Эхо ветров

Колин Бёрк не блистал умом и был об этом прекрасно осведомлён — а как иначе, если слова навроде «балбес», «идиот» и «тупица» вылетали изо рта папки чаще, чем имя собственного сына? Мамку он, как и полагалось, звал по имени — Анной, сеструху — Лисси, правда, когда бывал зол, не стеснялся орать на весь дом «Фелисия Джоди Бёрк, немедленно топай сюда, мелкая ты дрянь!». А Колин был Колином только в те редкие моменты, когда папка пребывал в хорошем расположении духа. Колин на папку, ворчливого Фреда Бёрка, не обижался. Папка старше, папка мудрее, папка всегда знает, как поступить. Если его пытаются втянуть в разговор, то нужно заткнуть пасть и ждать, пока слово возьмёт папка — он-то точно хрень не сморозит, не то, что он, увалень. Потому-то, когда к ним вальяжной походной прошествовал амбал из-за соседнего стола, Колину и оставалось только, что продолжить молча жевать кусок говядины да ждать, не скомандует ли папка вмешаться. Тот, сколько Колин себя помнил, страдал от проблем с желудком, из-за чего порой раздувался как лягушка, если воткнуть ей в жопу соломинку и как следует дунуть. Не будь у него этого недуга, и папка бы каждому, кто пошёл против него, начистил бы рожу, но он уже был немолод, болезнь донимала его от года к году всё сильнее, и Колин был только рад доказать ему свою полезность. Он даже благодарил папку за такую возможность: какой он, всё-таки, добрый, раз даёт шанс проявить себя. Другой бы на его месте уже давно махнул рукой, а папка… Папка его любил. — Доброго вечера, джентльмены, — Клифф подождал, пока на его приветствие ответят слабым кивком, прежде чем продолжить: — Право, не хочу отвлекать вас от ужина, но, видите ли, у моего друга возникли определённого рода неприятности, и я хотел бы… — Комнаты мы не уступим, даже и не надейся, парень. Глупо было бы ожидать, что они не услыхают их разговора — в этом крохотном зале глухим остался бы разве что тот, у кого уши дерьмом забиты. Клифф склонил голову набок — уголки его губ дёрнулись, но в улыбке так и не растянулись. Он шмыгнул носом, покарябал указательным пальцем щёку. Колин, как завороженный, уставился на перстень: красивый. Эх, вот бы и ему такой заиметь! — Я всё же надеюсь, что мы сумеем договориться, — вкрадчиво произнёс Клифф. Пальцы его ненавязчиво легли на кобуру, поглаживая выпирающую рукоять, словно лаская нежную девичью плоть. Бряцанье у барной стойки резко стихло. — Поверь, я тоже на это рассчитываю, — Фред пригладил косматую бороду, пройдясь от усов до последних волосков, и кашлянул в кулак. Что случилось в следующую секунду, Клифф так и не уразумел, хотя, сложись обстоятельства менее благоприятно, и он бы уже валялся с пулей в голове, груди или животе — тут уже как повезёт. Теперь же Дэнверсу и оставалось только, что неотрывно следить за наставленным на него дулом обреза Винчестера, который сжимал в своих мясистых пальцах увалень с детским лицом. Дорожная сумка оказалась сиротливо отброшена в сторону. Пит и Чарли повскакивали со своих мест — последний, впрочем, едва удержался на ногах, — но Клифф движением руки заставил их угомониться. Монтана выругался про себя, не стесняясь в выражениях, витиевато и со вкусом. Одного «срань» здесь явно было недостаточно. — Ну так что, мы договорились? — уточнил Фред, как ни в чём не бывало отрезая себе кусок ветчины. Нож был туповат, потому на то, чтобы отсечь мясо от крошечного окорока, ему потребовалось не меньше минуты. И всё это время Клифф не издал не звука. Колин замер, ожидая, когда папка прикажет опустить обрез или пустить его в дело. Чарли и Пит молчали — Монтана молчал и подавно. Лишь из горла Страттона вырвалось жалкое подобие писка, но просьба или угроза — смотря насколько он был сообразителен — так и не сорвалась с побелевших губ. Хозяин глотал ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба, и лихорадочно поглядывал то на входную дверь, то на лестницу — не иначе решал, куда стоит бежать, если начнётся пальба. Очередной порыв завывавшего ветра прошёлся по окнам, злобно ударился в дверь, чудом не сорвав ту с петель. Монтане подумалось, что погода, должно быть, чувствует его настрой — глядишь, ей тоже хочется осыпать всё и вся проклятиями, но коль говорить она не умеет, приходится использовать силу грубую и намного более опасную, чем слова. Вдруг Клифф усмехнулся. Потом ещё раз и ещё, пока приглушённый смех не перерос в оглушительных гогот. — Что б я сдох, — пробормотал Монтана, в душе, разумеется, желая прожить как можно дольше. Клифф Дэнверс хохотал, запрокинув голову и уперев руки в бока, но смех этот не походил на смех безумца, и от смеха отчаявшегося человека, внезапно познавшего всю тяжесть бытия, тоже был отличен. Клифф смеялся искренне, словно только что услышал самую забавную шутку в своей жизни и теперь упивался весельем. Казалось, будто даже направленный на него обрез перестал его волновать. — А вы, я посмотрю, большой шутник, мистер, — сотрясаясь от остаточного смеха, сказал Клифф, большим пальцем убирая выступившие слёзы. — Люблю людей с отменным чувством юмора. Просто до смерти обожаю. Не церемонясь, он отодвинул свободный стул, развернув его сидением к себе, и уселся, сложив руки на спинке. — Не хочется вредить тем, кто меня так повеселил, — доверительно произнёс Дэнверс, поочерёдно поглядывая то на Фреда, то на Колина — «Винчестер» он вниманием настойчиво обходил, — но проблему решать как-то надо. Поймите, не могу же я выгнать своего друга на мороз! Как тебя зовут, парень? — Колин, — сконфуженно ответил тот, поражённый поведением странного мужика настолько, что совершенно позабыл наказ папки. Вспомнить о нём Колину помог тотчас прилетевший подзатыльник. — Молчи, дубина! — прикрикнул на сына Фред. — А что до тебя… эм… — Клифф Дэнверс, — услужливо подсказал Клифф. — Так вот, Клифф, что до тебя и твоих проблем, то срал я на них с высокой колокольни. Раз так о своём дружке печёшься, может быть, сам ему комнату освободишь? Или остальные твои приятели пускай потеснятся. — Но вы же спали в этих каморках, — продолжил мягко настаивать Дэнверс, точно говорил с малым дитём. — Там и один человек с трудом помещается, что уж говорить о нескольких. Тем более, что мы с ребятами не то, чтобы маленькие. Чарли понятливо переглянулся с Питом, и его затуманенный взгляд вмиг прояснился — совсем немного, но достаточно, чтобы в мутных глазах мелькнуло осознание ситуации, а вместе с ней проснулась и готовность действовать. Как-то сам собой на столе оказался, повёрнутый дулом точнёхонько на детину с обрезом, кольт Уокера — Монтана бы сказал, что такой же, как у него, но подобным образом оскорблять своих «парней» он не посмел; судя по коррозии, поевшей сталь в нескольких местах, револьвер Чарли явно давно не знал приличного ухода. Пит, всё так же молча, запустил руку во внутренний карман жилета. Монтана напрягся, хотя и так последние минут десять чуть ли не задницей на иголках сидел. Блеснул металл. Дерринджер в руке Пита казался крошечными — потому как крошечным, по сути своей, и являлся, — но легче от этого не становилось ни капли. Однажды на глазах Монтаны такой вот «писюлькой» человеку башку насквозь прострелили — не самый удачный вышел опыт, особенно с учётом того, что мозги бедолаги ему всю рубашку изгваздали. До того активно работающий челюстями Фред резко перестал жевать, хотя с таким трудом отрезанный кусок прямо-таки умолял о том, чтобы его скорее отправили в рот, пока он не засох и не стал напоминать подошву от ботинок. Пристрелить одного навязчивого засранца не проблема — скольких таких они уже оставили позади, — но главная подлость состояла в том, что он не был один. Фред отлично помнил, что накануне сунул в обрез тринадцать патронов, но хватит ли его сынку-недоумку времени, чтобы порешать всех? Он мог запросто засадить пулю в амбала, который никак не оставлял их в покое, и тот даже револьвер не успеет вытащить, но какова будет цена в случае промедления? Если уж у него имелось при себе оружие, неужто у его дружков не окажется припасено того же? Тут-то им и конец придёт, парочке Ридов. Особенно Фреда напрягал тот рыжий, у которого зенки были — что кусочки льда, столь же холодные и колючие. Ещё и зыркал он ими так, что, будь взгляды пулями, Фред бы уже давно свалился замертво. А если он сейчас ещё и за пистолет хватится, то совсем уж хреново придётся. — Ладно уж, — нехотя протянул Фред и был готов поклясться, что услышал со стороны бара полный облегчения