тонкой тканью брюк юдекса.       ‒ Даже в бою ты выглядишь как божество, ‒ прошептал он, и горячее дыхание прожгло ткань, заставив Нёвиллета резко вдохнуть.       А потом ‒ влажность и теплота чужого рта, умелый язык, губы, плотно обхватывающие напряжённую плоть. Ризли служил ему с таким рвением, точно всё происходящее действительно являлось священнодействием ‒ любое движение, каждый сдерживаемый стон и этот дерзкий взгляд снизу вверх сквозь ресницы. Нёвиллет вцепился пальцами в его волосы, не зная, то ли отталкивать, то ли притягивать ближе, чувствуя, как стыд и наслаждение сплетаются в тугой узел под ложечкой.       Воспоминание об этом до сих пор заставляло кровь приливать к щекам. И сам акт, и то благоговение, с которым Ризли его совершал. Как будто принять в себя сущность Нёвиллета было не просто физическим соитием, а высочайшей привилегией. Как будто каждый след его семени на губах ‒ драгоценный дар, заслуживающий благодарности.       Милостивые предки, они ведь и правда занимались этим ежедневно. Ризли, восприняв всерьёз сведения о продолжительности драконьих брачных ритуалов при установлении связи, выполнял свои обязанности с почти фанатичным рвением. А поутру лишь недоумевал, откуда в нём бралось столько выносливости.       Нёвиллет же молча пил чай, так и не решившись завести разговор, который давно вертелся у него на языке. Боялся разрушить хрупкую идиллию между ними. Да и энергичный, счастливый Ризли не мог не радовать глаз.       Не вправе откреститься от ежедневной рутины, он носился по крепости, время от времени врываясь в кабинет, где Нёвиллет занимался своими рабочими делами. Мог не сказать ни слова, просто подойти, прижаться лбом к его плечу или зарыться лицом в изгиб шеи, задержаться на секунду ‒ и исчезнуть. Или украсть поцелуй ‒ внезапный, жаркий, короткий ‒ и снова умчаться по своим делам.       ‒ Просто зарядка, ‒ пояснил Ризли, влетая в кабинет в третий раз за утро. Поцеловал своего дракона в лоб ‒ и был таков.       Снег ложился беззвучной вуалью ‒ на камень, на волосы, на ресницы. Нёвиллет стоял, не двигаясь, словно сам стал частью этого пейзажа ‒ живым, но застывшим, как статуя, как элемент фонтана, как что-то, существующее вне времени. Он вдыхал холодный воздух и чувствовал, как тот проникает глубоко в грудную клетку, смешиваясь с чем-то нежным, щемящим ‒ с тем, чему не находилось имени.       И тут ‒ лёгкий, едва уловимый шорох за спиной. Не шаг, не голос, не ветер.       Нёвиллет обернулся ‒ и драконье сердце сбилось с ритма.       Перед ним стоял Ризли.       Серо-голубые глаза, тёплая улыбка, непослушные тёмные волосы, припорошённые снегом. Высокий, статный, как всегда. В своём неизменном пальто с отороченным мехом воротником. Щёки порозовели от холода, а в глазах ‒ всё тот же яркий, живой огонь. И ещё что-то невысказанное. Нежность? Настоящая, не поэтическая.       ‒ Что ты здесь делаешь? ‒ спросил Нёвиллет тише обычного, едва ли не шёпотом, чтобы не спугнуть хрупкость этого мгновения.       Ризли приблизился медленно, уверенно, с лёгкой полуулыбкой на губах, как если бы вот-вот собирался сказать что-то дерзкое. И, конечно, сказал:       ‒ Вышел полюбоваться снегом… ‒ голос его был низким, хрипловатым, таким родным слуху.       Он сделал ещё шаг.       ‒ А может, тобой.       И ещё.       ‒ А может, поцеловать тебя.       И вот он уже совсем рядом.       ‒ Если ты не против.       Нёвиллет почувствовал, как тёплая рука легла на его талию, легко, но так, что, даже несмотря на то, что их могли увидеть, сопротивление было бы немыслимым. И дракон отозвался всем телом ‒ позволил себе повернуться в его руках. Ризли склонился ниже, их лбы соприкоснулись.       Тишина. Снег. Их дыхание.       ‒ Не против, ‒ прошептал Нёвиллет в его губы.       Поцелуй был мягким, глубоким, медленным. Не жадным порывом, а признанием ‒ тихим, но несокрушимым. Словно их души тянулись друг к другу сквозь время, продолжая разговор, начатый задолго до этого мгновения. Нёвиллет закрыл глаза, позволяя себе полностью утонуть в этом живом тепле, в близости, в доверии. Он ощущал, как каждый выдох Ризли отзывается в его груди, как каждый нежный нажим губ становится откликом на его собственное сердце. И в этом безмолвном диалоге он в который раз осознал: здесь, в этих руках, он дома.       Ризли, мягко отстранившись, всё ещё удерживал его в своих тёплых объятиях.       ‒ Как прошло заседание? ‒ спросил он.       ‒ Ценой нашего вечера Фонтейн был спасен от политического скандала, ‒ ответил Нёвиллет, сам не до конца понимая, какую именно эмоцию вложил в эти слова.       Ризли тепло ему улыбнулся.       ‒ У нас будет много свиданий. Не переживай из-за одного пропущенного.       ‒ Всё равно жаль, ‒ чуть тише сказал Нёвиллет.       ‒ Тебя немного обрадует, если я скажу, что предполагал такой исход и решил расчехлить свои кулинарные навыки? ‒ спросил Ризли. И заметив, как Нёвиллет вскинул брови, с улыбкой добавил: ‒ А ещё открыл бутылку монштадского вина.       Снежинки кружились в воздухе, оседая на его плечах ‒ на тёмном мехе воротника, на взъерошенных прядях волос, на длинных ресницах. Ризли был безмерно, неописуемо красив. Такой живой, сияющий, невероятно прекрасный, что Нёвиллет на мгновение забыл, как дышать.       ‒ Видел бы ты лицо поваров, когда я нагрянул на кухню не с инспекцией, а с корзиной продуктов, ‒ продолжал Ризли, а Нёвиллет завороженно на него смотрел. ‒ Старший повар чуть не уронил поднос, а су-шеф так и застыл с ножом в руке, будто я объявил, что собираюсь прямо при них лично зарезать ужин.       Нёвиллет не мог оторвать от него взгляда. Снег таял в тёмных прядях, сверкая, как крошечные звёзды, а его глаза ‒ яркие, живые ‒ искрились весельем. Он говорил с такой увлечённостью, словно рассказывал не о бытовой мелочи, а о важнейшем событии века.       ‒ И что же ты приготовил?       ‒ Ах, Ваша Честь, ‒ Ризли широко улыбнулся. ‒ Сегодня вам предстоит оценить консомé авторства вашего покорного слуги. Если же мои кулинарные изыски не вызовут у вас слёз умиления, я немедленно побрею голову и удалюсь в ближайший монастырь.       Он притянул Нёвиллета ещё ближе, и губы герцога почти коснулись его уха.       ‒ Хотя... ‒ его голос внезапно стал возбуждающе низким, ‒ я знаю кое-что, что гарантированно заставит тебя прослезиться. Но это... на десерт.       