Эхо ветров

Когда-то прабабка Габриэля, женщина, если верить отцовским рассказам, недалёкая и приземлённая до неприличия, совершила, пожалуй, один из умнейших в своей жизни поступков, выскочив замуж за состоятельного ростовщика и обеспечив себя и своих детей до конца жизни. Впоследствии одна из её дочерей стала женой некоего барона, чьё имя, увы, не сохранилось в семейной хронике, а сын сумел очаровать дочку владельца швейной фабрики, чьим наследством играючи распоряжался вместо супруги. Имя этого чрезвычайно удачливого человека было Жозеф Бошам, и казалось фортуна не собиралась от него отворачиваться; прельстившись слухами о богатстве Нового света, летом 1796 года он покинул родную Францию вместе с женой и двумя детьми, чтобы через пять недель ступить на берег Соединённых Штатов Америки. «Оплот демократии и равноправия!» — такими громкими словами встречали переселенцев, променявших дома и привычный быт на новый, неизвестный им край, сулящий обширные пастбища и плодородные земли, в недрах которых сокрыты нефть и драгоценные металлы. Нужно только набраться терпения, копнуть как следует, подналечь немного — и сокровища сами хлынут тебе в руки. Конечно, всё это было хренью собачьей: и мнимое благополучие, и уж тем более пресловутое равноправие. Те, кто высаживался со скудным скарбом, а иногда и без него, так и оставались никому не нужными голодранцами, и единственным, что помогало им не загнуться окончательно, были жалкие акры, брошенные господской рукой, как объедки собаке. Некоторым везло, и почва впрямь оказывалась плодоносной, но случалось и так, что даже кроты и дождевые черви брезговали копаться в омертвевшей земле. Совсем туго приходилось, если право на отданные правительством территории принимались отстаивать индейцы, а у них, как известно, разговор короткий: стрела в шею или топором по башке — вот и все переговоры. Правда, некоторые из дикарей всё же могли похвастаться тем, что шебутной ветер в их черепных коробках иногда поутихал, и вот когда это случалось, делая из индейцев подобие нормальных людей, с ними выходило сладить. К глиняному потолку, клубясь, поднимался душистый дымок, пробираясь в трещины и расползаясь под деревяными балками, окутывая их, точно сизый туман поверхность озера. Достать хороший табак в захолустье, подобном этому, было крайне непросто — тем более, что индейцы тоже к нему приноровились и настаивали именно на его обмене, — однако Габриэлю, наполнявшему трубку сушёной ромашкой или арникой, опасения насчёт его нехватки были чужды. Габриэль сжал стаммель между большим и указательным пальцами, но вытаскивать трубку изо рта не торопился. Прикосновение к красному дереву его успокаивало. — Что вам нужно? — из-за стиснутого между зубами загубника звук получился шипящим, совсем как у шепелявящего приёмыша Крамера. В комнате (Габриэль не мог не отметить, что та была гораздо более просторной, чем любая другая в Форт-Бенте), служившей домом для Уильяма Бента и его жены, собралась довольно примечательная компания, ибо редко случалось так, что в одном помещении с белыми собиралась чёрные в придачу с красными — и это не считая индейской супруги Бента, чьё присутствие, вместе с рабыней-негритоской, здесь явно представлялось Габриэлю лишним. Женщина-Сова не стояла подле мужа, как того требовали приличия — нет, она заняла место среди своих дружков-шайеннов, коей и являлась по крови, о чём ни на миг не забывала и не давала забыть другим. Под густыми бровями то и дело вспыхивали злые угольки, стоило ей пересечься взглядом с Габриэлем, хотя тот не мог упомнить, когда перекидывался с Женщиной-Совой хоть парой слов, и уж точно не понимал, чем вызвал её гнев. Давненько на него не зыркали так, словно собирались вскрыть глотку, но если от взглядов можно было просто отмахнуться, сделать вид, что наглой индеанки в комнате нет, то с затесавшейся в их общество краснокожих дикарей Дороти поступить так было немыслимо. Бог свидетель, каких усилий