вздох. — Можешь опустить обрез. Чего застыл? Я тебе говорю, убери обрез, дурень! — Так мы договорились? — уточнил Клифф. Фред задумчиво пожевал нижнюю губу, медля с ответом, но вместо него ответила вьюга: на сей раз ветер, протяжно взвыв, выбил и без того держащуюся на соплях щеколду с двери и распахнул её настежь. Буря ворвалась внутрь, метя снегом не хуже, чем слетали головы во времена французской революции: неожиданно и беспощадно. Свечи на нескольких бра потухли. — Чего стоите, закрывайте дверь! — крикнул Страттон и выскочил из-за стойки; заткнутое за пояс полотенце тут же всколыхнулось. Дверь никак не поддавалась, и, хотя Страттон и упёрся в неё обеими руками, пыхтя и кряхтя, да только дальше слабого толчка не продвинулся — не для того его хилое тело было создано, не для того. Наблюдать за жалкими потугами хозяина не было ни сил, ни желания, тем более что чёртов ветер пробирал до самых костей — Монтана ощущал его колючие касания даже через плащ, который так и не удосужился снять. — От пули я ещё сдохнуть согласен, но от холода? Нет уж, увольте. Едва слышное бормотание прошло мимо ушей Страттона — куда больше его заботило то, что треклятая дверь, наконец, захлопнулась и оказалась предусмотрительно заперта на ещё одну задвижку (Страттону она не поддавалась, сколько бы он её не смазывал), а уж благодаря кому: рыжему, кому-то из его приятелей, да хоть индейцу — значения не имело. Фред поёжился от остаточного холода и искоса глянул на краснокожего. Кажется, он как-то назвал своё имя, но Фред был слишком занятым человеком, чтобы засорять разум подобной ерундой. И всё же он упомнил, что в имени индейца присутствовало слово «нож». Длинный Нож? Острый Нож? А, впрочем, какая разница? Он по-прежнему сидел на полу до того тихо, что, не видь Бёрк-старший его прямо перед собой, непременно бы заподозрил, что проклятый индеец сбежал. А что, он может, такая уж у них порода — улизнуть, спрятаться, затаиться, а потом возникнуть из ниоткуда и перерезать горло. — У меня есть предложение, — неожиданно сказал Фред, и Клифф заинтересованно приподнял бровь. — Мы ведь здесь все разумные люди, а проливать кровь из-за такого пустяка, как свободная койка — просто кощунственно. Так почему бы нам не устроить пари? — Париии, — протянул Клифф, позволив себе на миг проявить искреннее удивление. — И что же за пари? Хочешь сыграть в карты? Или, может быть, в кости? — Ни карт, ни костей у меня нет, зато есть он, — Фред подбородком указал на Ножа. — А у вас, как я знаю, имеется свой индеец. Если только он, разумеется, не принадлежит владельцу этого славного местечка. — Я-я не имею к нему никакого отношения! — затараторил Страттон, забавно взмахивая своими тонкими, покрытыми паутинками вен руками. — Не имею, и не хочу иметь, ясно вам? — Ясно-ясно, — отмахнулся от него Клифф. — А что до индейца… Допустим, он наш. Дальше что? — Да, папка, дальше что? — Твою ж мать, я не с тобой говорю, недоносок! Закрой рот и слушай, когда говорят умные люди. А ты, Дэнверс, видел когда-нибудь дерущихся индейцев? — Двоих? Не доводилось, но тот сукин сын, который привязан в стойле, чуть не вырезал мне кишки, и это своим-то ножичком, притом, что палили мы по нему будь здоров, и ни разу не попали! — Краснокожие бьются как звери, вонзая клыки и разрывая когтями, терзают жертву до тех пор, пока она не испустит дух, а потом глумятся над безжизненным телом, и Бог проявит милосердие, если всё ограничится только отрезанной головой. Если же стравить двух индейцев, то они не успокоятся, пока один не прикончит другого. Такие у них, зверья, видишь ли законы. — И ты предлагаешь науськать друг на друга двух животных, — Клифф задумчиво потёр подбородок. — Посуди сам, разве это не прекрасный выход? Ты со своими ребятками не пострадаешь, и мы с моим идиотом в накладе не останемся, во всяком случае, пока не прольётся первая кровь — главное, что б не наша. Позади здоровяка Дэнверса возник ещё один — помельче, тот самый с волосами, что пламя от костра, и недовольной физиономией. Ан нет, уже не такой уж и недовольной. Гляди-ка, как лыбу из себя давит, а глазки-то бегают, бегают! — Великодушно прошу меня простить за вмешательство, но, раз уж этот спор возник из-за меня, думаю, у меня есть право высказаться. — «Пошёл ты в задницу со своими правами», — ругнулся про себя Фред, но тряхнул головой, мол, давай, просвети нас. — Ваша идея, уважаемый… — Мистер Бёрк. Без имени. — Так вот, мистер Бёрк, ваша идея весьма заманчива, но я не могу не отметить тот факт, что ваш дорогой друг, всё это время проведший в тепле и относительной сытости, выглядит гораздо лучше того бедолаги, что уже битый час стынет на морозе. Не кажется ли вам, что бой, если он, конечно, состоится, будет нечестным? И это при условии, что индеец не замёрз окончательно. И из какой ямы он такой умный вылез? Ну, ничего, Фред дела с торгашами тоже имел, и не без гордости мог заявить, что нередко склонял сделку в свою пользу. — Уверяю вас, драка пройдёт честно. Возможно, ваш красный и правда не в лучшей форме, но и мой тоже далеко не здоров, поверьте мне. Фред лягнул индейца в бедро — и снова ни звука. Тот поднял голову, отвлёкшись, наконец, от бессознательного созерцания стены, и Бёрк поводил пальцем из стороны в сторону. Индеец и бровью не повёл, лишь сощурился чутка и раздражённо выдохнул. — Он что, — Клифф склонился к нему, чтобы разглядеть получше, — незрячий? Монтана всмотрелся вслед за Дэнверсом. Зрачок реагировал нормально, видимых деформаций также не наблюдалось — разве что капилляры по всему белку полопались, точно пошедшая трещинами скорлупа яйца. — Почти, — усмехнулся Фред. — Что-то он да видит, но полагается исключительно на слух. Совсем как крот. — Папка, а разве кроты не полностью слепые? Сильный щипок за ухо, от которого Колин сначала болезненно ойкнул, а затем всхлипнул, послужил ему ответом. Намеренно не рассчитав силы, Фред сдавил несчастную мочку так, что та едва не лопнула, и лишь когда один всхлип сменился отрывистым поскуливанием, он разжал пальцы. «Повезло тебе, — подумал Монтана, пока рослый оболтус потирал горящее ухо, то и дело шмыгая носом, — одним только ухом отделался. Меня бы на твоём месте по конечностям прутом отхлестали, а потом ещё и по заднице в придачу — чтобы наверняка усвоил урок». — Ну так что? — глазки Фреда хитро блеснули, когда он протянул Клиффу руку. — Договорились? Если ваш индеец выиграет, то мы, так и быть, поищем себе другое пристанище, но если победу одержит наш… Ну что же, тогда можно считать, что твоему приятелю не повезло. Всё это походило на постановку, дешёвый спектакль — такие же чёрные организовывали каждую субботу по распоряжению матушки. Монтана находил эти представления на редкость утомительными, хотя бы потому что вместо действия негры отдавали предпочтение длинным монологам и разглагольствованиям (и когда только успевали всё выучить, если пахали с утра до сумерек?), но матушке нравилось, и лишь из уважения к ней Монтана отсиживал весь спектакль от начала и до конца. А ещё потому, что отец, в кои-то веки сойдясь с сыном во мнениях, не желал тратить время на «подобную дребедень», и с семи до восьми вечера — а именно столько длилось представление — запирался в своём кабинете, не кажа оттуда носу. Монтана чувствовал — сейчас перед ним, словно король на троне, восседал искуснейший пройдоха, способный обернуть ситуацию в свою пользу, насколько бы дерьмовой она не была. Хотел бы Монтана сказать, что за своё житие научился щёлкать подобных ему как орешки, но это означало бы крупно соврать — он же привечал лишь щепотку недосказанности и капельку преувеличения. — Как поступим, Клифф? — осторожно поинтересовался он и, едва удержался от того, чтобы позорно вздрогнуть, когда вновь ощутил на себе пронизывающий взгляд двух чёрных омутов. И чего он только на него так зыркает? Рыжих никогда не видал? Хотя, а каких он вообще видал? — А чего тут ломать голову, Расс? — Дэнверс обернулся посмотреть на него через плечо, и прежде, чем Монтана бы успел послать его на хер за столь опрометчивое решение, пожал протянутую руку. — Договорились, мистер Бёрк. Эй, Пит, тащи сюда этого скота — будем надеяться, что он ещё не подох. А мы тем временем расчистим помещение. Для боя, — добавил он с многозначительной усмешкой. — Боя? — переспросил Страттон, о существовании которого Монтана уже успел позабыть и вспомнил только когда благоразумие, до того сдерживавшее хозяина от рискованных действий, так