Нёвиллет почувствовал, как по его щекам разливается жар, а сердце бешено застучало, будто принадлежало не закалённому годами судебных баталий верховному судье, а юному дракону, впервые познающему, каково это ‒ желать. Впрочем, по драконьим меркам он был далеко не стар, да и желание действительно познавал впервые.       Нёвиллет едва заметно вздрогнул ‒ то ли от ночного холода, то ли от внезапно нахлынувших воспоминаний об их близости. И Ризли не мог этого не заметить.       ‒ Замёрз? ‒ спросил он с ноткой тревоги в голосе.       Нёвиллет замер на мгновение. Вопрос казался абсурдным... Он ‒ существо, рождённое стихией, не ведавшее, что значит холод. Он никогда не мёрз. Никогда.       Его взгляд скользнул по лицу герцога, затем опустился... и вдруг Нёвиллет сам потянулся вперёд и, коснувшись его губ своими, прошептал:       ‒ Кажется, да.       Ризли мгновенно сбросил с плеч пальто ‒ быстро, как будто только этого и ждал. Его широкие движения были по-мужски уверенными, исполненными той особой заботы, что не терпит возражений. Нёвиллет уже открыл было рот для протеста, но заметил: под пальто у Ризли были не привычные рубашка и жилет, а наглухо застёгнутая форменная куртка, на руках ‒ тёплые перчатки. Всё говорило о том, что он вышел из крепости, зная, что захочет кому-то отдать свою верхнюю одежду.       ‒ Ты говорил, что никогда не мёрзнешь, ‒ усмехнулся он, накидывая пальто на плечи Нёвиллета. Оно было ему велико и пахло Ризли ‒ смесью пряного, кожи, дерева и чего-то тёплого. Аромат, в котором хотелось раствориться.       ‒ Раньше я не знал, что мне бывает холодно. До тебя.       Ризли задержал взгляд, осмысливая эти слова, а затем обнял его за плечи ‒ ненавязчиво, просто чтобы быть ближе. И поцеловал в висок ‒ долгим, тёплым поцелуем, как будто хотел передать через него всё, что сейчас чувствует.              ‒ Тогда пойдём домой, ‒ тихо сказал он. ‒ Согреемся у камина.

***

      Кабинет управляющего тюрьмы утопал в мягком полумраке. Треск дров в камине да негромкое звучание старенького граммофона были единственными звуками, наполнявшими комнату; всё остальное растворилось в уютной тишине. Пламя отбрасывало золотистые отблески на стены, на мебель, на лицо Ризли, обнажённого по пояс и расслабленно устроившегося на диване. В одной руке он держал раскрытую книгу, в другой ‒ почти нетронутый бокал с насыщенно-красным вином. Он читал, но взгляд его то и дело ускользал к фигуре на ковре.       Нёвиллет устроился у его ног ‒ с прямой спиной, как всегда, но теперь в этой выправке не было и намёка на напряжение ‒ лишь естественная грация. Его длинные волосы мягко спадали на плечи, поблёскивая в свете камина. В тонких пальцах он держал бокал с вином, почти не притрагиваясь к нему, ‒ смотрел в огонь и думал.       Мысли текли неупорядоченно: от судебной практики к вопросам политики Фонтейна, от состояния законов ‒ к судьбам жителей, от обязанностей... к Ризли. К ним. Особенно ‒ к тому, о чём Нёвиллет так и не решился рассказать: из стыда за собственный эгоизм, из страха всё разрушить.       Нёвиллет вздохнул ‒ медленно, почти неслышно, чтобы не отвлекать Ризли от чтения. Чувствовал его тепло рядом, и именно это тепло делало молчание почти невыносимым. Он, существо иное по самой своей сути, изменил человеческую природу Ризли. Незаметно и осторожно, но непростительно глубоко. Он не дал ему бессмертия, лишь замедлил старение, укрепил жизненные процессы настолько, насколько позволяли его элементальные силы. И теперь, если не произойдёт ничего из ряда вон выходящего и если они продолжат подкреплять свою связь, их жизненные сроки сравняются.       Нёвиллету хотелось, чтобы Ризли жил дольше, чем ему полагалось природой. Хотелось так мучительно, так безоглядно, что однажды он переступил через всё, во что верил. Он поступил как трус, как легкомысленный эгоист ‒ не спросив у самого Ризли, нужна ли ему эта вечность, не объяснив, чем это может для него обернуться. Он прикоснулся к самой сути его жизни ‒ непростительно грубо ‒ и переплёл её с собственной. Не задумался о том, что, может быть, Ризли сам выбрал бы прожить свою человеческую жизнь до конца ‒ со всей её быстротечностью, её пронзительной ценностью каждой минуты. Не объяснил ему, что долгая жизнь ‒ это не только дар, но и тяжёлое бремя. Что каждый прожитый год способен отдалить его от мира, к которому он принадлежал. Что однажды друзья начнут стареть и уходить, а он будет оставаться прежним. Что вечность, дарованная по любви, может обернуться одиночеством.       И теперь Нёвиллету почти физически становилось дурно от осознания содеянного. Но мысль о мире без Ризли была для него невыносимее любой вины. Возможно, он обрёк его на участь, о последствиях которой сам до конца не знал. Возможно, когда Ризли поймёт, ‒ а он обязательно поймёт, ‒ в его льдистых глазах отразится уже не любовь, а укор.       И всё равно, если бы Нёвиллет снова встал перед выбором… Он бы не отступился, пусть и с этим нестерпимым грузом на сердце.       В бокале плескались отблески пламени камина, Ризли был рядом, и Нёвиллет вдруг с горечью осознал: сейчас не время. Не теперь, когда между ними наконец наступил хрупкий покой. Нёвиллет сделал долгий глоток, позволяя вину обжечь горло, и с тяжестью, достойной приговора, принял решение: правде быть, но не сегодня.       Однажды… Однажды Ризли сам всё поймёт. Когда пройдут годы, а его лицо в отражении будет таким же юным. Когда кожа останется нетронутой временем, а взгляд ‒ всё таким же ясным. Тогда, возможно, у камина, или в постели, в какой-нибудь очередной снежный вечер дракон сядет напротив своего человека, возьмёт его руку в свою и обо всём расскажет.       А пока ‒ он просто сидит у ног того, кого выбрал сам и кто выбрал его. Чувствует, как ладонь Ризли медленно опускается на его макушку, как пальцы едва касаются затылка, ласково гладят по волосам. И ему просто по-человечески хорошо. Без слов, без оправданий.       Он положил голову на колено Ризли и закрыл глаза, почти задремал под тёплой рукой, которая то и дело мягко перебирала пряди его волос, медленно, с любовью. Где-то наверху над ним Ризли периодически шевелился, чтобы перевернуть страницу или сделать глоток терпкого вина.       ‒ «И в те дни, когда северное небо было багровым от пламени, ‒ вдруг услышал Нёвиллет его низкий голос, ‒ а земля дрожала от шагов вторженцев, элементальный дракон поднялся в небо, чтобы защитить свои владения. Он сражался, пока его крылья не окрасились кровью, пока кости не начали трещать от ударов. Но даже поверженный, он не пал, ибо рядом с ним стоял тот, кто не обладал ни магией, ни силой, лишь верностью. Его жрец. Он оберегал тело своего божества от врагов и смерти, пока небо снова не стало чистым. И за это дракон благословил его ‒ связал их судьбы так, что они более не знали разлуки, даже в веках».       