Язык любви

«Грязное животное». Наверное, эти слова лучше всего подходят Кагехире. В этой гримерке, даже подсобке, что выделили ему и его Оши-сану, пыльной и темной, с плохим освещением, идущим от дешевых жужжащих флуоресцентных ламп, Шу Ицуки кажется куклой. Фарфоровой куклой. Одной из тех, что он так сильно любит.  Мика смотрит. Нет, даже п я л и т с я, упирается взглядом в шею, тонкую и ломкую, белую, прозрачную — фарфор подсвечивает липкий белый свет, и Мике кажется, что он видит бьющиеся дорожки капилляров, напоминающих, что перед ним все еще человек.   И он обгладывает взглядом, жадно проглатывает зрением, и во рту копится слюна, что приходится сглатывать.  На вкус, как кощунство, святотатство и грех.  Изгиб, плечо. Тонко, тонко, тонко, что Мике кажется, что стоит лишь слегка надавить клыками, как тонкая глазурь треснет красными подтеками.   Зубам уже больно. Мика стискивает их, жмет губы, но не отводит взгляд. — Кагехира? С этого разворота так хорошо видна косточка ключицы. Гладкий фарфор изгибается, и тень, наполнившая выемку, делает выступ острей. Шлепок. Пощечина. Мика приходит в себя и смотрит испуганным, побитым взглядом. Как провинившийся перед хозяином зверь. Шу злится: — Отвечай, когда я спрашиваю. И хватит пялиться! Ничем не лучше животного, je te jure! — Нья-я-ях!!! Прости-и-и, Ош-са-ан! Мика ластится, юлит и смотрит преданно, заискивающе, желая угодить, задобрить. Тянет гласные, и голос, словно мявканье, лепечет в извинениях. Но тихо, про себя Мика соглашается.  Он — животное.  Иначе откуда бы взялся этот инстинкт.   . Они лежат вместе.  Шу близко, Мика обнимает его со спины. Рука на груди, и чувствуется биение сердца и мерное дыхание. Он спит. А Мика не может закрыть глаза. Не может поверить, довериться ни одному из чувств. Они правда лежат вместе. Как… парочки?.. Да, те самые парочки с экранов романтических фильмов, комиксов. Как парочки со страниц книг. Они, Шу и Мика, и есть парочка. Мике сложно поверить. Потому что когда-то он только об этом мечтал. Но это не сон, не фантазия. Он чувствует тепло — и оно согревает его, так жарко, так ласково, до щемящего нежно. Он чувствует запах — не духов, не шампуня — естественный запах тела, и он тоже теплый. Мика утыкается лицом в изгиб шеи, вдыхая глубже. Шу немного ерзает. Должно быть, ему щекотно. Мика лишь улыбается и прижимает ближе к себе. До чего же приятно. Все это. Быть человеком, быть с человеком, ощущать его тепло, разделять близость, доверять и быть тем, кому доверяют. Кому позволили лежать рядом, быть рядом, держать в объятиях и прижимать к себе близко-близко, не испытывая ни страха, ни мерзости.  Мика водит носом по шее и она нежная, нежнее любой ткани, которую он когда-либо держал в руках. Она теплая, молочная, и Мике хочется хоть немного распробовать ее, нежно прижать зубами, уловить тепло, биение, узнать вкус их близости. У к у с и т ь. Мика сам ерзает и  хнычет в волнении и сомнении. Ему нельзя, он это знает. Шу просто ему не позволит. — …Можно. Голос. Тихий, все еще сонный, приглушенный. Голос Шу. Мика замирает. Но не переспрашивает. Нежно берет кожу одними резцами. Чуть сжимает. Отпускает. И после мягко целует укус.  Даже следа не осталось. Тело вот-вот разорвет изнутри, внутри так много всего, что ни кости, ни мышцы не удержат. И это не страх, но восторг и трепет, Мика трепещет, он дрожит, он хочет прижать к себе Шу как можно ближе, вложить всего себя, все свои чувства в объятья. Но только судорожно выдыхает, пряча лицо. Шу мягко треплет его по голове. . — Bon dieu, Мика! Шу тянет его за плечи к себе, выгибается под ним, тонкие ноги обхватывают его поясницу и прижимают ближе к себе. Мике двигаться все сложнее, движения жестче, резче, грубее, размашистей, и Шу тяжело дышит, сдерживая стоны. Их тела липнут друг другу, льнут, и жар бьет, обжигая. Мика пьян от близости, пьян от запаха и вкуса, интенсивных и ярких, терпких и соленых, инстинктивных и животных. Он мыслит лишь Шу, в голове его глаза, рот, шея, плечи, вздохи, стоны, просьбы и выкрики. Он ловит губами вкус его тела, сжимает зубами, упирается ими в упругую кожу и тянет. Шу жмется, ругается, но не отталкивает. Мика широко зализывает оставшийся след. Мурлычет довольный, воркует на ухо: — На-а… Тебе нравится, когда я тебя кусаю? — Ничуть, — Шу хмурится, и Мика широко улыбается, смотря на его наигранность. Тычется в шею, целует и глупо смеется: — Но ты так сжимаешь, стоит тебя укусить… Ньях! Шу легонько щелкает его по носу. И улыбается мягко: — Что поделать, раз выбрал такого звереныша.