некстати покинуло его. — Вы что же, собрались мне всю гостиницу разнести? Нет-нет, я вам не позволю… — Клифф, блядь, не смей! Поздно. Страттон грохнулся на пол, беспомощно дрыгая ногами, пока руки его, бесконтрольно дрожащие, шарили по телу в поисках места, куда угодила выпущенная пуля. Бёдра, живот, грудь… Не такой конец представлял себе Генри Страттон, живя на свете вот уже сорок восемь лет, из которых за пределами Бронкса провёл, самое большее, неделю. И то ли жизнь эта была безнадёжно скучна, то ли не произошло в ней чего-то хоть мало-мальски стоящего, чтобы напоследок порадовать Страттона яркими воспоминаниями, но, когда он закрыл глаза, готовясь испытать адскую агонию, а за ней — всепоглощающую пустоту, которой надлежало эту самую агонию унять, владелец единственной на весь городок гостиницы почувствовал только, как в паху вдруг стало сыро и очень тепло. — Хотел сказать, чтобы ты не ссал понапрасну, но, судя по всему, опоздал, — беспечно бросил Дэнверс, убирая кольт обратно в кобуру. — Надеюсь, что всё тут не пропахнет мочой. Ну же, помогите мне со столами. Пит, хер ли ты ещё здесь? Пуля вошла в деревянную половицу у самой ноги Страттона, не задев её. Монтана прикинул, стоило ли сейчас забрать своих «парней», которые уже наверняка истосковались по нему, и пришёл к неутешительному выводу: нет, не стоило. Не сейчас. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, торопливо застучали каблучки. Монтана стиснул зубы. Мать твою, сиди и не высовывайся! Разумеется, его безмолвным увещеваниям никто не внял. Подобрав юбку, Пегги резво спускалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки точно горная козочка, и совсем как козочка, ловкая и грациозная, но, увы, глупенькая до безобразия, сама шла в лапы хищникам. — Папа, мне показалось или я слышала выстрел? О, нет, милая, тебе не показалось, и воздай хвалу Богу за то, что одним выстрелом, да ещё и без единого трупа, дело и ограничилось. Монтана по своему опыту знал, что подобное — редкая удача. — О, а вот и Пегги! — Клифф раскинул руки в стороны и широко улыбнулся, глядя прямо на остолбеневшую девчушку. — Давай-ка, спускайся к нам. Сейчас такое шоу развернётся — ух! — аж дух захватит! Пегги не шелохнулась. Вжавшись в перила, словно те могли сгодиться на что-то большее, чем опора для её худенького трясущегося тельца, она бросала полные ужаса взгляды на Страттона, что всё так же сидел на полу, в растекающейся луже мочи, потом на Клиффа, отца и сынка Бёрков, шатающегося Чарли, который пьяно отсалютовал ей, одарив сальной улыбкой. Когда же Пегги посмотрела на Монтану, тому не оставалось ничего иного, как бессильно сжать кулаки. В её глазах читалась мольба, вспыхнувшая надежда, погасшая столь же стремительно, как и зажглась, когда Монтана предостерегающе покачал головой. — Пегги? — рука Клиффа снова метнулась к кобуре, заставив Страттона икнуть и отползти назад, упереться спиной в жёсткое дерево барной стойки, а его дочь — побелеть хлеще, чем свежая простыня. — Ну же, мы ждём. — Ради Бога, дочка, делай, как он говорит! — взмолился Страттон — нижняя губа его бесконтрольно дрожала, очки давно слетели и повисли на позолоченной цепочке, в которой от благородного металла был один только блеск. Пегги всхлипнула, скомкав ткань платья у разреза груди — то ли взаправду молилась, то ли сделала неловкую попытку прикрыться, поймав маслянистые взгляды мужчин, — но шаг вперёд сделала. Потом ещё один и ещё. Каждый — словно немая просьба, крик о помощи; упование на то, что вот, сейчас над неё смилуются и отпустят, не причинив вреда. И в самом деле, глупая козочка. Клифф было потянул к ней лапищу, но Монтана опередил его: Пегги вздрогнула и затряслась пуще прежнего, когда ей на плечо опустилась тяжёлая ладонь в перчатке. Та, однако, вопреки её самым большим опасениям, не двинулась дальше, чтобы накрыть грудь или погладить ниже поясницы, а притиснула ближе, будто её хозяин хотел укрыть Пегги от загребущих глаз. А, может быть, и правда хотел? Монтана подвёл Пегги к углу, предусмотрительно поставив стул подальше от середины комнаты, которой предстояло превратиться в бойцовскую арену. Когда они проходили мимо Чарли, тот, не сдержавшись — или, что более вероятно, устав сдерживаться — шлёпнул Пегги по ягодицам, да так, что девчушка едва не подпрыгнула под громогласный взрыв хохота. — Помяните моё слово, когда мы уладим насущный вопрос, я буду следующим! — заявил Фред, и Монтана мысленно с ним согласился, когда трясущееся девичье тело само прижалось к нему в поисках защиты. Да, он будет следующим. — Всё обойдётся, — шепнул Монтана одними губами, хотя давать подобные обещания давно зарёкся. — Слышишь? Всё обойдётся. Страттон, сидевший в луже собственной мочи с достоинством, опущенным ниже пробуренной нефтяной скважины на Ойл-Крик, загнанно вздрогнул, когда Монтана брезгливо ткнул носком сапога его в колено. Непонимающе захлопал ресницами, смаргивая брызнувшие слёзы из глаз, казавшиеся двумя щёлками без толстых линз очков. Тогда Монтана качнул головой в сторону Пегги. Он не смог бы защитить дочь даже при великом желании, хотя подобного стремления за ним и не наблюдалось. — Ты посмотри, каков ловкач! — Клифф присвистнул, когда Страттон заперебирал, совсем как паук, тонкими конечностями. С колен он так и не поднялся — очевидно, едва не угодившая в ногу пуля стала прекрасным предупреждением. — Интересно, краснозадым тоже прыти не занимать? — А как же! — отозвался Фред и тут же выругался, когда Колин, без особого труда ухвативший стол за передние ножки, едва не опрокинул его прямо на старшего Бёрка — хорошо хоть, что хоть посуду додумался раньше убрать, а Бёрк — схватить стакан с пойлом. Стол был добротным, высеченным из дерева твёрдой породы — дуба, а, может, и ясеня, — и Колину, с его полным отсутствием аккуратности, пришлось потрудиться, чтобы ровно опереть его столешницей о стену. Кое-где её дуга обрывалась неровными краями, о которые легко можно было оцарапаться или засадить в руку парочку заноз, но Колин старательно пыхтел, высунув кончик языка, вертел тяжеленный стол так и этак, пока, наконец, тот не перестал угрожающе шататься. Детина упёр руки в бока и расплылся в дурацкой улыбке (Монтана смог разглядеть, что один из передних зубов у него был выбит, а в драке уж или по его собственной невнимательности — кто ж знает), воззрясь на отца в трепетном ожидании, но вместо похвалы Фред указал пальцем на второй стол, грубо дёрнул его за рубашку, а потом толкнул ногой в зад, когда Колин на секунду замешкался. — Что же это делается, что же это делается! — сбивчиво залепетал Страттон, вцепившись в подол дочернего платья так, словно оно могло послужить защитой, обрати на него внимание кто из заявившихся на его скромный постоялый двор головорезов, а они бы непременно обратили, не будь слишком заняты: алкоголь себя сам, знаете ли, не допьёт, а сигарилла не выкурится. Последнее было великодушно предложено Монтане Чарли, который, лишившись привычной опоры в виде стола и стульев, теперь полулежал на барной стойке, едва ли не перегибаясь через неё, и затуманенным взглядом скользил по названиям на этикетках бутылок, которые вряд ли мог прочитать. Прямо у его локтя стоял стакан с недопитым виски. Монтана ещё раз взглянул на протянутую сигариллу, чей кончик уже не единожды обсосали, и покачал головой. — Ну, как знаешь! — Чарли презрительно фыркнул, оскорблённый то ли тем, что его щедрый жест отвергли, то ли осознанием факта, что кто-то в здравом уме вообще может отказаться от того, чтобы хорошенько затянуться. Монтана мельком осмотрелся. Перепивший Чарли едва ли представлял из себя угрозу — он бы и не заметил, реши Монтана умыкнуть из-под барной стойки кольты, но вот Клифф — то было другое дело. Амбал стоял к нему спиной, поглощенный беседой с Бёрком, чей сынок-переросток, точь-в-точь как чёрный раб, растаскивал по углам стулья, чтобы не мешались. Каждый кивок, незатейливый взмах руки, то, как он выпускал облачко дыма, сжав между губами сигариллу, а потом поправлял ремень, причём неизменно в опасной близости от кобуры — всё было немым предупреждением, причём отнюдь не только для Бёрка и уж точно не для полуслепого индейца. Дверь с грохотом отворилась, гулко ударившись металлической ручкой о стену, и Монтана поёжился от уже ставшего привычным холода. Подумал, что неплохо было бы хлебнуть алкоголя и согреться, но стакан Чарли с его мутным содержимым отнюдь не прельщал, а откупоривать новую