Ризли умолк, дожидаясь, пока слова лягут в тишину. Затем негромко хмыкнул.       ‒ Если бы я верил в реинкарнации, ‒ произнес он, всё так же мягко перебирая волосы Нёвиллета, ‒ я бы решил, что это про нас с тобой.       Нёвиллет приоткрыл глаза и поднял голову. Свет от камина играл на потолке, на книжных полках, на лице Ризли. На миг он ощутил нечто странное ‒ будто этот миф слишком близко лёг к сердцу. Впрочем, кто знает, кем они могли приходиться друг другу в прошлых жизнях?       ‒ И кто из нас был драконом? ‒ спросил Нёвиллет.       Ризли наклонился ближе и нежно коснулся его виска губами.       ‒ Не знаю, ‒ улыбнулся он. ‒ У тебя, конечно, есть все соответствующие задатки быть благородным древним существом... Ну а я ‒ то ещё грязное животное.       Он усмехнулся, и Нёвиллет тоже. Этот смех ‒ тихий, лёгкий, рождённый не словами, а тем, что теплилось между ними, ‒ согревал сильнее любого огня.       Нёвиллет, не удержавшись, потёрся макушкой о его ладонь, как кошка.       ‒ Из тебя получился бы отличный дракон.       ‒ Большой?       ‒ Огромный. Размером с Мон Эсус.       ‒ Сильный?       ‒ Безусловно.       ‒ Сексуальный? ‒ усмехнулся Ризли, склонив голову набок.       ‒ А разве может быть иначе? ‒ Нёвиллет поднял на него взгляд, в котором была вся нежность мира.       И Ризли, отложив книгу на столик, с чрезвычайно довольным видом сполз на ковёр и устроился рядом. Нёвиллет сразу подался ближе, словно был создан для того, чтобы вписаться в его объятия ‒ в изгибы тела, в тепло рук, в неспешный ритм дыхания, едва касающегося его макушки. Он медленно потягивал вино ‒ терпкое, пряное, с оттенком специй и лесных ягод. Сделав глоток, протягивал бокал Ризли; тот принимал его и смотрел на своего дракона с таким тихим, глубоким удовольствием, словно сладким было не вино, а сам момент.       В комнате звучала приглушённая музыка: старенький граммофон шептал мелодию с лёгкой хрипотцой, будто добирался до них сквозь время. Пламя камина мерцало, отбрасывая живые тени на их лица, на стены, на невыраженные вслух мысли. Но это молчание не было пустым ‒ наоборот, оно было наполнено доверием и особым покоем, который возникает лишь между теми, кто нашёл друг в друге дом.       И вдруг Ризли наклонился ближе. Совсем близко. Его губы почти касались уха Нёвиллета, когда он прошептал ему имя ‒ такое простое, типичное для этих краев. Лет двадцать пять назад так называли чуть ли не каждого третьего мальчишку в Кур-де-Фонтейне.       Нёвиллет замер. Сердце его затрепетало. Он медленно повернул лицо к Ризли. Тот улыбался ‒ не дерзко, не насмешливо, а по-настоящему, открыто, точно снял с себя броню.       Нёвиллет смотрел в эти глаза и чувствовал, как где-то глубоко в груди тёплый, весенний ручей пробивается сквозь вековой морозный наст. Он потянулся к его губам, коснулся их ‒ сначала осторожно, потом сильнее, чувственнее. Губы Нёвиллета скользнули по щеке, к уху, где он очень тихо прошептал ещё одно имя, которое не произносил вслух уже много-много лет. А затем отстранился, чтобы заглянуть в серо-голубые глаза своего человека.       На лице Ризли промелькнуло едва ли не детское изумление, словно он и не надеялся когда-нибудь это услышать.       Нёвиллет улыбнулся ему.       ‒ Но мне нравится, когда ты зовёшь меня Нёви, ‒ добавил он мягко.       Ризли шумно выдохнул и молча забрал бокал из его руки. Поставил его в сторону ‒ туда, где уже всё было неважно. Его пальцы задержались на запястье Нёвиллета ‒ тепло к теплу, кожа к коже ‒ а потом медленно, с благоговейной нежностью он наклонился и поцеловал его неспешно, бережно. Нёвиллет ответил ему сразу, чувствуя, как мир вокруг растворяется ‒ стены, крепость, даже музыка, оставляя только этот момент. Он притянулся ближе, вложив в поцелуй всё ‒ и благодарность, и вожделение, и преданность, и бескрайнее, странное, пугающе прекрасное чувство, что давно теплилось в груди.       Его пальцы скользнули по обнажённой груди Ризли, потом выше ‒ к шее, в волосы, ‒ чтобы удержать, чтобы быть ближе. И всё это время он чувствовал, что тонет. Не в огне желания, не в страсти, и даже не в собственных чувствах. А в нём ‒ в Ризли.       Их поцелуй продолжался ‒ неспешный, долгий, словно они нагоняли всё несказанное за дни, за месяцы, годы, века. Нёвиллет уже привычно устроился на коленях у Ризли, пижамная рубашка сползла с плеча, открывая острую ключицу. Рубашка эта принадлежала герцогу, а потому была велика ему, но было в этом что-то особенное ‒ носить его одежду.       Ризли провёл ладонями по его спине, пальцы скользнули под ткань, прошлись вверх-вниз, затем опустились ниже ‒ под пояс штанов. Его прикосновения были неторопливы ‒ он не брал, он изучал и наслаждался.       Нёвиллет выгнулся навстречу, как стихия, что всегда была свободна, но сейчас отдавала себя, сама, по доброй воле. Провел пальцами по обнажённым плечам Ризли, почувствовал под подушечками крепкие мускулы, горячую кожу. Плавно скользнул к шее, в волосы, зарылся в них, дышал его запахом ‒ не парфюмом, не мылом, а чем-то особенным, неповторимым и едва ли не таким же древним, как сам Нёвиллет.       Где-то между телами на секунду пробежал ток ‒ от прикосновения, от напряжения, от предвкушения. Но они оставались нежны, медлительны, ведь в их касаниях ‒ вся вечность, и спешить им некуда.       ‒ Ты же понимаешь, ‒ прошептал Ризли в поцелуй, ‒ что однажды я попрошу твоей руки?       ‒ И однажды… ‒ так же тихо ответил Нёвиллет, ‒ я соглашусь.       Он почти физически ощутил, как под ним Ризли затаил дыхание, а потом тихо, по-настоящему счастливо, выдохнул ‒ едва ли не заскулил от чувств. Сильные ладони крепче обхватили его, словно желая удержать в этом моменте. Нёвиллет подался вперёд, теснее прижимаясь к широкой груди герцога, к источнику тепла, надёжности и нарастающего желания.       Поцелуй постепенно перерос в тяжёлое дыхание, в практически невесомые касания губ, в ритмичные движения и шорох ткани о ткань. И Нёвиллет сам не до конца осознал, в какой момент начал инстинктивно тереться о него, ища большей близости. Его возбуждение явственно проступало сквозь тонкую ткань пижамы, оставляя на ней влажный след.       