Коалиция Красных

«Всё, что нужно для торжества зла, —

это бездействие добрых людей».

      Интересно, когда человек убивает злодея, становится ли он сам злодеем?       Стирая с короны капли крови рукавом, Антон думает, что, пожалуй, это больше походит на ложь во благо — жажда жизни в человеке сильнее любой иной, и он сделает и предаст всё, если угроза окажется слишком близко. Безрассудством это не назовёшь, но окончанием погони можно. Самое начало сентября в этом кону было прекрасно тёплым, хоть по ночам уже накрывает прохлада, а теперь четвёртый его день в календарях отметят началом свободы.       Кажется, он только что сотворил крах как есть — только с большой уверенностью в том, что зимовать королевство будет уже совершенно другим и новым. Мирным. Свободным. Живым. Порвались струны лютни, и она больше не зазвучит, как раньше. Антон не забыл, что присягал королевству, обещал хранить ему верность, защищать — свой профессиональный долг он выполнил и сегодня не дрогнувшей рукой.       Прежде чем убрать корону в сумку, Антон обводит её зубья пальцами, не встречая сопротивления.       Надо будет отправить матушке письмо, чтобы не волновалась за него — новости в газете коверкают только в путь, о случившемся засудачат между рядами товаров на рынке и у колодца с водой, а он этого точно не хочет. Антон натягивает перчатку и поднимает с пола рейтшверт: его патрульная смена закончилась ещё намедни в девять, но, чтобы лишние глаза могли спутать его с любым другим армейским Вальтом, одежды менять он не стал. Меж тем его уже заждались.       Антон прикладывает железные наручи к щекам, чтобы сбавить пыл и не выглядеть краснощёким испуганным юношей, и, тщательно осмотрев место, уходит из спальни. Арсений наверняка будет зол…       Это было не страшно. Всего один размах от плеча.       Главное, чтобы в Департаменте раньше времени не прознали, что корона Червового королевства теперь на голове самого верного элитного стражника, который пошёл с мечом против власти, которая его кормила. По-шутовски как-то выйдет.       Идёт кон Червей. Антон может всё изменить.

***

      Очертания Бубновой стены становятся более яркими, проступает наблюдательная вышка и намеренно погашенный фонарь: в столь ранний час никого, кроме таких безумцев, как Арсений, наверное, подпиравший стену и объехавший её по периметру, нет, а зачем жечь факелы и освещать долину с лесом у некрасивой задней стены, что против ворот? Антон немного тянет на себя повод, поворачивая лошадь в сторону зловещих чёрных крон. Копыта ступают мягко, обходя жёлуди и хрустящие суставы деревьев, и Антон с мастерством кошки лавирует между кустарниками, чтобы не оставить на коже любимицы царапин. Охваченный предрассветным туманом, Арсений подлетает к нему ожидаемо взволнованно, быстрыми шагами смеряя сырые листья.       — Где тебя черти носили! — Арсений с претензией смотрит на лошадь и потом на самого Антона, поднимая глаза. — Мог бы хоть гонца послать накануне.       — Я был в патруле и задержался, — Антон, берётся за рукоятку седла и удобнее переставляет ногу в стремени, спешиваясь. — Прости, что заставил тебя ждать.       Арсений делает пару задумчивых шагов в его сторону, в недоумении разглядывая привычные форменные доспехи. Крови нет, не ранен, на своей лошади и абсолютно точно прямиком из Червового королевства. Но задержался на полтора часа. Арсений ни разу не приходил раньше Антона на их тайные встречи у стен королевств или в лесах между ними. Если ночь прятала их в четыре утра, Антон всегда ждал его у пня в чаще, чтобы наговориться и насмотреться друг на друга при луне. Арсений любил недели, когда она была большой или вообще полной — её свет создавал их моционам ужасно романтичную обстановку. Шорохов и веток бояться было нечего, вся будущая пушнина к людям бы добровольно не полезла, поэтому, держа поводья в руках или верхом, они обошли все тропы этих угодий и оставили десятки зарубок, так что на картах могли бы не хуже придворных учёных изобразить рельеф и породы деревьев.       — Я не сказал, почему задержался, — Антон переминается с ноги на ногу и тянется за спину. — Время пришло, — он откидывает верх кожаной потёртой сумки, и Арсению хватает секунды, чтобы понять, как небезопасны будут ближайшие несколько суток. Хищным блеском на него смотрит зазубренная серебряная корона Червей.       — Когда готовиться? — тихо спрашивает он, прикасаясь к металлу холодной рукой. Неприятными мурашками покрывается всё его тело, но он не подаёт виду. Действительно пришло время.       — Послезавтра, — чеканит Антон, зубами пытаясь расстегнуть ремни наручей. Патруль требует почти полного комплекта формы, и хорошо, что хотя бы на пальцах сейчас нет металла, иначе лязг в королевских покоях мог нарушить весь план. — На рассвете, — он, освободившись от одного ремешка, расшатывает остальные два и стягивает заодно и кожаную перчатку-крагу.       Скинув всё на траву, он сплетается рукой с Арсением и на секунду закрывает глаза. Покрасневшие, опухшие кончики пальцев холодят его горячую кисть, и Антон позволяет себе выдохнуть Арсению почти в лицо. Клокотание в груди не унимается, но Арсений отводит их руки в сторону и прислоняется к груди Антона, целуя. Дождался. У него будет столько времени, чтобы подумать, но не каждый день на расстоянии вытянутой руки случаются государственные перевороты.       Рука в кожаной перчатке в волосы Бубнового королевича забирается совершенно бессовестно, но привычно, и сминает кудрявящиеся чёрные прядки. Пальцы смыкаются, притягивая, чтобы было ещё жарче и глубже — Антон греет изнутри, пухлыми губами забирая холод с его синеющих губ, и целует-целует-целует, как будто никогда Арсения не видел и не знал. Бледность щёк сменяется румянцем, Антон почти отрывается, но снова толкается языком. Передумал. Стынет слюна в уголках губ, но Арсений млеет, когда тёплый ситцевый рукав обхватывает его за поясницу и вжимает в лязгающие так не вовремя нагрудки.       Антон хотел бы снять всё это к чёрту и никогда больше не надевать, потому что мерзко с разницей в пару часов бросать взгляд на высеченные гербы Червей в таких разных амплуа: сейчас он совсем не про них и не про клятвы, он про сбивающееся дыхание и греющую под фраком руку. Арсений, уложив щёку на его плечо, бормочет что-то, но очень тихо — Антону хочется думать, что он не проклинает его за принятые решения. От его дыхания доспехи потеют полосой почти до самого сердца, бьющегося в такой близости надменно громко, и Антон оставляет на чернявой макушке ласковый поцелуй. Так и не скажешь, что ночью губы растягивались в оскале торжества, а сейчас целуют и нежно, и горячо, и прикусывая. Арсений всё делает краше, даже неприятно влажное утро, когда вот-вот, и в носу начнёт пощипывать от прохлады.       