бутылку из запасов Страттона не позволяла совесть — в конце концов, он за неё не платил. — Пошёл, каналья! — Пит подтолкнул сгорбленного индейца вперёд дулом дерринджера и тот рухнул на пол, как если бы на его плечи в одночасье обрушилась вся тяжесть этого мира. Несколько секунд не шевелился, и Монтана уже было подумал, что бедолага отмучился и да упокоит Бог его душу, когда тот вдруг глубоко вдохнул воздух — горячий, обжигающий после зимнего хлада, — и с глухим стоном завалился набок, поджимая колени к исполосованной груди. Только сейчас Монтана заметил, что помимо свежих ран, нанесённых рукой, без сомнения, умелой и знающей, на груди, чуть повыше тёмных сосков, виднелись неровные борозды, словно кто-то вырвал куски кожи, а после время неумеючи залечило их, оставив извечным напоминанием то ли о перенесённой боли, то ли об унижении. Впрочем, одно другому нередко сопутствовало. Пегги всхлипнула, но тут же испуганно зажала рот, зажмурилась, так что скопившиеся в уголках глаз остатки слёз, которые она не решилась выплакать, покатились по щекам, подбородку, спустились по шее, скользнув после за высокий воротник. Страттон оставался недвижим — лишь коротко вздымалась грудь да подрагивала нижняя отвисшая губа. Индеец выглядел ещё хуже, чем Монтане показалось в первый раз. С другой стороны, сравниться с около трупом мог разве что труп полноценный, а красный таковым, к его неподдельному изумлению, пока что не являлся. Видать, правду говорили, что индейцы из совершенно другого теста слеплены, и там, где американец без проводника шаг боится сделать, они смело ступают босиком. Этот, как раз, без обуви и остался. И без пальцев. Грязная, пропитавшаяся кровью тряпка сползла и теперь едва ли прикрывала мизинец и безымянный палец на правой руке, отрезанные едва ли не под самый корень. Индеец по-прежнему оставался связанным по запястьям и невозможным представлялось определить, посинели ли его кисти от холода или же от того, что к ним не поступала кровь, коей на расквашенном лице было в избытке. — Он сам виноват! — без обиняков заявил Пит, поймав тяжёлый взгляд Монтаны. — Между прочим, вы меня благодарить должны, ибо опоздай я хоть на минуту, и эта паскуда украла бы лошадь! Молодую такую, гнедую кобылку. Случаем, не твою? — Мою, — холодно отрезал Монтана. — Ты узел проверил? Крепко затянул? — На нём? А как же! Из прежнего-то, чёрт его знает как, сумел выпутаться, но я-то своё дело знаю, теперь не удерёт… — На лошади! — рявкнул Монтана, да так громко, что было разомлевший Чарли от неожиданности едва ли не подпрыгнул. Икнул и закашлялся, вдохнув излишек едкого дыма. — На лошади? А, на лошади! Да, на лошади тоже завязал, да потуже. Не беснуйся, не убежит, я своё дело знаю! Зад своему главарю облизывать — вот твоё дело! Молокосос сраный. Монтана не сдержался и зло сплюнул себе под ноги, чего в иных обстоятельствах никогда бы не позволил в присутствии дамы. Отбил руку Чарли, когда тот вновь полез к нему со своей сигариллой, сдержав в себе порыв затолкнуть эту самую сигариллу ему в причинное место. Именно туда, потому что задний проход радушно примет в себя горло бутылки или ножку стола — тут уж что под руку первым подвернётся. — В самом деле, Расс, не серчай понапрасну, — Клифф приблизился к скрючившемуся индейцу, внимательно всматриваясь в избитую рожу, будто сквозь пелену кровоподтёков, ушибов и многочисленных ссадин пытался угадать его черты. А потом поставил ногу в грязном сапоге на рёбра и надавил, не остановившись до тех пор, пока с губ красного не сорвался отрывистый болезненный стон. Удовлетворённо оскалившись, Дэнверс развёл руки в стороны. — Видишь, а ты переживал, что он копыта откинул. Живой, сволочь, ещё какой! — А он встать-то хоть сможет? — Фред с усмешкой покосился на тушу индейца, которая, по велению не иначе как провидения, всё ещё умудрялась цепляться за жизнь. — Сможет, — заверил его Клифф. — Всего-то пару часов снаружи проторчал. Меня-то в детстве, бывало, и поболее в дом не пускали. Это объясняло многое. Например то, что, вымахав до размеров башни, Дэнверс стал более отмороженным, чем та же метель, которая — вот же неудача! — не прибрала его к рукам. Оттолкнувшись от барной стойки, Монтана в несколько неторопливых шагов оказался подле индейца. Присел на корточки, без лишней брезгливости взял его двумя пальцами за подбородок и приподнял. На сей раз краснокожий даже не дёрнулся и глаз, скрытых за наливающимися фингалами, не раскрыл. Монтана внимательно осмотрел его, зацепился взглядом за рану на виске — липкие из-за крови волосы мешали понять, насколько та была серьёзной, но индеец, по крайней мере, дышал, и это давало смутную надежду. Лишиться комнаты так просто было бы крайне обидно. — А ребра тебе предварительно тоже ломали? — поинтересовался Монтана, но касаться уродливых фиолетовых синяков не стал. — И почки отбивали вместе с печенью? — Красных простыми ударами не проймёшь, Расс, — разочарованию и досаде, сквозившим в голосе Клиффа, мог позавидовать любой родитель нерадивого ребёнка. Собственный отец Монтаны, к примеру. — Не будь эти говноеды такими живучими, мы бы давно уже вырезали их к чёртовой матери. Видать, это у них в крови — цепляться до последнего за остатки жизни. Ну, помимо пьянок и траханья подобно кроликам. — А как трахаются кролики? — озадаченно спросил Колин. — Так же, как и индейцы, парень. Единственное различие — в размерах. Заглянуть краснокожему под набедренную повязку Монтана никогда желания не испытывал, да и не ожидал он увидеть там ничего, что могло бы заставить себялюбивых американцев позеленеть от зависти. — Его бы в чувство привести, — сказал Монтана, вытирая кровь с перчаток прямо о штаны, и без того измаранные после долгой дороги. — И обогреть хоть немного. Клифф цыкнул, стряхивая пепел от тлеющей сигары на коротко вздрогнувшее тело, прямо на одну из многочисленных открытых ран, алая жидкость вокруг которой смешалась с сукровицей, свернулась и запеклась. Потом, не размениваясь на нежности, ногой толкнул индейца в плечо, заставив того перевернуться на спину. Красный прерывисто вздохнул и зашёлся надсадным кашлем, тщетно пытаясь отхаркнуть попавшую в трахею кровь. Монтана наблюдал, как беспомощно дёргался его кадык — точь-в-точь выброшенная на берег рыба, — прежде чем индеец сообразил повернуть голову, уперевшись разбитой щекой в пол, и без того измаранный в его крови и чужих выделениях. Из уголка разбитых губ стекала тонкая струйка. Для полного комплекта не хватало только блевотины, но что-то — возможно, вполне однозначные булькающие звуки со стороны бара, — недвусмысленно намекали на то, что все здесь, включая самого Страттона, чхать хотели на чистоту пола. А жаль — доски вроде ладные, дубовые. — Добрая ты душа, Расс, — Клифф поплевал на окурок, прежде чем отбросить его в сторону, — да только доброта в нашем мире не больно ценится. — Я ценю только деньги, время, а ещё алкоголь, женщин — с той лишь оговоркой, что они не оказываются последними стервами, — и свою лошадь, — отозвался Монтана, становясь в полный рост. Задрал голову, поскольку разговаривать с грудной клеткой был согласен только в том случае, если она имела соответствующие выпуклости и была приятна на ощупь. — Причём порядок зависит от ситуации. Индеец Бёрка вдруг закопошился, но скованные руки и ноги мало располагали к активной деятельности — разве что натянутой между ними верёвкой можно было, как следует постаравшись, удавиться, да только вряд ли столько бесславная смерть входила в его планы. Монтана не знал, понимал ли он английскую речь, ибо до того к пустой болтовне Бёрка и Клиффа видимого интереса не проявлял; предположил, что, быть может, слова о женщинах и спиртном привлекли его внимание. Чёрные глазёнки не соизволили остановиться ни на ком из них, но невидящий взгляд индейца оказался надёжно прикован к вздрогнувшему телу собрата, и Монтана на мгновение усомнился — а действительно ли зрение подводило его так, как утверждал Бёрк? — Что, настолько не терпится помахать кулаками? — от довольства, источаемого Бёрком, Монтане захотелось прикончить его ещё сильнее. Он тут же одёрнул себя, коря за излишнюю несдержанность и удивляясь, до чего легко стало поганым ублюдкам, не имеющим прямого отношения к заказам, вывести его из себя. Потом плюнул — на этот раз фигурально. Одним больше, одним меньше — кому какая разница. — Ну ничего, сейчас мы найдём тебе применение. — Обожди, — остановил его Клифф, когда мелькнуло