И это не могло укрыться от внимания Ризли.       ‒ Любовь моя, ‒ шепнул он, кладя горячую ладонь на щеку Нёвиллета, ‒ могу ли я проверить одну свою теорию касательно твоих предпочтений?       Нёвиллет вскинул на него молчаливый вопрошающий взгляд.       ‒ Ничего из того, что бы тебе не понравилось, ‒ пояснил Ризли. ‒ Просто эта догадка не дает мне покоя.       Какое-то время взвешивая все за и против, Нёвиллет кивнул.       ‒ Иди-ка сюда, ‒ придерживая под бёдра, Ризли поманил его вверх.       Он едва успел осознать происходящее, как Ризли ловким движением приподнял подол его пижамной рубашки и поднёс к губам, безмолвно намекая ‒ закуси. Нёвиллет подчинился и зажал тонкую ткань зубами, ощущая на языке привкус хлопка, пока Ризли освобождал его от пижамных штанов.       Когда они были отброшены в сторону, Ризли подался ближе и сначала лишь прикоснулся губами к выступающей тазовой косточке, даря горячее, влажное прикосновение, от которого по спине Нёвиллета пробежала дрожь. Его пальцы непроизвольно впились в герцогские плечи, а взгляд был прикован к тому, как Ризли целовал низ живота, всё ниже, всё ближе.       ‒ Не терпится? ‒ прошептал Ризли, бросая быстрый взгляд вверх сквозь ресницы.       А затем ‒ первое касание языка: осторожное, проверяющее реакцию.       Нёвиллет резко вдохнул, его тело напряглось, но Ризли не дал ему опомниться ‒ его губы сомкнулись вокруг него увереннее, а язык скользнул вокруг, выискивая самое чувствительное.       Нёвиллет не закрывал глаз ‒ его взгляд был прикован к тому, как собственная возбужденная плоть исчезает между губами Ризли, как влага блестит на его коже, смешиваясь со слюной. Как горячо, как безоговорочно его принимают. Ризли двигался медленно, но методично ‒ то брал глубже, заставляя Нёвиллета содрогаться всем телом, то почти отпускал, оставляя его на самой грани, то вновь принимал, но быстрее, требовательнее, словно проверяя границы драконьей выдержки.       Сильные руки крепко держали бёдра Нёвиллета, пальцы впивались в кожу, оставляя лёгкие следы ‒ никуда не деться, никуда не скрыться. Нёвиллет чувствовал, как волна удовольствия нарастает, как живот сжимается в предвкушении, как всё тело ведёт к неизбежной разрядке...              Но почти на самом краю Ризли вдруг отпрянул ‒ член выскользнул из его рта с влажным звуком, оставив за собой пульсацию и отголоски тепла. Нёвиллет дёрнулся, не в силах сдержать этот судорожный отклик ‒ всё его тело вспыхнуло от протестующей жажды, от отчаянного, почти болезненного желания, которому не дали завершения.       ‒ Это была только прелюдия, месье, ‒ лукаво улыбнулся Ризли, его влажные губы скользнули по подрагивающему животу Нёвиллета, язык обвёл пупок.       А затем он резким движением притянул его к себе ‒ так, что напряжённая эрекция Нёвиллета прижалась к сильной груди герцога.       ‒ Ты ведь знаешь, чего хочешь? ‒ его голос прозвучал многообещающе. Он подался грудью вперед и медленно потерся о напряжённую плоть ‒ намеренно, с томительной лаской, от которой дыхание спирало в груди.       Нёвиллет двинулся неуверенно, словно стыдясь собственных желаний. Его бёдра сжались, движения были осторожными, как будто он всё ещё пытался сопротивляться собственным желаниям. Но Ризли не позволил его неуверенности взять верх. Его ладони обхватили ягодицы Нёвиллета, крепко сжали, направляя. Пальцы впились в мягкую плоть, раздвигая, один палец скользнул по чувствительному, не проникая, просто касаясь, и Нёвиллет резко дёрнулся и задвигался ритмичнее.       ‒ Вот так, ‒ похвалил Ризли тягучим, полным неприкрытого удовольствия голосом. ‒ Тебе же это нравится…       И Нёвиллет не мог отрицать. Его движения стали увереннее, шире, жаднее. Он тёрся о грудь Ризли, о твёрдые, упругие мышцы, чувствуя, как кожа нагревается от трения, как каждый нерв в его теле трепещет от нарастающего удовольствия.              Ризли не останавливал его ‒ наоборот, его руки продолжали ласкать, сжимать, провоцировать. Один палец снова коснулся его входа, на этот раз сильнее, настойчивее, и Нёвиллет застонал, его тело изогнулось, подставляясь под эти прикосновения.       ‒ Совсем потерял голову, да? ‒ прошептал Ризли, завороженно глядя на него снизу вверх.       Нёвиллет не отвечал ‒ он больше не мог. Он просто двигался, тёрся, наслаждался, его дыхание срывалось на короткие, прерывистые стоны, а пальцы впились в плечи Ризли, словно из опасения, что если он отпустит, то растворится в этом море ощущений. Вот только Ризли не позволял ему остановиться.       Взгляд Нёвиллета был направлен вниз по собственному телу, задерживаясь на том месте, где его возбуждение тесно соприкасалось с широкой мужественной грудью. Кожа герцога блестела от их смешанной влаги ‒ капли жидкости оставались на смуглой коже Ризли, создавая скользкие дорожки. Чувствительная головка скользила по рельефным мышцам, вены были напряжены, пульсировали в такт учащённому сердцебиению.       Ризли намеренно подставлял грудь, чтобы усилить контакт. Мускулы играли под кожей при каждом движении. И его тело пробивало дрожью каждый раз, когда Нёвиллет ненамеренно задевал соски.       Вид этот был настолько эротичен, что Нёвиллет едва держался, чтобы не закатить глаза от наслаждения, но снова и снова заставлял себя смотреть, не желая упускать ни секунды этого зрелища.       Ризли же наслаждался этим зрелищем не меньше ‒ манящие губы герцога были растянуты в торжествующей ухмылке, а глаза потемнели от возбуждения, наблюдая за реакцией Нёвиллета.       ‒ Ещё, ‒ просил Ризли. ‒ Я хочу видеть, как ты кончаешь.       Напряжение неотвратимо нарастало с каждым движением. Нёвиллет уже не контролировал ритм, его бёдра двигались сами, жадно, беспорядочно, как будто его тело знало, что только так можно достичь долгожданного облегчения.       Грудь Ризли под ним была такая горячая, такая влажная, упругая под каждым толчком. И это невыносимо приятное трение… Нёвиллет чувствовал, как волна удовольствия поднимается от самых пят, сжимая живот, наполняя пах тяжёлым, нестерпимым жаром.       Он больше не думал, лишь чувствовал.       Всё ещё держа в зубах край рубашки, он простонал и, поощряемый Ризли, двинулся быстрее. Его голос сорвался, превращаясь в хриплый стон, и он замер, впиваясь пальцами в плечи герцога, его тело изогнулось, и он без рук, без дополнительной стимуляции, только от этого трения, от вида Ризли под ним излился на его грудь.       