Первые тени начинают играться со свистящим ветерком и деревьями, шаркает копытом лошадь, привязанная к дереву неподалёку, и только тогда Антон решается прошептать Арсению:       — Сможешь найти мне последнюю из отрисованных карт твоего дворца? — Арсений кивает ему в доспехи и ничего не говорит. — И пустоголовых стражников у ворот не найдётся ли?       — Пообещай, что Черви не устроят резни, — шепчет Арсений.       — Не устроят. Я беру на штурм не рядовых. Своих беру.       Арсений смотрит Антону в самые чистые глаза. У него в сумке девятилетняя месть и злоба на королевство, которое он тепло любит и для которого хочет достойного будущего и процветания. Предатель ли он, если вместо терпения и веры выбрал собственную силу и переходит в нападение? Предатель ли Арсений, если раскрывает государственные тайны вражескому Королю во имя больших перемен? Предатели ли они оба оттого, что связались и, кажется, влюбились, пока в руках Королей были ниточки марионеток, что перебрасывались ядовитыми стрелами и вонзали ножи глубже под рёбра, ведя негласную «войну Красных» за превосходство?       — Ты пойдёшь уже как Король?       — Это я оставлю для последнего акта пьесы. У меня будет фальшивая роль офицера Вальтов и, конечно, приказ к исполнению, — Антон усмехается, кашлянув.       Арсений молча залезает в сумку и вытаскивает приторно начищенную корону, оглаживая изгиб и острые шпили — руки моментально начинает тянуть вниз и пощипывать, как он искры костра, отлетевшей на кожу. А потом он привстаёт и опускает Антону на голову сосредоточение всей власти кона. Перед ним Король. Король, в отрастающих щетинистых волосах которого корона должна тонуть. Но Антон даже не меняется в лице: вся обязанность, опускающаяся на его плечи, не продавливает темени до смертельной схватки. Корона его приняла.       — Красивая, — выдыхает Арсений.       — Налюбуешься ещё, — Антон стягивает корону с головы и встряхивает волосы. — По заготовленному плану действуем, только будет одно отступление.       — М?       — Доспехи тебе оставят в третьей темнице восточного крыла, а не в четвёртой. Она намного ближе к выходу.       — Протокол Червовых Вальтов? — сверяется Арсений. Следуя той схеме, что они создали в мельчайших подробностях, он встанет в строй Червовых и пойдёт в свой собственный дворец далеко не Бубновым королевичем. Антон предлагал ему остаться в покоях и искренне удивиться, создать пузырь невинности, так сказать, но он отказался наотрез.       — Да. Выучил?       — Выучил. Как ты понимал это в одиночку?       — Не в одиночку. Научили. И стенографией ты пишешь тоже червовой.       — Все до сих пор думают, что это колдовские проклятья Бубновому королевскому роду. Ты ещё их подписываешь с разных адресов словно, все как миленькие до меня доходят, не изымают.       Антон улыбается впервые за их встречу. Его безмятежная и лёгкая улыбка так не сочетается с миром, в жестокости которого ему пришлось расти, но для Арсения он улыбался ещё и с трепетом, и с нежностью, и в поцелуи, и в эти моменты не существовало границ, войн и власти. Антон был просто Антоном, а Арсений сбрасывал с себя обязательства сына королевской семьи и тоже был просто Арсением, который любил совсем не классы по стратегии и фехтование — он любил быть поводом для улыбки.       Антон никогда не дарил ему цветов, потому что как-то сказал, что их приносят только на могилы покойников. Арсений не лез в чужую культуру и принял как данность то, что всю страстность, присущую масти сердец, Антон и держал в истинно червовом сердце. Он определённо был влюблён до дрожи. Сколько раз Арсения сватали и сколько раз он уходил, бросив салфетку на скатерть рядом с блюдом, после шикарного ужина — из всех девиц почётных господ никто не смотрел на него с таким интересом, каким были пропитаны вопросы Антона. Арсений до поры до времени представлял, что когда-то у него будет невеста и наследник, потому что рано или поздно отец умрёт, и, если его не убьют, он возьмёт в руки бубновый скипетр и будет служить монархии до конца своих дней.       Встретив Антона, он понял, что, может, невесты в ближайшем будущем и не будет. И кончины отца перед его вступлением на трон. И вечной славной стратегии «отсидеться в тени» — тоже. На Антоне в голове «щёлкнуло». И тогда Арсений стал очень тихо бывать в закрытых коридорах дворца, спускаться в подземные ходы и с большим интересом слушать профессора по стратегии. Теперь он играл за себя и за того, кого любил, а решение было осознанным и единственно верным в той парадигме, которая для Арсения стала не саморазрушением, а надеждой.       Мирные шутки и планы, ради которых не было отправлено на тот свет ни единой души, переросли в то, что Арсений был влюблён в убийцу.       Антон удивительным был человеком — он никогда не пробовал понарошку расставить баррикады и не лез куда не надо, существовал ровной линией и при этом был очень близок к Королю, ездил на миссии и проходил обучение, на бумаги о котором ставили гриф секретности. Он был в отряде стражников королевского двора, патрулировал и охранял просторные и буйно украшенные холлы и бывал в залах во время приёмов. Он знал и слышал всё, что ему было нужно. В логове врага единомышленников бунтовщика оказалось больше, чем за надёжными шипованными стенами.       — Ты не боишься? — робко спрашивает Арсений, пока Антон смотрит в одну точку и механически проводит по гриве лошади вот уже в сотый раз, отойдя. Им обоим нужна была минутка тишины, чтобы признать: сейчас идти на попятную — не вариант.       — Чего?       — Возмездия? — добрая белая морда фыркает на Арсения, мол, что говоришь такое, как смеешь. Антон молчит пару секунд, чтобы сказать лишь:       — Нет. Давно перестал. Понимаешь ли, Арсений, ты слишком хорош для такого, как я. Ты не видел того, что видел я, — он вздыхает и замолкает снова. — Мне уже нечего бояться.       — Кто ещё тут для кого хорош…       Давай не будем сейчас сверять часы жестокостей, хочет сказать Антон, на моих совсем сбились стрелки, теперь надо нести к часовщику и настраивать. Ой, стой, часовщик и есть я, как же так вышло.       — Я видел, как воины сдаются в плен. Как вешают предателей, — слышится голос. — Как пером в чернилах десятки людей отправляют на смерть. Только таким занимался ещё не так давно мой отец, прежде чем понял, что его могущество иссякает с каждым новым списком на надгробии. У вечно закрытой приёмной сутками стоял плач, а я ребёнком засыпал под него.       Антон закусывает губу и отворачивается на миг — носом Арсений втягивает нарастающее волнение. Не единожды Антон был нервным, не раз писал в письме «если больше не свидимся», но это волнение никогда не начинало бурлить между ними, когда наступало время важных разговоров. Сейчас это и не разговор даже, а любая мысль и шаг влияют на исход событий сильнее, чем напрямую. Решения, которым Антон отдаст своё предпочтение, могут создать сами события во всём мире Игральных Карт, потому что козырной кон выпал на Червей и, несомненно, все действия Короля с такой властью будут расценены серьёзно и замечены даже среди конфликтов. Арсений бы хотел назвать это заварушкой, от которой будет вздыматься пепел старой жизни, но назовёт своим именем: захватом власти.       — Мне страшно было выходить на улицу в детстве, — говорит Антон тихо, как будто не хочет, чтобы Арсений это услышал. — Ты даже не представляешь, каким богом он себя мнил.       — Мне жаль. Но сделанного не воротишь, Антон.       — Не воротишь.       Они снова замолкают. Пора уже расходиться, сейчас хватятся каждого из них. Арсений крутит в голове единственное: «Отвечать насилием на насилие — путь к искуплению?» Всё вмиг перемешивается, всё рушится, и его привычный мир становится чужеродным, а он идёт дальше и дальше в эту гущу, отчего-то беспрекословно веря не советникам во дворце, а Антону.       Антон хотел верить в то, что чёрная полоса завершится, всё наладится, будет хотя бы несколько лет мира. За четверть века не дождался. Подчинять и завоёвывать кровью было тысячелетней традицией, которую только избранные и великие могли обойти стороной. Он был младенцем, когда предыдущий король Червового королевства, закончив золотую эпоху, отошёл в мир иной. Тогда, мама рассказывала, монархия пошатнулась, а Департамент случайностей ищейки-писаки заподозрили в связях с Пиками. Тот, кто должен был защищать, стал центральным врагом.       В чёрной полосе начали мелькать проблески — однако случилось это, лишь когда он познакомился с Арсением. Странно всё это было: впервые под ногами оказалась не грязь полигона, не плац и не паркет, а мягкая ковровая дорожка. Шик бархата и шубок горностаев, убитых, чтобы украшать убийц, Антона уже не удивлял, — на такое он насмотрелся против своей воли при родном Червовом дворе — но это был один из первых профессиональных выездов, большое собрание Колод, высших чинов и Королей всех четырёх мастей. Бубновые сидели аккурат напротив Червовых, и Антон, стоявший позади стульев с подписанным свитком о неразглашении, вместо того, чтобы слушать неразглашаемое, засматривался на королевича. Арсений единожды посмотрел в ответ и понял, что попался.       — Знаешь, что я нахожу очень интересным? — Антон поднимает руку, на которую уже падает тень: солнце почти встало.       — Что же? — спрашивает Арсений, оставляя каблуком земляную борозду в густой траве.       — Король потратил столько лет и денег на то, чтобы вырастить профессионального убийцу для войны с другими, но совсем не учёл того, что страну я люблю больше, чем его образ. И умер от руки, которую жал в уважении, сам.       — Я надеюсь, ты не согрешил настолько, что оставил его в мучениях и ушёл.       — Кинжалом в сонную артерию. Если ты это хотел спросить, — от одной резкой фразы Арсений чувствует облегчение: Антон расслабляет плечи. Его наверняка тяготит содеянное, он виновен и чувствует это, но… Сейчас он напуган не меньше, прикрывается всё, а Арсений боится нарушить то хрупкое, что держит его на плаву. — Я бы не оставил его истекать кровью, потому что тогда его могли бы спасти. Я не хочу этого и крови больше не хочу.       — Антон, пообещай мне, что будешь тих, как мышь, эти несколько дней, — наставляет Арсений. — Всё, что тебе нужно сказать мне, пиши сам Как обычно. Никто, особенно писчие, не должен знать, что Венедикта нет. Тогда у нас получится.       — Мне нужно всё обдумать. И карту. Лучше побыстрее.       — До вечера она будет у тебя.       — Буду ждать — вздыхает Антон с грустью и вдохновением одновременно.       Арсений не дослушивает: в глазах темнеет. Живот прорезает болью, и он сгибается, почти падая. К горлу подкатывает ком, жгутся руки, которыми он комкает траву, Арсений весь сжимается, прерывисто дыша, Антон, вздрогнув, опускается перед ним на коленки, мельтешаще заглядывает в глаза, что-то спрашивает, но в горле свербит, он не может сказать в ответ ни слова, только беспомощно оседает ещё и ещё. Какая мерзость, эта боль, и ничего с ней не сделаешь. Его чистокровное нутро кричит: нужно бежать, рядом враг, будет больнее, беги. Сердце говорит оставаться до конца и лечить боль любовью. Наивный, думал, всё будет просто, думал, можно остановиться на деревянных мечах и жить в согласии…       — Всё в порядке, — через силу говорит Арсений, пока дрожит упёртая в холодную землю рука. По костям словно пропускают запутывающуюся нить, потому что боли становится много, такой юркой, чтобы не дать и шагу ступить. — Это из-за короны.       — Что «из-за короны»? Арсений, всё в порядке? — слова Антона наконец становятся не просто открытием губ, а словами, голосом. — Чем ты ужинал? За тобой не следили, когда уходил?       — Антон, пожалуйста, — Арсений пытается распрямиться и берёт его за плечо, промаргиваясь. — Наверное, ты не знаешь, но короны не просто так присвоены королевствам, — и не знаешь ты, просто потому что никто тебя не научил, добавляет он мысленно.       — Я не понимаю, Арсений, не понимаю. Тебе больно?       — Червовая корона для Червового Короля, — Арсения немного отпускает, стоит отползти чуть дальше. — А ты говоришь с её врагом, стоишь так близко, она всё впитывает. И мало всего этого, я её тронул, а она же чувствует. Тридцать лет Бубны были ей врагом. Как ещё ей реагировать? У папеньки на приёме однажды случилось такое. В порядке вещей.       — Не ровен час твой папенька присоединится к Венедикту, — это имя он каждый раз выплёвывал и сейчас выплёвывает тоже. Арсений видел глаза старого Короля всего раз, но согласится с тем, что выглядел он сволочью. — Точно всё хорошо?       — Отпустит совсем, как разминёмся. На собрании Колод все сидят в удалении, замечал? Высшие карты чувствительнее к силам корон. А у тебя ещё и козырная власть, мне как будто чугунным утюгом по телу прошлись.       