лезвие выхваченного из-за пояса охотничьего ножа. — Пускай посидит ещё немного связанным — мне, откровенно говоря, от такого вида спокойней, нежели видеть красных без кандалов. Пегги, крошка, не окажешь ли нам услугу? Монтана напрягся. Пяткой правой ноги потёр голенище левой, как уже делал сотню раз до этого. Девчушка выглядела так, будто ещё немного — и окочурится на месте, и Монтана признавал, что во многом эта участь была лучше той, что могла её ожидать; он стольких мразей на своём пути повидал, что впору заставлять шахматную доску фигурами, но даже среди них единицы решались трахать труп, а Пегги, мертвецки бледная, с хорошеньким личиком, от которого отлила вся кровь, и широко распахнутыми остекленевшими глазами напоминала его уже сейчас. — Не бойся, крошка, разве я настолько страшный? — красноречивое молчание стало ему ответом, но Дэнверс как ни в чём не бывало продолжил: — Ты произвела на меня впечатление чуткой молодой барышни, которой явно не по душе страдания других, даже если эти другие представляют из себя отъявленный кусок дерьма, как это чучело, из-за которого ваш прекрасный пол оказался запачкан. Понимаю, ты можешь чувствовать обиду за столь неподобающее поведение, но всё же я хочу попросить тебя позаботиться об этом отребье. — Я не знаю, как правильно обработать его раны, — проблеяла Пегги, всеми силами избегая смотреть на полуживого индейца; наверняка, сама мысль о том, чтобы дотронуться до него, вызывала в груди девушки страх не меньший, чем возвышающийся над ним Клифф. — А тебе и не нужно обрабатывать их правильно, милая. Достаточно будет и того, что он сумеет ходить. Ну так что, справишься? Кто бы что ни говорил, а на сестру милосердия Пегги не походила от слова совсем, даже нацепи она на голову белую косынку, а поверх платья — передник с нашитым на груди красным крестом, потому как ни одной сестре милосердия не доверили бы и пинцета подержать в руках, сотрясай их столь сильная, безудержная дрожь. Вдобавок ко всему, Монтане почудилось, — а чудилось ему в последнее время много и всякое — тихое постукивание, как если бы мыши шуршали за стенкой. Он присмотрелся. Да, так и есть: сплошь кровавые ранки, усеявшие опухшие девичьи губы. Погано будет, если вместе с губами Пегги откусит ещё и язык. При подобном раскладе, Монтана дал бы ей минуты три, в лучшем случае — пять, но всё же он надеялся, что девчушка не навредит себе больше, чем уже сделала; да и не выглядела она как некто, способный по щелчку пальцев — или же резвому движению зубок — оборвать собственную жизнь. Вон как за неё цеплялась. — Мне нужна тёплая вода и полотенце, чтобы его согреть, — Пегги помедлила, прежде чем подняться со стула, но пальцы Клиффа, лёгшие на рукоятку кольта, явно прибавили ей уверенности — настолько, что тоненькие ножки подвели Пегги, она запнулась и едва успела найти опору, прежде чем судьба подкинула ей шанс украсить алым не только губы, но и всё остальное лицо. Монтана среагировал незамедлительно. «Ей бы этот цвет не пошёл», — подумал он, пока хозяйка маленькой ручки, вцепившейся ему в локоть, судорожно извинялась, пытаясь твёрдо устоять на ногах. Монтана было сам потянул к ней раскрытую ладонь, молча предлагая ухватиться, но Пегги затрясла головой и отшатнулась от него, без раздумий прикрываясь предплечьем. Бога ради, словно он замахнулся, а не помочь пытался! Впрочем, разве стоило ожидать чего иного от запуганной девушки, которую попытался заграбастать своими лапищами неотёсанный рыжий мужик? — Прекрати, Расс! — окликнул его Дэнверс. — Зря только Пегги пугаешь. Откровенно говоря, пугало её многое, и Монтана даже не мог однозначно решить, что вселяло в гулко бьющееся сердечко страх больший: сборище не слишком учтивых гостей, со стволами всех возможных мастей наперевес? Полудохлый индеец с разбитой рожей, держащийся на последнем издыхании? Или отец, пропахший смрадом собственный мочи, что калачиком свернулся на полу, без конца всхлипывая и причитая себе под нос, точно исповедующаяся в церкви грешница? — Мы обычно разогреваем воду наверху, — прошелестела Пегги; её хватка на локте Монтаны уже разжалась, но он по-прежнему ощущал её дрожь и лёгкую боль о того, что девчушка впилась в руку ногтями. У неё они были короткие, местами обкусанные и обломанные, однако же даже ткань плаща и рубашки — между прочим, лучших хлопок с южных плантаций, — не уберегла кожу Монтаны. Возможно, подняв рукав он увидит неглубокие ранки в форме полумесяца. Да и ладно: такие на нём заживают быстро. Послышался глухой удар, будто кто-то ломился в гостиницу снаружи, и все, как один, в том числе и полуслепой краснокожий вместе со соизволившим вытянуть голову из незримого панциря Страттон, уставились на дверь. Никто не мог войти внутрь даже при большом желании — засов оказался на удивление крепким, — но Монтана всё же прислушался: не принесло ли в эту дыру ещё какого-нибудь бедолагу. Бёрк выругался. — Сраный ветер! — заворчал он, зажимая между зубами очередную сигариллу — уже третью, если Монтана посчитал верно. — Вот почему я ненавижу зиму: только ступишь за порог, а уже яйца себе отморозишь! Тьфу! — Папка, у тебя поэтому в последнее время такое скверное настроение? — участливо поинтересовался Колин. — Потому что у тебя бубенцы отмёрзли? Стакан, едва не прилетевший Колину прямо в голову, с дребезгом угодил в стену позади, оставив на ней коричневатое пятно. Осколки разметало в разные стороны, и сынок Бёрка не сдержал болезненного скулежа, когда один из них оцарапал его толстую бегемотью шею. Из ранки — на первый взгляд совсем крошечной, — немедленно засочилась кровь, и Колин захныкал с новой силой, когда прижал пальцы к царапине и увидел результат трудов своего папаши. Его нижняя губа задрожала. — Не смей реветь! — гаркнул Бёрк, да так, что развалившийся на барной стойке Чарли едва не подпрыгнул. Страттон поспешил снова укрыться за импровизированным щитом из рук. — Щенок, недоносок проклятый! Говорил я твоей дуре-матери, что следовало удавить тебя ещё в утробе, но она рогом упёрлась, мол, не станет брать на душу столь тяжкий грех. А рождение твоё — не грех?! Не отрывая от Колина злобного взгляда (бывшего Монтане знакомым столь хорошо, что он мгновенно представил на месте блеклых карих зенок другие, голубые и холодные), Бёрк попытался нашарить позади себя стол, а, потерпев неудачу, выругался, да так заковыристо, что Монтана просто не мог не взять несколько слов на заметку. — Чего вылупилась? Тоже хочешь получить? Пегги затрясла головой, с трудом найдя в себе силы выдавить чуть слышное «нет» напополам с приглушённым всхлипом. В уголках глаз вновь заблестели слёзы, едва ли оказавшие на Бёрка благодатный эффект. — Ну и катись тогда, пока я наглядно не показал этому выблядку, что с членом у меня полный порядок! — Я пойду с ней, — без раздумий вызвался Монтана. — Пригляжу, чтобы не натворила чего. Он сомневался, что Пегги хватит решимости выкинуть нечто глупое и безрассудное — нечто, что вполне могло бы стоить ей жизни, — но проследить за девчушкой ради её же безопасности стоило. Хотя бы ради того, чтобы она не додумалась сигануть со второго этажа дома — под окном наверняка уже намело сугробов высотой под ублюдка Дэнверса, но вероятность свернуть себе шею или сломать ногу по-прежнему оставалась велика. — Постой-ка, Расс. Сука. Монтана посмотрел на Клиффа. Отвёл взгляд лишь на секунду, проверяя положение его кобуры, и встретился с пустыми глазницами посеребрённого черепа. Халтурная работа. Рука не на кольте, но заправлена в карман штанов. Плохо. Эта гнида слишком быстрый. Он не успеет среагировать. — Думаю, будет лучше, если Пегги проводит Пит, — Дэнверс махнул рукой, и юнец, про присутствие которого забывалось удивительно легко (в этом плане они со Страттоном определённо были слеплены из одного теста), подскочил кузнечиком, отлипая от стены, о которую до того позволил себе вальяжно опереться. — Я прав, крошка? Конечно прав! Видишь, как бедняжку рядом с тобой трясёт, а, Расс? Только, Пит… Воздержись от глупостей, понимаешь? Монтана ощущал себя никчёмейшим созданием, беспомощно наблюдая за тем, как Пегги уводят прочь. Это было мерзкое, противное чувство, подобное страху, но и отличное от него, ибо страх сковывал липкими оковами, затуманивал рассудок и мешал здраво мыслить, однако же противостоять ему было возможно, а осознанию собственной немощности — нет. «Всё будет хорошо», — так он сказал. Монтана соврал. Опять. И был готов встретиться с