Его тело продолжало дрожать, выжимая из себя последние капли, и Ризли не отпускал своего дракона ‒ сильные руки крепко держали Нёвиллета за бёдра, продлевая эти конвульсивные толчки, пока тот не обмяк полностью, без сил, без мыслей, просто дыша.       После того, как волна удовольствия схлынула, Нёвиллет на мгновение растерялся, будто утратил опору.       ‒ Почему мой дракон выглядит таким потерянным? ‒ спросил Ризли без насмешки, с ласковой заботой в голосе. Пальцы нежно гладили бёдра Нёвиллета. ‒ Всё в порядке, так тоже бывает. Я давно заметил, что тебя заводят такие ощущения. Не нужно этого стыдиться.       Он осторожно поднял ладони Нёвиллета к губам и поцеловал каждую ‒ сначала правую, затем левую. А потом добавил, уже с лукавой улыбкой:       ‒ Меня, например, заводит вообще всё в тебе.              Нёвиллет выдохнул, но не успел прийти в себя, как Ризли решительно перехватил инициативу: подхватил его под бёдра и с неожиданной лёгкостью усадил на диван. Юдекс приподнял брови, мысленно удивляясь тому, как вольно Ризли обращается с его телом, а он, Верховный Судья Фонтейна, Повелитель Первозданного моря, с не меньшей свободой это принимает, инстинктивно признавая: с этим человеком ‒ можно.       Ризли опустился перед ним, его губы прижались к бедру, чуть выше колена ‒ сперва осторожно, потом с лёгким укусом. По коже Нёвиллета пробежала вспышка мурашек.       ‒ Выбери любую часть своего тела, ‒ прошептал Ризли, и в его голосе сплелись ласка и вызов.       Нёвиллет моргнул, не сразу понимая, что именно тот имеет в виду.       Ризли не стал пояснять. Он лишь медленно провёл ладонью по собственной напряжённой эрекции, отчётливо обозначив её под тканью брюк. А затем взглянул на Нёвиллета выжидающе, и в этом взгляде читалось: Ну же, выбери. Мне понравится всё.       Нёвиллет задумался на долю секунды, а затем, не отводя взгляда, медленно вытянул вперёд… ногу.       Губы Ризли растянулись в довольной ухмылке.       ‒ А ты меня хорошо знаешь, ‒ протянул он, и его ладонь тут же сомкнулась на щиколотке, затем мягко обхватила стопу, проводя большим пальцем по её своду, тем самым заставив Нёвиллета непроизвольно дёрнуться.       Ризли не спешил. Одна его рука бережно разминала стопу, вторая с такой же неторопливой медлительностью расстёгивала ширинку. Он высвободил своё напряжённое естество и на секунду замер, наслаждаясь контрастом ощущений.       ‒ Как думаешь, сколько минут я продержусь? ‒ Ризли провёл ладонью по всей длине, подушечкой большого пальца размазал каплю предсемени по головке.       В комнате по-прежнему царила тишина: треск поленьев в камине, приглушённая мелодия, дыхание и шелест ткани.       Нёвиллет не ответил ‒ просто смотрел на человека у своих ног. Ризли склонился и прижался горячими губами к тыльной стороне стопы ‒ сначала лёгким, невесомым поцелуем в самый центр свода. Потом провёл языком влажную полосу вдоль подъёма, заставив Нёвиллета непроизвольно напрячься. Ухмыльнулся, заметив эту реакцию, и продолжил ‒ обнажил зубы и прикусил тонкую щиколотку, а затем его губы медленно скользнули вверх по голени. В то же время ладонь, обхватывающая собственный член, двигалась лениво, но очень красноречиво демонстрируя, насколько ему пришёлся по вкусу этот неожиданный выбор своего дракона. Он не спешил, дразня и себя, и Нёвиллета. Насыщал момент, растягивал удовольствие.       Сам же Нёвиллет наблюдал за этим, переживая странную смесь смущения и удовольствия. Он ловил взгляды Ризли ‒ дерзкие, полные вызова. Следил за тем, как туго обхватывающая рука скользит по стволу ‒ снизу вверх, замедляясь и усиливая давление у головки, как вены проступают на предплечье, как влажная от семени Нёвиллета грудь герцога ритмично вздымается в такт его учащённому дыханию.       Когда Ризли добрался до колена, он прикусил нежную кожу над ним ‒ не больно, но ощутимо. И одновременно с этим его рука ускорилась, сжалась сильнее, словно тело больше не могло ждать.       Нёвиллет почувствовал, как у него перехватило дыхание ‒ хотя его самого ещё даже не касались, и хотя совсем недавно он уже излился. В горле пересохло. Он сглотнул и поймал новый взгляд ‒ зрачки Ризли были расширены до черноты, а в уголках губ играла знакомая нахальная усмешка.       «Кто из нас двоих ещё дракон?» ‒ пронеслось в голове Нёвиллета, который не мог отвести взгляда от этого зрелища ‒ от контраста между нежными, трепетными поцелуями на его ноге и грубыми, жадными движениями руки Ризли.       Тишину кабинета управляющего тюрьмы нарушали лишь негромкие звуки: ритмичное влажное скольжение ладони по плоти, глухое потрескивание дров и их синхронное тяжёлое дыхание.       Ризли зажмурился, провёл ладонью от основания до самой головки, задержался, сдавив чуть сильнее. Его голос сорвался с губ с хрипотцой:       ‒ Видел бы ты себя сейчас…       ‒ И как я выгляжу?       ‒ Так, словно собираешься казнить меня, если хоть капля моего семени коснётся твоей безупречной кожи, ‒ Ризли усмехнулся. ‒ И так, словно одна эта мысль заводит тебя столь же сильно, как желание стереть меня с лица земли за богохульство в твоём отношении.       ‒ Это возбуждает тебя? ‒ поинтересовался Нёвиллет, приподняв подбородок.       Ризли резко сжал член, едва сдержав стон.       ‒ Несомненно, ‒ констатировал Нёвиллет, наблюдая, как тяжелеет взгляд напротив, как он скользит по его телу, по изгибу шеи, по линии обнажённых бёдер. ‒ Хочешь большего?       ‒ Хочу…       Ризли рванул вперёд, но был остановлен. Стопа Нёвиллета упёрлась ему в плечо, удерживая на месте.       ‒ Но ты просил лишь одну часть моего тела. Одну.       ‒ Ого, ‒ выдохнул Ризли, облизав пересохшие губы. ‒ Покраснел от того, что потёрся и обкончал мою грудь, а получив власть ‒ превратился в настоящую бестию.       Он взялся за щиколотку упирающейся в него ноги и, не отрывая взгляда, медленно склонился, чтобы поцеловать свод стопы, широко провёл языком, обнажил зубы и вгрызся в кожу. Одновременно с этим его рука вновь заскользила по своему члену, без всякой церемонии, сразу переходя на грубый, резкий темп.       Ладонь Ризли скользнула вдоль голени, сжимая мышцы мозолистыми пальцами, будто изучая его тело на ощупь. Затем он поднялся губами к бедру и начал покрывать кожу поцелуями ‒ жадными, тёплыми, требовательными, перемежающимися с лёгкими укусами.       ‒ Нёви… ‒ голос Ризли оборвался, превратившись в сдавленный стон, когда его пальцы сжались сильнее, движения стали резче, отчаяннее.       