Антон подаёт Арсению руку, помогая пересесть поудобнее и разворачивается в сторону низины сам. Арсений укладывает голову на свои коленки, и Антону хочется помочь, поделиться теплом или тем, что он чувствует глубоко внутри, но нельзя. Он даже не думал, что сделает больно, даже не вытаскивая из ножен оружия, — слова никогда не работали. Он выбрал одну дорогу в своей жизни, поэтому по собственному желанию мог зайти в залу, взять рапиру, или изогнутый хопеш, или лук со стрелами, или любимый рейтшверт начистить до блеска и проткнуть мешковину с сеном в порыве, чтобы кончик меча вышел от приложенной силы с другой стороны… Но как много было тех, кто выбирал дорогу другую.       В его королевстве было не принято бороться — Чёрные просто приходили ровными дивизиями и забирали нажитое честным, насколько это возможно, трудом. Это были девять лет страха за жизнь, который за слезами неловко прятала матушка. Дом пустел: всё золото было отдано в казну, все рубашки обменены на более простые и неприметные, пришлось даже отказать мальчишке-мойщику, который носил воду и подметал двор.       Жители не выбирали быть беззащитными, в этот выбор их окунули, взяв за волосы. Стражи разводили руками и твердили: «Хорошо, что в живых оставили!» Любимым развлечением мальчишек было играть в «войнушку», но тех, кому выпадала роль вражеского командира, не колотили даже в «битвах». Это было удивительно гуманно. За время службы и обязательных городских обходов Антон сквозь себя пропустил то, что ломало его, почти иголкой протыкало сердце и заставляло съёжиться: по сравнению с теми, с кем он рос, эти дети намного меньше боялись любых военных карт. На них словно не обращали внимания. Если что-то происходило на улице, если кто-то заливался плачем или криком, если был слышен звук бьющегося стекла или треск мебели, на соседней ребёнок чертил углём головешки рисунок на брусчатке, а женщины шли к реке стирать. Все делали вид, что происходящее происходит не с ними, что его нет. Королевство меркло и сдавалось.       Стоило оказаться за другой стороной ширмы, стало ясно: Венедикт выигрывал лично от того, что из его королевства вытаскивали душу. Черви по чёткому приказу играли в поддавки, чтобы быть приглашёнными на пир и получить охраняемые угодья за выслугу. А как выслужиться в принципе? Не влезать своей тушкой в очаг конфликта. Откупиться. Вся беда Червового королевства была в одних жадных до внимания и денег руках…       Король Червового королевства словно свою жизнь посвятил вредительству — надо было сильно постараться, чтобы честное имя отцов запятналось всего за четверть века от упадка и непрекращающихся кризисов. Венедикта V с раннего детства ненавидела мать Антона и сам Антон заодно. Четыре королевства и четыре ненависти. В этом Антон рос, каждый новый кон сомневаясь в том, стоит ли доверять миру. Не бывает ведь такого, что Департамент случайностей и магических сил проводит жеребьёвку козырной масти, в которой победителем девять раз подряд с хитрой ухмылкой выходит король Пик. Бывает раз, два, но девять конов войны с этим королевством Антон принял на личный счёт. Наблюдать со стороны оказалось слишком сложно — и тогда Антон вступил в ряды армии, где в первый же день тренировок при дворе решил, что лучше он будет убийцей убийцы, чем разгромит дом невинного человека другой масти.       Игра вышла в долгую и привела к тому, что можно поручить поставить драматичную пьесу о том, что случилось в Червовом за год.       — Арсений, можно я задам один вопрос?       — Задай, — Арсений поднимает на него взгляд, и у Антона не находится слов. Спрашивать вдруг не хочется вовсе. Впереди несколько дней без сна, друг без друга и безо всяких надежд. Антон считает это окончанием чёрной полосы и самым тёмным часом перед рассветом.       — Тебе и так уготован трон. Почему ты ввязался в то, что делаю я? Зачем тебе я, если не нужно убивать, чтобы добраться до власти? — взмах руками опережает время: Арсений уворачивается, и в его чёрных локонах шумит то непонимание, с которым Антон расспрашивает о банальностях. Что ему ответить? «Потому что люблю тебя»?       — Я хочу, чтобы мой народ вдохнул. Я устал от беззвучной войны, которой прошит каждый кон, — Арсений улыбается. — И потому что люблю тебя.       — То есть государственный переворот проще, чем дождаться своего часа?       Арсений хмыкает и переводит тему. Антон понимает, что попал по больному. Вопрос остаётся без ответа — он притягивает Арсения за затылок и целует, но по-новому: Арсению кажется, что его хотят запомнить и впитать, потому что Антон вдумчиво ставит руку на его бедро, чуть сжимая ткань, и налегает сильнее.       — Научи свою корону так на меня не реагировать. Поцелуи должны быть приятными.       Арсений вдруг случается вспышкой в теле, потому что целовать его хочется везде. Антон пальцами подлезает под воротник фрака и мажет губами шею — единственное, что ему доступно сейчас, даже не в принципе. Когда-то они позволят себе большее, когда-то, мечтает Антон, пока теплеет. Не на улице, нет, внутри, снова где-то, где бьётся сердце, начинает жечься от простых слов, которые Арсений произнёс так невероятно красиво, что он бы ради этого положил хоть целый мир к его ногам.       Какие у него руки, если снять с них обтягивающие рукава фраков или кружево лучших мастеров? Как Арсений бы трогал его, не будь на груди формы, не будь на груди вообще ничего? Он бы услышал, как часто бьётся сердце и как рядом с ним хорошо дышится?       Антон оставляет на скуле мелкие поцелуи, снова возвращается к губам и под нежно-сбивчивое «Антон, нам уже пора» втягивает губы своими. Фыркает лошадь. Арсения приходится всё-таки отпустить.       — Перчатку не забудь, искать ведь будешь, — окликает Арсений, стоит Антону поставить ногу в стремя и оттолкнуться от земли.       — Свидимся в Бубновом, отдашь. Послезавтра на рассвете.       — Никому, кроме своих, не доверяй, — Арсений смущённо трёт руку у локтя. На секунду Антон думает: холодно, но ямки на щеках выдают: волнуется. — И ешь аккуратнее.       — Не бойся, Арсений, страшное позади, — уверяет Антон. — Коалиция Красных станет началом мира.       — Коалиция Красных…       — До встречи, Арсений, — Антон тянет на себя поводья и подталкивает лошадь к проторенной тропе между деревьев.       — До встречи. Стража сменяется в полночь. Не высовывайтесь раньше.       Антон кивает и хлопает лошадь по шее, мол, давай, нам правда пора. Арсений, не дожидаясь пустого горизонта, поворачивает в сторону Бубновой стены.