плескающимся в васильковых глазах разочарованием, презрением, да тем же ужасом, когда, поднимаясь по ступеням, печально скрипнувшим, словно гнетущая атмосфера пропитала и их, Пегги резко обернулась, всколыхнув и без того растрёпанные волосы. И Монтана действительно увидел всё то, что ожидал, только вот взгляд был направлен не на него, а на хозяина гостиницы, который с завидным рвением имитировал мешок картошки, сваленный на пол мёртвым грузом, с той лишь разницей, что от мешка была польза, и много. Генри Страттону не повезло в один день лишиться трёх важных вещей: клиентов, достоинства и дочери. При худшем раскладе количество потерь могло возрасти до четырёх, но тогда до остальных утрат ему дела уже не будет. — Давай, двигай. — К чести Пита — таковая, оказывается, у него имелась, — он не стал хватать Пегги и тащить за собой насильно, но лёгкого тычка в спину оказалось достаточно, чтобы она сразу же безропотно последовала наверх. Лестница вновь заскрипела — от лёгкой поступи Пегги и тяжёлой — Пита. К тому времени, как они скрылись на втором этаже, Чарли перегнулся через барную стойку и захапал себе бутылку ликёра, которую Страттон, по-видимому, не успел поставить к остальным. Монтана услужливо пододвинул к нему бокал, но Чарли только отмахнулся и принялся вливать в себя алкоголь прямо из горла. Один. Бёрк докурил сигару уже до половины — пепел оседал на полу, тление табачных листьев стремительно подбиралось к мясистым пальцам. Монтана не заметил у того при себе оружия, но больше он не мог быть уверен, не притаился ли в потайном кармане или за пазухой — да хоть в заднице, — у кого-нибудь из собравшейся компашки ствол. И всё же он посчитал Бёрка за второго. Оставались только Колин и Клифф, и вот тут играть с огнём было совсем уж некстати. Монтана по-прежнему ощущал жар своих кольтов, их тяжесть, но чувство это было фантомно, будто бы он стоял посреди комнаты без штанов, и, видит Бог, лучше уж так, чем безоружным. Он снова взглянул на барную стойку. Сколько бы времени ему удалось урвать? Секунды пять, три? При обычных обстоятельствах этих мгновений ему бы с лихвой хватило на две пули. Может, всё-таки стоит рискнуть? — Расс, хватит мечтать о сладкой попке! — Клифф щёлкнул пальцами, словно его голоса было недостаточно. — Давай-ка, посади этого скота ровно, чтобы он не захлебнулся кровью раньше времени. Чарли, сукин ты сын, отцепись от бутылки! Иди сюда. Живо! Подсоби-ка Рассу, а то вдруг ему силёнок не хватит. И ты, Пит, тоже. Индеец определённо не весил столько, чтобы над ним надрывалось трое мужчин, но никто не посмел возразить. Пит и Монтана потянули его за плечи (последний приподнял ещё и голову, потому как опасения Дэнверса были вовсе не беспочвенными), Чарли схватил красного за ноги, хотя сам едва стоял на своих. При этом посадить индейца оказалось задачей непростой — даже припёртый спиной к стене он, уплывая сознанием, так и норовил завалиться набок или рухнуть лицом вперёд. — Только не злись, Расс, но шансов оттяпать комнату у тебя немного, — мимоходом шепнул Пит ему на ухо и тут же боязливо оглянулся: Клифф снова разговаривал с Бёрком, а Колин, то и дело поправляя переброшенную через плечо портупею от обреза, скользил заинтересованным взглядом по полу. Узоры на деревянных досках и впрямь были любопытными — повторялись только через раз, если не чаще. Вот потеха-то! Краснокожий что-то забормотал, вяло шевеля опухшими губами, приоткрыл заплывшие глаза, но провалился обратно в небытие прежде, чем Монтана успел вежливо попросить его не ёрзать и сидеть смирно. Какая досада! — Похоже на то, — равнодушно отозвался Монтана, а сам подумал, что, если индеец благодаря чуду, божьей помощи или своим шаманским молитвам, сумеет отстоять для него крышу над головой, то, покинув городишко, он обязательно поставит с церкви (в Бронксе он таковой не заметил) свечку за упокой души. Бёрк, приободрившийся и повеселевший, изрыгнул из себя особенно скабрезную шутку, быстро нашедшую отклик в сердце Клиффа — смех их поистине мог соперничать с конским ржанием, да не в обиду будет сказано коню. Хотя, пожалуй, одной свечки тут будет маловато. И двух тоже. 1 Монтана вышел из того возраста, когда веришь в рождественское чудо, зубную фею и прочую хрень годам к семи, а, может, и к шести с половиной. Рано ли, поздно — тут каждый пусть решает для себя, и совсем зелёный священник Родрик Грэм, в то воскресенье читавший проповедь заместо заболевшего отца Рида, постановил, что малышу Ричарду Рэймонду, как и десятку других детей, вместе с родителями собравшимися на воскресную службу, уже пора узнать жестокую правду бытия: не существует ни волшебства, ни героев из книжек и сказок, а настоящие чудеса происходят лишь по велению Всевышнего, и сей дар достаётся только тем, кто верит в Бога, следует наказам Господня, посещает церковь и не забывает молиться по меньшей мере три раза в день, за трапезой. Ребёнок Рики с достоинством принял суровую действительность, хотя потом весь вечер прорыдал в разворошённой постели, когда понял, что больше зубная фея не положит ему новенький доллар под подушку. Подросток Рэй нашёл для себя увлечения более занятные, чем вникание в однообразные проповеди, а Рэймонд Монтана сейчас бы с превеликим удовольствием рассмеялся Родрику Грэму прямо в лицо, а после швырнул в это самое лицо его собственную неправоту. Потому что чёртов индеец стоял на ногах — пускай нетвёрдо, то и дело переступая с одной босой ступни на другую и морщась всякий раз, когда касался опухшими конечностями шершавого пола, загоняя в израненные пятки занозы. Грязный, ободранный, с ног до головы измазанный в крови, он являл собой воссозданный образ Лазаря-дикаря, воскресшего не по, но вопреки воли Божьей. В тепле кожа его из посиневшей и мраморной как на вид, так и на ощупь, сделалась красной, под стать названию его породы, и только пальцы рук, не считая уродливых обрубков, по-прежнему оставались посеревшими, не поддавшись нехитрым ухищрениям Пегги со смоченным в разгорячённой воде полотенцем. Да и вода-то по большей части оказалась разлита, причём трясущиеся руки хозяйской дочери оказались не при чём: стоило живительной влаге попасть ему на лицо, как индеец вмиг лишился рассудка. Монтана сам оттаскивал визжащую Пегги за плечи прочь от дикаря, который вцепился в медный таз, как истосковавшийся по женской ласке солдат в бабские прелести, и принялся жадно, закашливаясь до выкатывающихся из орбит глаз, хрипя и ошпаривая язык, хлебать воду. Клифф вместе с остальными ублюдками хохотал, надрывая животы, пока индеец одержимо слизывал остатки влаги с пола, а потом его схватили за руки и вздёрнули, заставляя подняться с колен, и толкнули в центр комнаты, ставшей теперь импровизированной ареной. Индеец сделал два шага на полусогнутый ногах, подрагивающих, точно у новорождённого жеребёнка, и Монтана уже успел подумать: вот сейчас, сейчас упадёт! — но он не упал. С минуту достопочтенная публика имела честь лицезреть изувеченную спину — особенно сильно в глаза бросались два расплывающихся багровых синяка-кляксы под правой лопаткой и на пояснице (а божились, черти, что почки не отбили), — прежде чем индеец развернулся к ним лицом. Не обращая внимания ни на кого более, взглянул на Клиффа из-под слипшихся от крови ресниц, длиннее, чем у многих девиц. — Ты посмотри, как зыркает на тебя, Дэнверс! Будто сейчас зубами в глотку вцепится. Вы ему зубы, случаем, не выбили? — Не все, но, если будет скалиться, можем воспользоваться молотком. Молоток-то в доме имеется, хозяин? Страттон, верно, успел сотню раз пожалеть, что не родился какой-нибудь мухой или жуком: да, всего лишь надоедливое насекомое, которое и прихлопнуть не жалко, зато можно залезть в любую щель и отсидеться там до безопасного времечка, а потом вылезти и снова раздражать добрых людей одним своим присутствием. — Хозяин? Не слышишь, к тебе обращаюсь. — Оставь его, Клифф, нам лишняя мертвечина ни к чему. Посмотри, трясётся, как осиновый лист, то и гляди в очередной раз обоссытся! — Ваша правда, мистер Бёрк. Эй, Расс! Убери его нахрен отсюда, чтобы не мешал! Без молотка я, так и быть, обойдусь. А что потом? Колина придётся влачить или уж сразу его самого? Весил Страттон совсем немного (хотя, возможно, большая часть веса вышла вместе с мочой), и Монтане ничего не стоило оттащить его за подтяжки прочь от всевидящего ока Клиффа. Он бросил хозяина за барной стойкой, и оставив его там, рядом со своими вещами, распластавшегося