Дыхание его сбилось, короткие приглушённые стоны срывались с губ, и Нёвиллет слышал каждый из них, впитывая телом. Он чувствовал, как сильно его хотят ‒ почти невыносимо. Собственное сердце стучало где-то в горле, не давая сделать и вдоха свободно.       Зубы Ризли впились во внутреннюю поверхность бедра ‒ не до боли, но достаточно, чтобы мышцы дракона напряглись, а по позвоночнику побежал холодок. Рука герцога теперь двигалась быстро, яростно, каждый рывок вверх заставлял всё его сильное тело содрогаться ‒ мощные плечи напрягались, грудь вздымалась, живот втягивался, жилы на шее проступали резче.       А потом ‒ стон. Низкий, протяжный, донёсшийся откуда-то из глубины грудной клетки. Всё тело Ризли напряглось, как натянутая струна. Мускулы на торсе чётко проступили в тёплом свете камина, кожа лоснилась бронзой от выступившей испарины. Его рука, сжимающая член, замерла у основания, пальцы побелели от силы хватки. Он выдохнул резко, прерывисто. Спина выгнулась, подчёркивая идеальную линию от широких плеч до узкой талии. Голова откинулась назад, обнажая горло с пульсирующей жилкой.       Первая горячая струя обожгла кожу вместе с новым глухим стоном, сорвавшимся с его губ, упала тяжёлыми каплями на ногу Нёвиллета. Тот не шевелился, заворожённо наблюдая ‒ за тем, как пальцы Ризли всё ещё двигались, выжимая последние судороги удовольствия, за тем, как его лицо исказилось в оргазме: сведённые тёмные брови, приоткрытые губы, глаза, полные огня.       Как же он был красив…       Нёвиллет смотрел, не моргая, словно боялся, что, отведя взгляд, потеряет его. И с каждой секундой осознавал, что Ризли был не просто красив ‒ для Нёвиллета он был воплощением дикой и необузданной первозданной силы. Но не той, с которой он сам был связан по своей природе. А той, что всегда была ему неведома.       Люди ‒ чьё-то совершенное в своём несовершенстве творение. Существа, в которых сила неизбежно переплеталась со слабостью, покорность ‒ с гордыней, доброта ‒ с агрессией, свет ‒ с тьмой. Их тела уязвимы, их души переменчивы, а желания ‒ полны противоречий. Но именно в этом хрупком балансе, в вечной борьбе и стремлении к непостижимому Нёвиллет узрел их притягательную, мучительно прекрасную суть.       И всё же среди множества именно Ризли выделялся, будто кто-то, создавая его, шагнул дальше, рискнул вложить нечто большее. Он не был совершеннее остальных ‒ дерзкий, прямолинейный, временами абсолютно неуправляемый. В нём бурлила жизнь ‒ настоящая, не отшлифованная, не подчинённая никакому замыслу. Он не просто принимал свои пороки ‒ он превращал их в силу. Не просил любви ‒ требовал её, обнажая перед Нёвиллетом свои слабости без страха, без стыда. И это делало его по-настоящему прекрасным.       Но в Ризли была живая сила, горячая кровь и воля, что не склонялась ни перед богами, ни перед чудовищами. Он был несовершенным ‒ и потому бесконечно живым. Он не стремился быть идеальным, он был собой. И в этом Нёвиллет видел то, чего ему самому всегда не хватало: свободу, пульсирующую под кожей, ярость, ставшую любовью, страсть, не знающую страха.       Каждая линия его тела была будто вырезана из тёмного золота: мышцы, напрягающиеся под кожей, жилистые руки, шея, обнажённая в экстазе, ‒ всё в нём говорило о теле, привыкшем к движению, к страсти, к борьбе. Но сейчас, в этот миг, он был безоружен. По-мужски красив и силен, но беззащитен перед созданием, способным с лёгкостью его убить. И беззащитен абсолютно добровольно. В том, как тяжело дышал, как дрожали его пальцы, ещё сжимавшие себя, как приоткрытые губы пересохли от стонов. В том, с какой любовью Ризли смотрел на него. И это не делало его, человека, слабым перед ним, древним драконом.       Эта смесь силы и уязвимости, этот дерзкий вызов, который Ризли бросал своей любовью к Нёвиллету всему мирозданию, судьбе, богам ‒ делала его сильнее всех, кого тот когда-либо встречал. Сильнее самого Нёвиллета.       Никогда прежде он не видел такой красоты ‒ не только телесной, но живой, настоящей, огненной. Красоты, которая не знала страха. Красоты, которая хотела только его.       Нёвиллет не сразу осознал, как часто и прерывисто дышит. Горло сжалось, губы пересохли. Он провёл по ним кончиком языка и наконец двинулся. Взмахом руки очистил их обоих от следов двух оргазмов, а затем наклонился и слился с Ризли в поцелуе ‒ властном, глубоком, скользя языком внутрь покорно приоткрывшегося рта, отнимая дыхание, отбирая мысли.       Ризли тихо рассмеялся прямо в поцелуй, не отстраняясь. Обвил руками его талию, прижал к себе крепче.       ‒ Понравилось? ‒ прошептал он. ‒ Дай мне пару минут, и я познакомлю твои колени с этим ковром.       Нёвиллет не ответил. Просто прикусил его нижнюю губу ‒ нежно, но с нажимом, вынудив Ризли резко вдохнуть сквозь зубы. А затем углубил поцелуй, возвращаясь к нему с новой жадностью. Или, может быть, не с жадностью вовсе, а с отдачей?       Расслабленный Ризли снова прислонился спиной к дивану и усадил Нёвиллета на свои колени. Он позволял себя целовать, принимал эти поцелуи, отвечая на них мягко, тепло, гладя ладонями бёдра своего дракона, его спину, плечи. Пальцы заботливо придерживали длинные пряди, чтобы не мешали и не путались. Нёвиллет видел, как Ризли прикрыл глаза, как его пальцы медленно перебирают волосы, и чувствовал, как он просто наслаждается лаской ‒ тем, как Нёвиллет спускается губами к шее, к ключицам, как обводит их языком и возвращается обратно к губам, как проводит ладонями по груди, впитывая ощущение его живого, тёплого тела.       ‒ Солнышко, если что, то у меня на тебя уже встали и член, и сердце. Сердце ‒ давно, член ‒ с бесперебойной регулярностью…       ‒ Ризли, я… ‒ Нёвиллет запнулся, подбирая слова, но в итоге сказал просто, честно, как чувствовал, пусть и не был до конца в этом уверен: ‒ Люблю тебя?       Ризли на миг обомлел, но уже в следующую секунду на его губах заиграла ласковая улыбка.       ‒ Да, ‒ сказал он. ‒ Ты меня любишь.       Нёвиллет застыл. Сердце дрогнуло ‒ раз, другой, и только на третьем ударе он позволил себе выдохнуть. Он медленно закрыл глаза и наклонился вперёд, касаясь лбом щеки Ризли. Тот дышал ровно, даже как-то слишком, как будто сознательно сохранял самообладание. Но под ладонью Нёвиллета, где-то в глубине грудной клетки герцога стучало его сердце ‒ часто и сбивчиво.       Любовь.       