***

      Перед оглушительным грохотом стало приятно тихо.       Установилась тишина, такая же звенящая, как горный хрусталь фужера, вибрирующий под пальцем благодаря одной лишь капле воды, пока в сладком предвкушении беседы прикушена губа. Часы пробили трижды. Арсений, посмотревшись в зеркало, зачесал волосы и в последний раз покинул свои покои, бесшумно отпустив витую кованую ручку двери.       Он с каким-то странным упоением напоминал самому себе призрака: сбегая по лестнице вниз и придерживаясь за перила, Арсений чувствовал только одно: кипящее волнение. Он перехватывает за поясницей связку ключей, чтобы не гремели, и ускоряется ещё. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг их подслушали? Вдруг в ворота сейчас зашли не Червовые, которым и руку дать можно без боязни быть убитым? Вдруг…       Арсений замирает — уже совсем рядом, остался один пролёт, самый опасный: колоннада и мозаичные панно на стенах. Это одно из его любимых помещений во всём дворце: если нужно подумать о своём, всегда можно прийти сюда и стоять, считая разноцветные стёклышки и солнечных зайчиков. Здесь много света благодаря большим окнам, но так нужной сейчас темноты не хватает. Тени, если он ступит туда, куда дотягивается свет луны, с потрохами его сдадут.       Эх, если бы была возможность посмотреть в окно… Узнать, где ему точно не нужно попасться под горячую руку. Или вообще снять туфли и приподнять пятки от паркета, чтобы быть тише? За углом слышатся торопливые шаги и бас королевского советника по военным делам. Обозлённый и наверняка неряшливый, растрёпанный и небритый, как же он ему противен, только и успевает подумать Арсений, прежде чем шаги раздаются совсем близко, а потом резко глохнут в пустоте дворца. Через шесть минут на ушах будет стоять армия. Он должен успеть стать не собой, чтобы папенька про его честь не решил писать указы про награды и поимку.       Арсений спотыкается перед дверью в подземные помещения дворца. Около замка́ на ней он лишь недавно стёр слой вековой пыли, поэтому ключ входит легче и заботливо щёлкает, давая ему проскользнуть внутрь. Отсыревшая лестница со сломанной дощечкой в самом конце не подводит — Арсений опускается подошвами на вязкую почву и прислоняет руку к стене. Кромешная тьма и карта дворца в голове. Один неправильный поворот, и он заблудится. Потеряет драгоценное время.       Хлюпнув на какой-то неудачной луже, Арсений присаживается, хватаясь за крошащийся кирпичик стены — только когда через пару секунд в ту же лужу, брызнув, падает капля с потолка, его отпускает: испугался собственных шагов. Ближе к порядочной лестнице из дворца на стенах пляшет огонёк факела, и Арсений с радостью видит на голой скамье кучу наваленных друг на друга вещей и записку: «Перчатки только гербом вверх, берет сдвинь пониже, он чтобы пройти до Червей как положено. Рейтшверт держи под левой рукой. Жди».       Форма, как оперение, ложится вместо его костюма на нижний слой одежды — Арсений делает первый тяжёлый шаг, пару взмахов новым мечом и тушит факел, зажжённый, очевидно, только для него, причём совсем недавно. У дверей, наверху, из щелей струится свет: начинается второй за неделю захват власти.       Около главной залы шумно — лязгают орудия и пахнет горелым. Арсений входит через приоткрытую дверь и направляется в самое сердце перепалки Красных. Какая глупость, половина из них не знает, что вся эта мизансцена построена на их злобе и не касается актёров из другого королевства: они не станут бить на поражение, иначе вместо аккуратных тонких мечей было бы что-то более рубящее, а шумом был бы последний истошный человеческий крик, как на всех полях сражений. Поднимая непривычный меч на своего, Бубнового, стражника, Арсений жалеет только, что совсем не было времени освоиться и что смотрится он не похоже на других профессиональных Вальтов.       Мимолётно ёкнувшее от двоящейся в глазах реальности сердце начинает биться быстрее — Арсений приставляет кончик рейтшверта к шее стражника аккурат между воротником и началом шлема. Тусклый свет не позволяет увидеть дальше, но по лезвию к Арсению в руки карабкается страх, и тогда он отпускает с «мушки» очередного яростного защитника и уходит в тень. Фехтовал всё-таки не зря: столько железа, а всего один приём заставил его противника растеряться. Сердца на перчатках начинают ему даже нравиться: такой свободы и власти у себя дома он не чувствовал, пожалуй, никогда. И в этот момент, толкая кого-то плечом, Арсений замечает Антона, входящего уверенными шагами с мечом наготове.       От всех Вальтов его отличает перекинутый через плечо алый панталер с расшитыми краями — и никакого головного убора, потому что биться всерьёз он и не собирался. Арсений приосанивается, но вспоминает протокол и уже хочет сделать приветственную отмашку, когда сзади свистит: кто-то из Червовых подставляет над его головой щит, защищая. Слишком много всего происходит сразу: не успев даже обернуться, Арсений оказывается схваченным, а по доспехам скребёт лезвие.       — Спасибо, восьмой, — говорит Антон куда-то в сторону, перехватывая меч поближе к гарде. — С ума сошёл лезть в кучу? Протокол какой был? — рявкает он уже на него, оттаскивая за локоть. — Ждать. Меня.       — В стороне стоять надо было? Какой же я Валет, если стоял бы за сводом и слушал дрожь стен? — Арсений сбрасывает руку Антона со своей и расправляет плечи.       — Головой своей кудрявой думать надо было, — разозлённо огрызаются на него. — Оружие у Бубновых настоящее, забывать не стоит.       — Ты так говоришь, как будто я не знаю, — повышает голос Арсений.       — Всё, всё, затихни, время.       Антон словно возвращается в самого себя и уходит ещё дальше в сторону, чтобы переждать охвативший голову мандраж. Арсений вытаскивает из-за голенища сапога перчатку и протягивает её в руки Антону со словами:       — Отдаю в Бубновом, как и обещал.       Арсений вновь выбирает самый подходящий из всех момент: первые рассветные отблески солнца, раздвигающие портьеры прочь, собранные в кучу стражники и чувство больших изменений, струнящее от макушки до каблуков. Антон делает глубокий вдох и опускает меч в ножны.       — Значит так, Червовый Валет, переставай им быть, у тебя выправки военной нет, будь для меня снова Арсением, — Антон сбавляет голос, незаметно, как ему кажется, оглядывая Арсения.       — Не нравится, как выгляжу?       — Нравится, в том-то и дело. Веди.       Антон бы хотел дать слабину и провести в этом опасном состоянии ещё хоть минутку, но их план на то и был планом, чтобы исключить ошибки. Арсений уже допустил пару, ввязавшись рядом с Червовыми против своих, но Антон считает, что это в его кровь подмешалось с принесёнными доспехами. Арсений жаден до того, чтобы куда-нибудь отправиться, сдуть пылинки с нарядов и непробиваемо смотреть целый вечер на какого-нибудь советника Крестового Короля.       Арсений не тушуется. Вздохнув, показывает головой в сторону правого бокового прохода и вытаскивает меч, поэтому Антон делает то же и пытается сориентироваться: у Арсения было почти тридцать лет на то, чтобы этот дворец начертить от руки и подписать каждую комнату, даже если туда ему входить запрещалось, Антон же считал метры в последнюю ночь, а свиток с пометками оставил на столе — здесь он был бы бесполезен. Нет таких королей-глупцов, которые бы не имели секретных комнат, где можно было бы пересидеть и обсудить начинающуюся проблему, а выйти уже во всеоружии и с готовыми приказами.       — Всё в порядке? — спрашивает Арсений, открывая дверь и проходя вперёд, чтобы в случае чего его лицо видели первым, а не лицо Антона. — Как чувствуешь себя?       — Очень привычно, — на всякий случай Антон осматривается, и его голос словно проходит через потяжелевший воздух над клетчатой мраморной плиткой. Своды, упирающиеся друг в друга, Антона бы привели в никуда, но Арсений знает, что делает, и ни одного сомнения вроде «он лжец и ведёт меня на плаху, развлекая» не появляется — исключать никогда нельзя, но и забыть о том, что Арсений с ним в одной лодке, тоже. — Смотри-ка, оделся моим Вальтом, и корона забыла обо всём, что между вами было, — хихикает он, тревожно хлопая себя по боку и проверяя, на месте ли корона.       — Так бы сразу. Я свою тоже научу, что ты хороший. Когда, ну… Неважно.       — Важно.       — Наклонись, головой ударишься, — предупреждает Арсений, ныряя за штору в проход.       Антону приходится действительно подставить руку к голове, чтобы не пробить черепом кирпичи, и ускорить шаг — Арсений порхает по знакомым местам, и за ним он еле поспевает.       — Осталось чуть-чуть, иди вперёд. По плану.       — По плану, — подтверждает Антон и, протиснувшись рядом с Арсением, бросает на него взгляд. Арсений смотрит и смотрит своим этим взглядом, от которого хочется таять, и в нём ушедшая юность кричит: давай всё это закончится без нас, а мы сбежим на рынок, сняв с себя регалии, и купим корзину слив, чтобы потом есть их и смотреть, как солнце скрывается за городской стеной. Хоть раз побудем обычными.       Антон толкает дверь, не постучав, и Арсений немного присаживается, чтобы его макушки не было видно: пускай форма, меч, всё это не больше чем атрибут Вальта, которого к послу приставили, чтобы свидетельствовал при работе. Антон бывал у них в приёмной с посланиями не раз, отец удивится лишь, что его застали в самом непорочном месте дворца, куда никто просто так не доберётся.       Зажжена свечная лампа — Бубновый Король, хватая обеими руками остатки волос, упирается локтями в стол. Перо так и стоит в чернильнице, а на бумаге выведено лишь несколько слов: «Сентября, шестого, XXXIV кона правления Сергия III, приказываю…» При виде Антона он привстаёт с места, перегибаясь через стол, но от неожиданности не может сказать и слова и опускается обратно в неприятном шоке вскрывшейся тайны.       — Доброе утро, — говорит Антон. — Офицер Червовых Вальтов, прибыл с важным заявлением к Королю, — он делает червовую военную отмашку и кивает, как на всех деловых встречах.       — Послания теперь штурмом передаются?       — Не будьте так строги, никто не был убит или ранен. Вы не дали официального ответа, — Антон разводит руками и облизывает пересохшие от волнения губы. Арсений, стоя за его спиной, поклясться мастью может в том, что ещё чуть-чуть, и задрожал бы голос.       — Где разрешение на ваш выезд, подписанное рукой Венедикта V? — зло цедит Король Бубен, подумывая, как бы послать за подмогой. — Покажите разрешение! Почему, если всё столь важно, он не явился сам? За Короля теперь говорит какой-то Валет?       — Понимаете ли, я сверг Венедикта, вы больше не повидаетесь, — Антон вытаскивает из сумки корону и надевает на свою голову. Дрожит единственное узорчатое стекло в комнате и почти падает флагшток со знамёнами Бубен где-то в углу комнатушки. По гобелену проходится волна ветра. — Венедикт мёртв, — улыбается он.       Широко открытые глаза запомнятся надолго: у Короля напротив дрожат густые чёрные брови, накидка отброшена на кресло, он не знает, куда деться, потому что Антон стоящий у двери, оглядывает её всю и за счёт роста давит просто присутствием. В голове пребывающего в неведении Короля только начинают беспорядочно соединяться созвездия, а ворота привычного уклада уже выбивают тараном.       — Вы имеете дело с Червовым Королём.       Арсений выходит из-за спины и поднимает на отца глаза. Пора.       — Отец, послушай, — нервно говорит он, демонстративно убирая меч в ножны. — Мы не хотим крови.       — Арсений! — Король хватает ртом воздух, но, подобно рыбе, теряет пыл и обмякает то ли от предательства, то ли от бессилия. У него нет пути к отступлению, рядом ни одного стражника, а сын стоит за спиной врага, одетый во вражеские доспехи. — С червовым отродьем водиться? — с глубоким разочарованием цокает он и сводит брови к переносице. Морщины на лбу становятся уродливыми тёмными бороздами жизненных уроков, опускается взгляд, а руки сжимаются в кулаки. Антон молчит, словно это не его дело вовсе.       — Это червовое отродье подстроило захват власти в двух королевствах, не будь хоть ты таким наивным, — Арсений подходит ближе и смахивает на пол статуэтку стражника. От неё откалывается голова, но он уже не смотрит.       — Не для такого я сына растил!       — Времена сменились. Я устал.       — Ты привёл в логово врага, — Король отвешивает Арсению звонкую пощёчину, и Антон дёргается, инстинктивно подаваясь вперёд.       — Я знаю о враге больше, чем об отце, — Арсений даже не реагирует на провокацию и не лезет с пеной у рта ничего доказывать. Лишь немного повышенный тон выдаёт в нём раздражение.       — Уходите по-доброму, ты, Червовый, и ты, предатель, иначе снова будет резня. Мои элитные десятки против… — он закашливается до надрыва, так и не закончив.       — Против тех, кто уже всех элитных десяток держит на привязи, словно собачек, — говорит Антон, хмыкнув. — Никто не устроит резни. Хватит.       — Прими условия, и всё будет гладко. Никаких больше смертей, — настойчиво продолжает Арсений, как бы больно ни было идти наперекор. У Антона веская причина хотеть власти и перемен, а он ничего не сделал для своих званий и статуса. Ничего. Жил счастливо, готовился к службе, учился, но не делал это смыслом жизни, потому что рядом был мудрый отец-правитель. Когда Арсений разглядел правду, он уже не был мальчишкой, и хорошо.       Ему словно большим булыжником раздробили пару рёбер. Отец не из приятных, но в единственного сына вложил всё, что могло предложить ему время. Арсений не был капризным вопреки всем сплетням двора, а про отца не судачили, или Арсений не слышал омерзительных слов на кухне и приёмах, но он старел и медленно песком сквозь пальцы утекал его былой энтузиазм и дипломатическая речь. На последнем визите перед затяжной войной он почти освистал других Королей и ушёл как заносчивый петух, потом высказывая за ужином, как жалел об этом. Болезнь не жалела его — заниматься государственными делами начал Арсений, проводил приёмы и был на короткой ноге со всеми, кто заведовал отделами. Одна была проблема: корона оставалась на голове с седыми волосами, что лишало его возможности принять хоть одно решение.       — Что ты задумал? — почти шепчет отец Арсению, на что он протягивает свиток, запечатанный печатью из красного сургуча.       — Коалиция Красных из Червовых и Бубновых станет процветать. Прекратив войну между нами, красными, вернём странам ресурсы. Мы будем сильнее вместе.       — Нет! И речи быть не может. Это, это… Это потеря суверенитета. Он тебя околдовал, чёрт проклятый, — выругивается Король, отбросив свиток в сторону. — Он безумец!       — Как неуважительно. Не забывайте, что Черви — козырная масть кона, Сергий, советую вам как Король Королю против меня не идти.       — Арсений! — воскликает Король, и Антон делает навстречу бубновой власти несколько шагов.       — Отец, прими условия.       — Одумайся, он использует тебя! — гневно молвит Король, хватая его за плечи и потряхивая. — Если бы не ты, он бы не пробрался через нашу стражу и армию.       — Сдайся, — налегает Арсений. — Или я поменяю сторону. Ты слеп. Ты не видел за своими подсчётами ничего и ничего про нас не знаешь. И про Червей давно знать перестал.       — Ты грязный предатель и ничего не смыслишь в важных вопросах.       — Пусть так. Но в глазах своих подданных я не буду немощным.       — Как же долго вы беседуете. У вас так принято? — Антон раздражённо скрещивает руки, закатывая глаза. На него отвлекаются оба. — Секрет хочешь? — спрашивает он, обращаясь к Арсению, через один широкий шаг оказывается рядом с Королём и легко толкает его в плечо. Тот мгновенно оседает на пол. Арсений не успевает даже возразить. — Его здоровья маловато, чтобы козырной магии сопротивляться хоть как-то.       Арсений испуганно вжимает голову в плечи: Антон не проворачивал такого в его присутствии, но точно знает, как и что делать, чтобы можно было приятно обнимать и гладить затылок во время поцелуя, но таким же касанием руки погрузить человека в… Обморок? Сон?       — Он?.. — Арсений опасливо указывает на отца и присаживается, убирая руку от лица. Нет крови, тот просто дышит, как и обычно, но не реагирует.       — Он поспит. Пару дней, — уверяет Антон, снимая перчатки. Можно выдохнуть. Самое опасное им ещё предстоит, выйти из этих чертогов, но самое страшное позади.       — И ты размахиваешь мечом, когда тебе можно и пальцем не шевелить? И всё это время стоял тут и ждал чего-то?       — Ждал, пока он наговорится. Выскажется напоследок. Он не выпустит больше ни одного указа. Присядешь? Лист придётся взять новый, но чернила есть, — Антон машет головой в сторону начатого указа, улетевшего на пол, и Арсений поднимает его и рвёт на две части.       Смотря на свои руки с двумя кусками жалкой бумаги, он вдруг осознаёт, что наступил конец. Конец. Конец войны Красных. В сотнях домов жёны заснут с мужьями в обнимку, а дети получат не письмо о похоронах и денежную компенсацию, а отцов, которые непременно научат их выделывать кожу и торговать специями.       Арсений садится за стол и окунает перо в чернила, занося его над бумагой. Антон облокачивается о стол и начинает рассматривать гобелен с бубновой легендой на нём, будучи рядом, но не стоя над душой. Как Король Королю, давая время на правильные слова для указа. «Сентября, шестого, XXXIV кона правления Сергия III, Приказываю с сентября, шестого, XXXIV кона моего правления передать Бубновый скипетр и корону Бубен наследнику трона, законнорожденному кровному сыну, Арсению I и назначить новое исчисление конов с I кона правления Арсения I. Королевские регалии возлагаю на него с честью, назначаю Арсения I командующим сильнейшей армией Бубен и не допускаю более от своего имени принятия важнейших для судьбы государства решений, кроме последней воли: выдвижения мирного договора Королю Червей, Антону I, о прекращении вооружённого конфликта между Бубновым и Червовым королевствами».

***

      Арсений закрывает дверь отцовской спальни, шаркая по ковровой красной дорожке. Открыты безбоязненно окна — ему в глаза бьёт яркое солнце, грея. К нему подбегает паж, кланяясь.       — Вели подать коня к восточному выезду. И проследи, чтобы в суму́ загрузили печати двух образцов, — просит Арсений и, когда мальчишка убегает к лестницам, отправляется одеваться для официального визита.       Тяжёлую красную мантию с вышитыми ромбами он надевает с трудом, но слуг беспокоить не хочет, ведь от них так много лишней суеты и сплетен, что проще самому накинуть её на плечи и запрятать под полами одеяния рейтшверт, тот самый, Червовый, на случай непредвиденных обстоятельств.       Арсений думал, что покидает свои покои в последний раз той ночью, но ошибся: в них такой приятный свет, как ни в какой другой комнате замка, потому что окна выходят на юг и ничего не загораживает солнце — в башне сложно построить неправильную комнату. Пригладив волосы, Арсений надевает на голову корону, разглядывая каждый изящный золотой виток в зеркале. Ювелир, который выполнял её, был талантом своего времени, потому что она безупречна: детальна и остра, как кончики Бубен, и красные бриллианты, словно раскрошенные, но на деле обточенные под мельчайшие борозды короны, сидят на своих местах, не сдвинувшись за века ни на миллиметр.       Ведя по перилам кистями, Арсений неспешно спускается к главным дверям и, не без помощи оседлав коня, выдвигается в Червовое. Он оглядывается на дворец: такого пышного украшения балконов и окон цветами не было даже после большой победы шестнадцать лет назад. Арсений поддаёт шенкелем и набирает ход — пора подписывать документы Коалиции, и где, как не у Антона, сделать это со всеми восторгами?       Его во дворце давно ждут — Антон встречает у дверей и распоряжается о конюшнях. Их провожают до лестницы, осыпая лепестками алых роз, знаменуют новые начала, но Антон отмахивается и пытается держать лицо из рук вон плохо, у него разве что не на лбу написано: «Хочу поцеловать». Он не сводит с Арсения глаз всю дорогу и, стоит им пройти через переговорную, подготовленную к завтрашнему подписанию, и две залы, хлопнуть дверями Антоновых покоев, он развязывает жгуты, держащие мантию на плечах Арсения. Щёлкнув его по лицу кисточками, мантия падает к ногам.       — Какой ты невообразимо красивый, — Антон обеими руками хватает за подбородок и целует его, втягивая губы своими.       Арсений чувствует мощную вспышку у самых висков, и по телу сразу растекается сладость плодородного кона и чистота озёр в Червовых лесах. На Антоне корона. Всё ясно. Рука Антон заползает под мундир и расстёгивает одну за другой пуговицы, жадно притягивая Арсения и чувствуя под пальцами биение сердца через артерию. Ближе, ближе, ближе. Ему помогают: Арсений стягивает его парадное одеяние тоже, и поправляет корону, от касания с которой тело сводит тёплым всплеском. Кончики пальцев начинают гореть, он позволяет первому стону окрасить вечер, и Антон делает шаг, второй, ещё, приближаясь к кровати.       Если бы Арсений знал, что на него так нападут, не надевал бы чёртову рубашку с плотными серебряными пуговицами — Антону приходится оторваться, чтобы расстегнуть все до единой и расправить ткань. И тогда он замирает и двигает его дальше на кровать, опускаясь рядом и проводя пальцем по светлой коже.       Никакой брони. Никаких больше запретов.       Арсению от каждого касания всё приятнее, но когда Антон облизывает палец и проводит по ключицам, становится слишком много всего. И Арсений думает, что всё, это пик, ничего подобного никогда больше не повторится, и тогда Антон целует его, попадая языком во впадинку, и спускается ниже. Стоит ему поцеловать где-то рядом с сердцем, Арсений выгибается от прошибающих чувств. При всём уважении, корона сползает с его головы и остаётся на подушках, пока пальцы Арсения вцепляются Антону в плечи, прося повторить.       За стонами Антон вскоре перестаёт охотиться, потому что с Арсением ему просто безумно хочется, и он корит себя за то, что всё это так сразу. Очередной вздох сделать не удаётся — Антон целует Арсения, опустив руку на шею и сжимая, чтобы она стала ещё белее. В бёдра толкаются бёдра Арсения, он даже себя не контролирует, только крутя языком и подставляясь всё больше.       Пухлые губы Антона — а вместе с ними и сильное влечение, от которого тело расслабляется в неге, — снова перетекают куда-то к груди, часто вздымающийся живот оглаживают эти длинные, невероятные пальцы, и Арсений чувствует, как сильно давит ткань брюк и белья. Антон думает, что его уберегли высшие силы от видения Арсения в обтягивающих шоссах, потому что эти брюки, обычные, можно стянуть, развязав шёлковый пояс, чтобы ещё ближе и жарче, потому как Арсений начинает изводиться — скользит по простыням, льнёт к его рукам, но от прикосновений сжимается и щурится, шепча что-то неразборчивое.       Антон подцепляет пояс штанов и развязывает их, когда Арсений по наитию приподнимает бёдра, открывая ему новое поле боя. Ухватив немного воздуха, Арсений снова замирает, стоит только Антону надавить внизу живота и огладить член. Внутри как будто сгорает первый слой полотна в факеле, пропитанный пчелиным воском, — искрит всполохом, охватывает по всему ореолу и норовит языками достать как можно дальше, опаляя лицо горячим дыханием. Антон такой же: заставляет поддаться рукам и сладкой истоме, пока он обводит носом скулу, вдыхая запах.       Антон Арсения в этот момент так хочет, что не осознаёт ни причин, ни следствий, и ему достаточно взгляда на это лицо, чтобы сомкнуть пальцы у головки и провести до самого низа и обратно, впитывая кожей звонкие стоны. Раскинутые руки комкают ткань, пытаясь удержать Арсения в себе, только уже слишком поздно: зацелованный и залюбленный, он не способен даже пары слов сказать на грани с всхлипом. Антон продолжает двигать рукой, но наклоняется и дышит так близко, что Арсению чудится пришедший с небес дух. Он ко всему прочему убирает потные прядки с лица, целует мелко-мелко над бровями, прижимается лбом ко лбу и выжидает тысячные секунды, прежде чем провести по скуле и прикусить до крови губу в поцелуе. Арсений, не выдержав, пытается посмотреть в глаза, но тёмные двоящиеся полосы окрапляются новой вспышкой, и он изливается Антону в кулак, не замечая появляющейся в ногах почти сразу дрожи: его продолжают целовать, совсем счастливого, ещё более желанно, как будто с этого момента всё только начинается, как будто Антон хочет его ещё сильнее и не может уступить себе самому…       Антон не отпускает ещё с минуту, но от усталости закрываются глаза, поэтому он слезает с Арсеньевых бёдер и ложится рядом. Его корона тоже слетает на подушки, а на это так всё равно, что он переплетает руки и гладит большим пальцем кисть Арсения, пока он проваливается в беспокойный и самый счастливый из всех снов в его жизни.