на животе, пальцем поманил к себе Пегги. Делать так было опасно, но оставлять её на виду у отребья, ликующего в предвкушении мордобоя — ещё опасней. По-видимому, Пегги не хуже осознавала своё положение, потому безропотно последовала его безмолвному указу, пользуясь тем, что вниманием мужчин всецело завладели индейцы: на того, что едва стоял на ногах, глазели поменьше, зато с пленником Бёрка, наконец освобождённым от пут, дела обстояли иначе. Полуслепой индеец встал сам, разминая затёкшие конечности и шею, встряхнул головой, повёл носом. Монтана бы не удивился, учуй он металлический запах крови, потому как в его собственный нос он уже давно проник — хотя, скорее всего, так и не выветрился с прошлого раза. Индеец Бёрка был ниже своего израненного собрата, но разница в росте вряд ли могла хоть как-то тому помочь, особенно сейчас, когда, будучи сгорбленным, их глаза оказались на одном уровне. Незрячего даже не нужно было подталкивать — без чьей-либо помощи он остановился точно напротив Лазаря-дикаря, но дальше не пошевелился. Чарли было отпустил по этому поводу пошлую остроту — что-то вроде «у кого не стоит, те сами стоят как вкопанные», но закончить ему не дали. Жаль, неплохая вышла шутка. — Зверьё друг на друга без приказа не бросается? — деловито осведомился Клифф, и в голосе его проскользнуло удивление. — Что ж, тогда слушайте меня: деритесь. Покажите нам, как бьются настоящие животные, и тот, кто в конце останется на ногах получит… Скажем, что-нибудь из коллекции нашего дорогого Генри Страттона. Алкоголь тут весьма неплох, поверьте мне. Ах, да! Эй, ублюдок без пальцев! Монтана не видел слезящихся чёрных глаз — и хорошо, ибо, судя по тому, как дрогнула извечная усмешка на губах Дэнверса, разглядеть что-то приятное в их глубине возможным не представлялось. — На кону — честь и комната моего приятеля. Облажаешься — и будь готов снова оказаться мордой в снегу. Ему Лазарь ничего не ответил, зато, когда заговорил индеец Бёрка, он обратился во слух, и более не смотрел ни на кого. Монтана тоже навострил уши, но скорее по привычке — разобрать, о чём толковали двое краснокожих, он всё равно не мог, да и недолго длился их разговор. — Ну Нуму́, — сказал незрячий. — Муй? — Цецехестахис, — коротко отозвался второй. Голос был хриплым и сухим, как ветер знойным летом. Вот тогда-то всё и началось, да началось так быстро, что много позже Монтана вспоминал тот день почаще других, но так и не сумел взять в толк, как ему удалось выбраться из той передряги. Первый удар незрячего вышел смазанным, лишь слегка саданув по скуле, но вот следующий, мощный и хлёсткий, пришёлся точно по челюсти. Голова Лазаря дёрнулась, брызнула кровь, однако же ожидаемого хруста ломающейся кости не последовало — впрочем, надеяться на то, что он с лёгкостью сможет хотя бы раззявить пасть, тоже не приходилось. Очередной удар только усилил уверенность Монтаны, а последующее за ним мычание и выплюнутый зуб, окончательно закрепили его правоту. Бёрк одобрительно закричал, но опомнился и быстро смолк, стоило его индейцу растерянно заозираться по сторонам. Жестами Бёрк показал, чтобы все сохраняли тишину, и Колин, так некстати подхвативший отцовский восклик, удостоился от того тычка под бок — судя по поджавшимся губам и несчастному взгляду, весьма болезненного. Тут бы Лазарю собрать яйца в кулак и попытаться склонить удачу на свою сторону весов, но Монтана, не без доли сожалений, вынужденно признавал, что обладай этот краснокожий хоть самыми стальными шарами во всей Америке, остальное тело по-прежнему оставалось заковано в плоть, и плоть эта ныне стонала и кровоточила, а вместе с ней стенала и вся оболочка, изношенная и измученная. Лазарь всё ещё стоял на ногах, когда незрячий схватил его за волосы, намотав их на кулак, и под яростное шипение (раньше Монтана слышал такое разве что у кошек) потянул вверх. Монтана подумал: сейчас окончательно раздробит бедолаге челюсть или сломает нос, но индеец Бёрка его удивил. В отличие от Лазаря, он был обут в мокасины, эту странную обувь индейцев без каблуков, благодаря которой они перемещались без единого звука. Мокасины не оставляли после себя тяжёлых следов, и у них не было острых носов, как у ковбойских сапог, и весили они всего ничего, да только когда Лазарь коротко взвыл от удара, пришедшегося в голень, и колени его подкосились — тогда Монтана понял, что босой индеец ничуть не хуже, чем мёртвый. — Нихрена ж себе! — потрясённо прошептал Пит, вперившись взглядом в иглы, пришитые к подошве мокасин. Длинные, с чёрно-белым узором, позаимствованные, судя по всему, у дикобраза. Никогда раньше Монтана не слышал, чтобы индейцы присобачивали их к обуви подобным образом. В качестве украшения — да, было дело, но и те россказни Монтана считал откровенными бреднями, а попросить красного снять башмаки для наглядной демонстрации как-то не додумался. Со своего места Монтана не видел лица Лазаря, не видел, выступила ли на ноге кровь, но был готов поставить на кон весь свой скудный скарб, что тот сейчас изнемогает от боли. И кровь тоже должна быть, куда ж без неё. Незрячий вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него — совсем как в тот миг, когда Монтана переступил порог этой треклятой гостиницы. Его-то физиономию Монтана имел удовольствие рассмотреть как следует; глаза по-прежнему оставались по-рыбьи стеклянными, зрачок не двигался, застыв, словно угодившая в липкую грязь букашка, но Монтана не сомневался: он видел его. Заглядывал прямиком вглубь души, пробираясь сквозь дремучие заросли самого его естества, касался несуществующими пальцами неровностей и острых краёв сущности, пытаясь неведомо что нащупать, а как только нашёл, вцепился так, что у Монтаны спёрло дыхание. Его сковало не страхом, нет, но первородным ужасом. То, что глядело на него в ту минуту, было не человеком. Потянувшаяся к револьверу рука Монтаны замерла в жалких сантиметрах от вожделенной рукояти. Индеец Бёрка склонил голову набок, несколько раз моргнул. Рот его приоткрылся, и незрячий заговорил, но заговорил так, что никто не мог расслышать его слов. Не слышал их и Монтана, побледневший, чувствующий, как тяжёлая капля пота скатилась по виску. Читать по губам он научился ещё юношей. Пегги вскрикнула, прикрывая голову руками, когда туша Лазаря влетела в барную стойку, сотрясая её. Недопитая бутылка с ликёром покачнулась, закружилась на стеклянном донышке и соскочила с края, разбиваясь в дребезги. Монтана перегнулся через стойку, уставившись на завалившегося набок индейца. Тот напряг жилистую шею, попытался поднять голову — тщетно. Лазарь закашлялся, захрипел, дёрнул ногами, как лошадь в предсмертных судорогах, и вдруг затих. Пошла минута, за ней — вторая. Бёрк хлопнул в ладоши и захохотал, и спутанная борода на его лице, точно переполошившийся зверёк, зашлась ходуном. Колин с сомнением покосился на отца, не зная, стоит ли подхватить его настрой на сей раз. — Ай, молодец! — Бёрк аж крякнул от удовольствия, и незрячий повёл головой на звук. — Не зря я тебя тогда не пристрелил, не зря! А вы, уважаемые, — он обратил свои искрящиеся торжеством глазки к Дэнверсу, — будьте добры достойно принять поражение. Жаль, конечно, что ваш друг остался без крыши над головой, но тут уж как судьба распорядилась. — Всё-таки зря его так отделал, — вздохнул Пит. Он покосился на Монтану и виновато пожал плечами. Чарли растерянно поскрёб затылок. — И что теперь нам с этим, — он указал подбородком на неподвижное тело, — делать? Похоронить? Да в такой мороз не то, что могилу не выроешь — хрен наружу не высунешь! Клифф молчал. По бляшке ремня постукивал палец, увенчанный серебряным перстнем. По-человечески похоронить, скорее всего, и не вышло бы, зато на следующий день, как только буря уляжется, у местного гробовщика (должен же кто-то заниматься мертвецами в Бронксе) наверняка прибавится работёнки — и речь шла вовсе не об одном трупе. Перспектива замёрзнуть вусмерть замаячила перед Монтаной как никогда близко, и он ощутил небывалый прилив облегчения, когда пальцы, наконец, коснулись родного кольта, слишком долго находившегося вдали от хозяина. Но вместе с тем, как ладонь обхватила рукоять, на Монтану навалилось осознание того, что он не имеет ни малейшего представления о том, что делать дальше. Само ощущение непостоянства не являлось для него чем-то новым — с такой-то работёнкой любой чёткий план с лёгкостью мог скатиться коту под хвост, доказательств чему было уйма, да взять