Слово, что тысячелетиями звучало в стихах, мольбах, признаниях. Слово, что драконы произносили редко ‒ не из скупости, а лишь из осторожности из-за незнания его сути. И в основном оно звучало в контексте упоминания смертных, ведь в долгой жизни драконов не было нужды в привязанностях, которые уносит время. Драконы любили истину, порядок, гармонию мира. Но не кого-то ‒ не так, как люди. Не так, как он теперь.       Нёвиллет не знал, как именно это чужое его природе чувство проросло в нём ‒ может, он слишком долго пребывал среди людей? Чувство это не было стремительным наваждением, не сотрясало небеса, как в древних балладах. Оно было тихим, глубоким, как подземный родник, что долго тёк где-то внизу, пока однажды не прорвался сквозь толщу времени. И теперь жил в нём ‒ живой, неведомый, сильный.       Он чувствовал это, когда Ризли смеялся вполголоса, глядя на него с нежностью. Когда упрямо посылал ему чай, воду, книги, справлялся о его самочувствии. Когда просто был рядом, не требуя ничего взамен.       Он чувствовал это и терялся. Потому что оно не укладывалось в категории закона или в рамки его представления о самом себе. Оно не было справедливым, уместным, заслуженным. Оно просто было, не спрашивая разрешения.       И ведь он пытался ему сказать те же самые слова, что только что произнёс, и в тот момент совершенно не ощутил их ценности. Но теперь, произнеся эту затасканную по бульварным романам фразу… Фразу, которой люди могли разбрасываться направо и налево… Фразу, которую они совмещали с жестокостью и неуважением по отношению к тому, кому они её дарили… Теперь в этих словах была истина ‒ единственная, к которой он пришёл не как дракон, судья, правитель региона, а как тот, кто впервые выбрал быть с кем-то и променять свою вечность на «сорок-пятьдесят лет» с ним. И, может, именно в этом заключалась подлинная сила любви: она не требовала бессмертия, чтобы быть вечной.       ‒ Знаешь, есть кое-что, о чём я переживаю, ‒ вдруг заговорил Ризли.       Нёвиллет почувствовал, как внутри всё сжалось. Неужели сейчас ‒ в этот трепетный, хрупкий момент ‒ ему придётся признаться в том, что он натворил?       ‒ Я ведь не святой, ‒ продолжал Ризли, ‒ вокруг меня всегда много шума. Недавно пришлось разбираться с особенно мерзким слухом. Кто-то распустил сплетни, будто я старый совратитель… ‒ он мрачно усмехнулся. ‒ Не хочу, чтобы это однажды задело и тебя.       Нёвиллет отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза.       ‒ Ризли, ‒ тихо сказал он, кончиками пальцев касаясь щеки, шрама под глазом, ‒ если уж вспомнить, сколько мне лет и сколько тебе… большой вопрос, кто тут ещё совратитель.       Брови герцога на миг недоумённо сошлись, а потом он хрипло рассмеялся, выдыхая напряжение. Его руки снова крепко обвились вокруг талии Нёвиллета.       ‒ Это всё, что тебя волнует? ‒ осторожно спросил Нёвиллет.       Ризли досадливо цокнул.       ‒ Ты слишком хорошо меня знаешь…       Ризли долго молчал, формулируя мысли, его ладонь медленно, немного рассеянно, скользила по спине Нёвиллета, будто он подбирал слова, которые не хотелось произносить, но которые всё равно живут в груди, беспокоят. И Нёвиллет вдруг понял: вот сейчас ‒ точно. Он спросит о том самом.       ‒ Я твой первый, ‒ произнёс Ризли наконец негромко и почти неуверенно. ‒ И, судя по всему, последний. А вдруг однажды ты… захочешь попробовать с кем-то ещё?       Он сказал это без упрёка, спокойно, но в голосе прозвучала сдержанная тревога.       Сказать, что Нёвиллет удивился ‒ ничего не сказать.       ‒ Я пятьсот лет ни с кем не желал возлечь, ‒ ответил он. ‒ Думаю, ты можешь быть абсолютно спокоен ещё как минимум следующие пятьсот.       На губах Нёвиллета мелькнула улыбка, но почти сразу погасла. Он отвёл взгляд.       ‒ Но если говорить откровенно… я понимаю, что для людей всё иначе. Для драконов моногамия ‒ абсолют. Мы выбираем один раз. Мы не ищем разнообразия. А вот люди…       Он не успел договорить ‒ Ризли остановил его поцелуем. Быстрым, уверенным, полным тепла.       ‒ Верность для людей ‒ не чудо природы, ‒ сказал он, не отстраняясь. ‒ Это выбор. Сознательный. И я его сделал давно.       Он мягко взял Нёвиллета за подбородок, заставив его посмотреть на себя.       ‒ Ты мне доверяешь?       ‒ Я всегда тебе доверял.       И Ризли, не отпуская, поцеловал его снова ‒ глубоко, уверенно.       ‒ Позволишь мне одну вольность? ‒ вдруг спросил он.       ‒ Одну? ‒ Нёвиллет повёл бедром и скосил взгляд на руку герцога, его по-хозяйски сжимающую.       Ризли усмехнулся.       ‒ Ещё одну, ‒ поправил он сам себя. ‒ Хотя, честно говоря, это скорее тема для официальной аудиенции, чем для разговора после того, как ты кончил мне на грудь, а я ‒ на твою ногу.       Он улыбнулся, наблюдая, как при этих словах лицо Нёвиллета каменеет от смущения.       ‒ Хочешь поговорить о политике? ‒ сухо уточнил тот, потянувшись за бокалом.       ‒ Бинго, месье, ‒ Ризли сверкнул своей коронной ехидной улыбкой.       ‒ Слушаю, ‒ Нёвиллет сделал глоток и выжидающе посмотрел на него.       ‒ Есть что-то в том, чтобы обсуждать государственные дела с тобой, сидящим на моих коленях, ‒ протянул Ризли, вытирая большим пальцем уголок его губ. ‒ Не находишь?       ‒ Я чувствую, как тебе это нравится, ‒ Нёвиллет поёрзал на нём, заставляя поморщиться. ‒ Излагай.       ‒ Ситуация в Тейвате… ‒ начал Ризли. ‒ Она становится всё напряжённее. Нестабильность налицо. И в ближайшем будущем Фонтейну предстоит не просто сохранить образ символа справедливости, но и стать силой, способной защитить себя. Ты и без моего непрошенного мнения это знаешь. ‒ Он вдруг заметно посерьёзнел. ‒ Я спокоен за Фонтейн потому, что им руководит лучший из возможных лидеров. Моё доверие к тебе не слепо ‒ да, ты силён так, как я, наверное, даже не в силах представить. Но ты несёшь на себе огромную ношу. А ты ведь не машина. И ты всегда под прицелом, всегда в опасности. Но я рядом ‒ в каждом твоём решении, в каждом шаге. Я помогу тебе. Разделю это бремя, если ты позволишь.       Он сделал паузу и тихо, но уверенно добавил:       ‒ Я сделаю всё, что потребуется для твоего Фонтейна. Для тебя.       На мгновение в комнате снова воцарилась тишина. Лишь граммофон продолжал шептать убаюкивающую старую мелодию.       ‒ Разве ты уже не делаешь всё это? ‒ спросил Нёвиллет. ‒ И для меня… и для нашего Фонтейна?       Уголки губ Ризли дёрнулись вверх. Он на секунду поджал губы, обдумывая ответ.       ‒ Это значит…       ‒ Это значит, что ты единственный из моих приближённых, чьему мнению я безоговорочно доверяю как в выборе чая, так и в том, какую истину прописать в приказе. И, если честно… я всё чаще ловлю себя на мысли, что не отказался бы от твоей помощи в том, что до сих пор даётся мне с трудом.       ‒ Надеюсь, ты не планируешь втянуть меня в переговоры? ‒ осведомился Ризли с прищуром.       Нёвиллет только отвёл взгляд и с невозмутимым видом сделал глоток из бокала.       ‒ Было бы непростительным расточительством позволить такому таланту пропасть зря, ‒ деланно произнёс он.       ‒ Так и скажи, что устал от скользких политиканов и хочешь спихнуть их на меня, ‒ Ризли расплылся в широкой улыбке.       ‒ Отрицать не стану. В твоих словах есть доля истины, ‒ сдержанно отозвался Нёвиллет.       ‒ Какой корыстный дракон… ‒ протянул Ризли.       «Ты даже не представляешь, насколько», ‒ мелькнуло у Нёвиллета в голове при воспоминании о том, что так и не было озвучено этим вечером.       ‒ Впрочем, ‒ продолжил герцог, ‒ если хорошенько подумать… я мог бы согласиться. Но за определённую плату.       Нёвиллет вернул к нему взгляд.       ‒ Это не титул, ‒ констатировал он, не спрашивая.       Ризли покачал головой, а его улыбка стала ещё шире.       ‒ И не мора?       ‒ Не-а, ‒ льдистые глаза герцога сверкнули озорством.       Нёвиллет медленно потянул за рукав пижамной рубашки, одолженной у герцога взамен своего официального облачения. Ткань соскользнула с плеча, обнажая бледную кожу, изящную линию ключицы и рельеф мышцы. Он заметил, как глаза Ризли вспыхнули ярче, а пальцы судорожно сжались на его бёдрах.       ‒ Что-то мне подсказывает… ‒ проговорил дракон, ‒ что я знаю цену.       Он почувствовал, как под ним напрягся и тяжело налился член Ризли. Это знание обожгло изнутри, заставив сердце пропустить удар. Но Нёвиллет не двигался, лишь выжидал, прислушиваясь к дыханию под собой ‒ оно становилось всё более тяжёлым.       Ризли медленно провёл ладонями вверх по его бёдрам, скользнул под рубашку, обхватил талию и резким, уверенным движением притянул его ближе. Вино в бокале едва не выплеснулось через край. Нёвиллет, удерживая равновесие, упёрся свободной рукой в сидение дивана, нависая над ним.       ‒ Думаю… ‒ прошептал Ризли, ластясь к изгибу его шеи. Он широко провёл языком по пульсирующей жилке, оставил горячий поцелуй под линией челюсти. ‒ Воскресного минета в вашем исполнении, месье, будет вполне достаточно в оплату моих дипломатических услуг. Ну и появится лишний повод для регулярных встреч, помимо собраний и рыбалки.       Движения рук под рубашкой стали настойчивыми, а бёдра Ризли медленно и с откровенным намерением тёрлись о его, раз за разом задевая тяжелеющее с каждой секундой возбуждение. В этом скольжении не было спешки ‒ только уверенность того, кто точно знает, чего хочет и чьё желание уже не нуждается в словах.       Нёвиллет поспешно отставил бокал на ближайший столик, едва не расплескав его содержимое. Он зарылся пальцами в волосы герцога, с силой притягивая его к себе.       ‒ Я не умею… ‒ выдохнул он в распахнутые губы Ризли, пока тот целовал его снова и снова, жадно, не позволяя совершить ни единого вдоха.       ‒ Я тебя всему научу, ‒ пробормотал тот с жаром, скользнув ладонями по спине дракона, обхватывая его за талию, сжимая крепко, не желая выпускать ни на миг.       Пальцы Ризли скользнули ниже, к упругим ягодицам, раздвинули их и уверенно притёрлись между ними.       ‒ Сейчас?.. ‒ выдохнул Нёвиллет, прижимаясь к нему ещё теснее, двигаясь в ответ бёдрами, позволяя пальцам Ризли обжигать кожу.       ‒ О, нет-нет, ‒ усмехнулся герцог, прихватывая зубами его нижнюю губу, ‒ это оставим на воскресенье…       Он стиснул ягодицу Нёвиллета, а пальцами другой надавил на вход и добавил, шепча в самое ухо:       ‒ Сейчас у меня на тебя совсем другие планы.       ‒ Но воскресенье через два дня, ‒ хрипло заметил Нёвиллет, вжимаясь в него всем телом. Его руки скользнули по груди вниз к соскам ‒ не один Ризли тут был внимателен к деталям касательно чужих предпочтений.       ‒ Я терпел пятнадцать лет, пара дней ‒ ничто для меня.       ‒ Даже если на кону мой рот?       Ризли резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы.       ‒ Нёвиллет… ‒ процедил он. ‒ В таком состоянии я просто трахну тебя так, что ты не сможешь выговорить «дипломатия» до следующего совета. Для твоего первого раза это будет слишком. Мне бы хотелось, чтобы ты возвращался к моему члену с желанием, а не с намерением выжить. А сейчас… ‒ Он подхватил Нёвиллета под бёдра, приподнимая, словно тот ничего не весил. ‒ Разрешите совершить покушение на ваши колени, месье. Сил уже никаких нет держаться в рамках приличий.       ‒ Приличий?! Примечание: Что ж, господа, как говорил Стас Михайлов: «Ну вот и всё, ну вот и всё». Но на самом деле не всё, ибо рот Нёвиллета мы так и не опорочили, про философский камень Ризли не рассказали, герцога в парадном фраке на свадьбе Клоринды и Навии не увидели, детей ризлеттам не родили. А это значит, что несмотря на то, что я ставлю статус работы «завершен», буду добавлять бонусные главы и, возможно, в теории, это не точно, вот прям не факт ‒ открою ещё одну (одну ли?) сюжетную арку, в которой собираюсь написать откровенную отсебятину про происхождение Ризли (если же таки открою её или какие-либо другие арки ‒ верну этой работе статус «в процессе» и главы буду добавлять сюда). Что касается бонусов: самые приличные, не требующие дополнительных предупреждений, выложу здесь, а те, за которые мне будет стыдно смотреть людям в глаза (ну, не то чтобы за все уже присутствующие тут мне не стыдно, конечно) ‒ опубликую отдельно. Также есть некоторые планы в ближайшем будущем опубликовать новую работу с любимыми ризлеттами в сеттинге студенческо-спортивного АУ. Какая работа получится по объему ‒ пока не понимаю. Моим предположениям в этом вопросе доверять нельзя, ибо «По дружбе» вообще изначально была ПВП-шкой, потом я планировала пять глав, и где мы теперь? В общем, буду рада, если придёте читать про Ризли-хоккеиста и Нёвиллета ‒ президента студсовета. Спасибо большое всем, кто поддерживал меня на протяжении написания этой работы, вне зависимости от того, когда вы присоединились. Спасибо моей замечательной терпеливой Бете и моим друзьям, которые были не в теме, но я не оставила им выбора остаться в стороне. Уверена, что без поддержки я бы не справилась с таким объёмом текста.