***

      Шум толпы за окном слышен даже с такой высоты, думает Арсений, когда просыпается и протирает рукой глаза. На макушку от лёгкого движения приопускается, можно даже сказать, скатывается холодная корона, и постепенно начинают возвращаться воспоминания: он не в своей башне, а у Антона, вчера было очень, очень хорошо, а дальше отягощающая пустота, сменяющаяся образом самого Антона, трогающего так умело, так хорошо, так нежно и грубо, что, сочетая всё это, ни за что не верится в человека рядом. Антон сопит, прикрывшись пуховым одеялом.       Арсений поправляет сползшее — стянутое? — брэ и присаживается. На столе в углу стоит графин с водой, из которого Арсений сначала отпивает, сбавляя жажду, а затем смачивает рукав, чтобы вытереться. Что всё это было, думает он, когда Антон, потянувшись, тревожно вскакивает, не найдя его рядом.       — Ты не говорил, что твоя козырная королевская магия распространяется на дела любовные, — бросает Арсений, пока идёт обратно.       — Честно сказать, я, — Антон зевает, — не знал. Но у нас получилась не коалиция, а союз.       — Дурак. Который час?       — Восемь? — наугад отвечает Антон, падая обратно на подушки. — Торопишься сбежать от меня что ли?       — Нам бы одеться подобающе. И в мой визит должна входить личная прогулка по Червовому, — Арсений оглядывается, и Антон протягивает руки, беря его за талию. Совсем неловкое и небольшое касание, а так теплеет сразу, что хочется лечь к нему и чтобы эти руки гладили и цепляли кожу. Но теперь утро, к ним может постучаться служанка, а её развращать желания нет.       — Подпишем, огласим, и я всё для тебя сделаю.       — То-то же, — довольно улыбается Арсений, приваливаясь к Антону под бок. Всего на минуточку, думает он, всего на минуточку в тёплые руки, а потом точно вставать и заниматься скучным нарядом и причёской.       На подписание после минуточки собираются долго — чего только стоит найти Арсению новую рубашку, чтобы он не тонул в ней, потому как парадные одеяния по Антону пошить не успели, осталось что осталось, а Арсению нужна была сменная одежда из-за пошедших не по плану вчерашних настроений. Сам Антон одевается в платье с вышитыми вручную узором вальсирующих сердец по всей груди и шее, подвязывается поясом и выискивает оружие, что отправится с ним в качестве украшения. Вмиг забывать, что по крови он не привык даже к такому, Антон не может, поэтому с ленцой надевает даже предложенное, понимая, что это нужно больше не знати, а народу, чтобы обозначить нового монарха.       Мантию Арсения подбирают уже чуть ли не по дороге на подписание — Антон помогает опустить эту тяжесть на плечи и завязывает аккуратным узлом, чтобы красиво лежали кисточки. Покрутив в руках королевский коллар, символ власти в виде цепи с орденами, решает его тоже не надевать. Новая эпоха — новые стили, он не воевал в статусе Короля, так зачем нацеплять на себя лишнее, притворяясь, что это просто дань памяти золотому времени Червей?       В залу они входят минута в минуту. Антон пропускает гостя вперёд и заходит следом, оглядывая собравшееся окружение. Свидетельствовать при заключении были приглашены обе стороны, и зал забит людьми, желающими увидеть историю и перестающими обсуждать что-либо, когда открывается массивная дверь.       Антон не верит, что всё происходит на самом деле — он заключает договор о процветании страны в мире и помощи, какая жизнь, какие события. Угловато расписываясь под своим именем, он ставит штамп и сдвигает бумагу к Арсению. Тот около «Его Величества Бубнового Короля Арсения I» ставит каллиграфическую семейную подпись и два своих штампа, не выдыхая до тех пор, пока перо не оказывается вне бумаг.       Создана Коалиция Красных. Создана по идее Антона с ним самим. Без отца, без тиранов — с большим взаимопониманием и выгодой. Черви и Бубны объединяются, а Короли своими мудрыми головами успели ещё и влюбиться до беспамятства, чтобы точно всё скрепилось. Антон, дождавшись высыхания чернил, отпирает балконную дверцу и зовёт Арсения с собой.       Порыв ветра собирается в Арсеньевых волосах, и он щурит один глаз, смотря в чистое небо. Внизу, на площади, за стенами дворца нет свободной плитки: везде стоят люди. Женщины в чепцах, мужчины рядом, и всё это пестрит, движется и поднимает гул, как только на балкон выходит Король. Даже, признаться, не один Король. Громко и торжественно раздаётся с этажа ниже звук бюзины, и толпа затихает, смотря на свиток в руках Антона.       — Именем Червовой короны объявляю: для охраны жизни и мира в Червовом и Бубновом королевствах создана Коалиция Красных мастей. Война между королевствами прекращена мирным договором от пятого сентября козырного кона, — декламирует Антон свысока, поднимая сплетённые с Арсением руки. — Виват, Бубны.       — Виват! — радостно и оглушительно громко скандирует толпа.       — Виват, Черви! — кричит Арсений.       — Виват! 29.09.2024 03:42