хоть сегодняшний, будь он неладен, день, — и выходов из передряги, как правило, представлялось два: через красноречие или через пулю. Монтана уже вдоволь наболтался, ещё больше — смолчал, и вот теперь, следуя всем заветам, писанным, устным и продекламированным в пьяном угаре, должен был выстрелить револьвер. Или винтовка. Да хоть сраный дерринджер. Но никто так и не выстрелил, зато кровь полилась рекой. Монтана не был уверен, кто заорал первым: индеец Бёрка, в чей глаз вонзилось отколовшееся горлышко бутылки, или же сам Бёрк, но вслед за ними последовала Пегги, принявшаяся надрывать горло, едва только заслышав дикий истошный крик. Лазарь — теперь воистину Лазарь, без сомнений! — не остановился ни после второго удара, ни после третьего, а на четвёртом Монтана и вовсе перестал вести подсчёт, в оцепенении наблюдая, как в плоть повалившегося на пол незрячего раз за разом погружается осколок. Ладони под плотной тканью перчаток вспотели, и Монтана поспешил незамедлительно схватиться за второй кольт, недоумевая, почему до сих пор не сделал этого. Чарли облокотился о стену, булькнул несколько раз, выпучил глаза, а потом его вырвало желчью и остатками ужина. По комнате поплыл мерзотный запах, от которого резало в глазах и так и подмывало уподобиться Чарли, согнувшемуся и жадно вдыхающему воздух, который он же и испоганил. А Лазарь всё бил и бил не переставая, пока пол под дёргающимся в конвульсиях телом пропитывался кровью, а хрипы становились всё тише и слабее. Он не ограничивался одним лишь лицом, хотя сначала лишил врага глаз, сделав это раньше, чем в их глубине погас последний проблеск жизни. Оставляя рваные раны на лбу и щеках, вскрывая его губы, лопнувшие, как сочные ягоды, чей сок багрянцем заливал оба лица: одно — застывшее в жуткой гримасе, полной ярости и неистового безумия, другое — окаменевшее, утрачивающей все цвета, помимо красного, маской, Лазарь остервенело вонзал осколок в шею и грудь. — Твою-то мать! — закричал Бёрк, выпучив глаза. Лужа крови медленно подползала к его сапогам. — Сделайте что-нибудь, ублюдок же его прикончит! — Уже прикончил, — равнодушно заметил Дэнверс и с досадой поморщился, когда последняя сигарилла истлела до конца. Надо бы пополнить запасы. Не здесь, а в местечке более опрятном и дружелюбном, где имеется, по крайней мере, один приличный бордель. — Клифф, Клифф! — Чарли ни с того ни с сего перешёл на панический шёпот и сильнее приник к стене, словно хотел врасти в неё. На трясущемся подбородке у него до сих пор виднелись разводы от блевотины, которую он попытался утереть и без того замызганным рукавом. — Индеец пялится на тебя! Клифф изогнул бровь и перевёл взгляд на скота, изгвазданного в крови похлеще, чем когда он самолично отрезал ему пальцы. Возвышавшийся над обезображенным трупом собрата, краснокожий не мог стоять ровно — раны, как старые, так и свежие, хорошо давали о себе знать, и Дэнверс даже рискнул предположить, какие причиняли ему наибольшую боль. Пожалуй та, на ноге, нанесённая длинной иглой. Или, может быть, сломанное ребро? Индеец покачнулся, его повело вбок, точно пьяного. Спутавшиеся волосы, грязные, покрытые кровью, заслонили лицо. Целая рука продолжала сжимать горлышко бутылки, будто от того зависела его жизнь. Монтана не решался моргнуть, потому что давно уяснил — от зверья стоит ожидать чего-угодно, особенно если зверьё это напугано, загнано в ловушку или совершенно утратило рассудок. Не моргал и Дэнверс, лениво пожёвывая нижнюю губу. Монтана так и не успел понять, было ли то проявлением поразительной глупости или напускного убеждения в собственных силах. — И чего ты на меня пялишься, псина? И тогда зверь сорвался с места. 2 Впоследствии на трупе, одном из многих, обнаруженных в ту ночь на постоялом дворе Генри Страттона, насчитали, по меньшей мере, семьдесят колотых ран. Престарелый Джеймс Моррисон, успевший послужить полевым медиком и имевший дела с индейцами, как с живыми, так и мёртвыми, настаивал на том, что увечий было нанесено гораздо больше — просто били в одни и те же места, причём с каждым разом сила удара будто бы возрастала. — Он умер не сразу, — заявлял Моррисон со столь непоколебимой уверенностью, что даже те, кто с трудом верил в его слова поначалу, в итоге принимали их за неоспоримую истину. — Я знаю индейскую породу: чтобы убить этих зверей, нужно как следует постараться. Ножи, пули, огонь — ничем гадов не возьмёшь, не то, что нас. К четверым белым мужчинам он не проявил ничего, кроме брезгливости, и возня с телами усопших (какая же была морока копать им могилу в промёрзшей земле!), к которой он давно привык, большого значения не играла. А вот отморозков и преступников, коих в прериях развелось столько же, сколько и индейцев, Моррисон не жаловал от слова совсем, и надо же было так статься, что из всех городков, разбросанных по западу подобно крошкам на столе, именно Бронкс они облюбовали. Не иначе как неделей ранее несколько проходимцев угнали лошадей — единственных на всё поселение, а за месяц до этого какой-то обормот залез в дом к вдове МакТавиш, шибанул бедняжку по голове прикладом и давай ей юбку задирать. Повезло, что сосед услышал шум и вовремя подоспел — ублюдка потом из дома выносили вперёд ногами с проломленным черепом, а миссис МакТавиш отделалась лишь шишкой и испугом. Хотелось бы сказать, что удача повернулась лицом и к Пегги Страттон- всё-таки она пережила кровавую бойню, не обзаведясь ни единой царапиной, но Моррисон не стал бы ручаться за её душевное состояние: бедняжка то бесцельно смотрела перед собой, раскачиваясь взад вперёд, то невнятно бормотала себе под нос, а порой вскакивала, стоило скрипнуть деревяной половице или щёлкнуть засову, и скользила вокруг шальным взглядом, словно под полом или дверью притаилось чудище, готовое напасть. Разумеется, никаких чудищ не было и в помине — их тут только не хватало! — зато своим дрожащим, срывающимся голоском Пегги поведала (и то стало её единственными внятными словами на долгие дни), что случилось в тот поздний зимний вечер, когда жители Бронкса нашли её в состоянии безмолвной истерики, в окружении трупов и родного отца, уцелевшего, но лишившегося сознания то ли со страху, то ли от стоявшего в комнате зловония — и, вдобавок ко всему, обмочившегося. — Чёрт-те что! — подвёл итог Саймон Пилброуз, занимавший в Бронксе статус сродни старосте. На самом деле выразился он покрепче, потому как услышать рассказ о бьющихся насмерть индейцах, выпивших стрелках и, в особенности, одном рыжем мужике, порешавшем почти всю эту добрую братию, был не готов, и без сомнений списал бы сию историю на фантазию помутившегося рассудка Пегги, если бы сам не видел тел. — Чёрт-те что, — повторил Пилброуз, закинув последнюю пригоршню стылой земли на могилу и как следует примяв ту лопатой. Хоронить чужаков на общем кладбище никто и не думал, да и могила вышла общая, но всяко лучше, чем выброшенные на прокорм койотам и волкам останки — так что пускай ублюдки, варящиеся в адском котле, будут им благодарны! — Обидно, что я не успел прихлопнуть рыжего, — Арчи Крид, его главный помощник, разочарованно вздохнул, протягивая Пилброузу только что зажжённую сигариллу — он нашёл её у тучного бородача, когда обшаривал карманы. — И индейца второго. Вы видели, как он в бок лошади вцепился? Я думал — соскользнёт и тут-то мы его прикончим, а он крепко держался, сволота! Пилброуз затянулся, поднял глаза к голубом небу, ясному и чистому; погода явно благоволила негодяям, устроившим столько шума, раз решила так расщедриться во время их похорон. — Не велика потеря, Арч. Вспомни вчерашнюю метель — живыми они из неё не выбрались, точно тебе говорю. Думаю, индеец сдох вскоре после побега — ты же видел, сколько на нём было крови! — а второй окочурился позже. Только лошадь жалко — с первого взгляда понятно, что кобылка породистая. А даже и не будь таковой — пригодилась бы здесь, нам, ой как пригодилась! А, впрочем, чего уж сейчас обсуждать? Пировать-то свежим мясом всё равно предстоит не нам. Из прерии до них донёсся короткий вопль, сменившийся лаем и глумливым тявканьем, а потом — снова воплем, более пронзительным и тревожным. У Арчи аж холодок пробежал по спине; к вою койота он, сколько бы не жил в Бронксе, привыкнуть всё не мог. — Вот, пожалуйста, — Пилброуз указал сигариллой в сторону покрытых снегом холмов, между которыми исчезала дорога, устремляющаяся в ледяную пустыню. — Они уже приступили к пиру. Тьфу ты, падальщики!