Габриэлю стоило не оттащить дочь за руку в ту самую секунду, когда её, один за другим, начали окружать индейцы, а она, дура, застыла, сложив свои хорошенькие ручки на животе, и лишь изредка решалась посмотреть на него, прежде чем испуганно потупить взор. Пускай не сомневается — как только они выйдут отсюда, несмышлёную девчонку ожидает хорошая взбучка. Надо лишь немножко подождать, чтобы индейцы уже вывалили, чего хотели, и убрались восвояси. Вперёд выступил Безухая Цапля. Один чёрт знал, чем он подобное имя заслужил — может быть, любящая мамаша с детства подложила свинью, или уже в отрочестве над ним решили жестоко подшутить, потому как оба уха у индейца были на месте. Безухая Цапля был одним из первых, с кем Габриэль начал торговать — до того тот вёл дела с Крамером и несколькими другими предпринимателями Форт-Бента, потому определённую долю доверия имел. На вид ему было около пятидесяти, по-английски он болтал скудновато, но достаточно, чтобы объясниться насчёт товара и поторговаться за более выгодные для себя условия. Одним словом — шельма, как и вся их индейская порода, но от него, по крайней мере, было известно, чего ожидать. — Я говорить от его имени, — без обиняков начал Безухая Цапля, указывая широкой мозолистой ладонью себе за спину. Теперь Габриэль убедился, что ранее ему не померещилось: как плющ оплетает развалины и стволы деревьев, так и всю левую сторону туловища молодого шайенна вплоть до шеи увивала вязь рубцов от ожогов, неровная и бугристая. — Дар Огня прийти к Красной Трубке с добрыми намерениями. Он хотеть доказать чистоту своих помыслов, потому просить, чтобы были здесь Женщина-Сова и Маленький Белый Человек. Уильям Бент, среди шайеннов только на это имя и откликающийся, покровительственно кивнул. Дела, решающиеся в присутствии одного из основателей Форт-Бента, что для красных приравнивалось к вождю, как правило, отличались особой важностью, хотя Габриэль и не исключал, что застали индейцы их вместе по счастливому совпадению — всё-таки не каждый день Бент собирал у себя людей, чтобы обсудить укрепление глинобитных стен. Впрочем, всю их малочисленную толпу спешно разогнали, стоило на пороге появиться шайеннам — все как один с сосредоточенными лицами, точно вырезанными из камня, и вскинутыми в совершенно неуместной гордости подбородками. Им не давали поводов для конфликта, но они могли с лёгкостью его отыскать, а теперь заявиться и требовать справедливости. Оставалось надеяться, что лишь на словах. — Стало быть, о намерениях? — с напускным равнодушием повторил Габриэль, ногтем отбивая такт о кедровую поверхность стола. Постучал бы трубкой, да только хорошая затяжка помогала сохранить трезвость ума, а он ему был сейчас столь же необходим, как и воздух, стремительно наполняющийся ароматом равнинных трав. — Хорошо, давай поговорим. Дороти, детка, поди-ка сюда, ко мне поближе. — Прости, отец, но я постою тут, — удивительно твёрдо произнесла Дороти, хотя пальцы её без устали мяли передник, теребя повылазившие тут и там нитки, а лицо то белело, становясь похожим на мел, то покрывалось пунцовыми пятнами. Шарлотта Грин, чернокожая рабыня, опустила перед Габриэлем кружку с вином, опасливо покосившись на исказившую его лицо гримасу зарождающегося гнева, и тут же юркнула обратно в свой тёмный угол, сливаясь со спасительными тенями. — Что это значит — тут? — чеканя каждое слово, поинтересовался Габриэль. Он, как заведено, выходил из себя постепенно, как вулкан, разбухавший минута за минутой, прежде чем излить из своего клокочущего жерла потоки раскалённой лавы. — Тут — это рядом со своим отцом, а не в окружении полуголых мужиков! К остаткам чести Дороти, здесь он слегка покривил душой: из шестерых индейцев обнажёнными по пояс были только двое — тот со шрамами и ещё совсем юнец, которому Габриэль не дал бы больше семнадцати. Остальные же облачились в расшитые красными и жёлтыми нитями пёстрые кожаные рубахи — символ статуса или признак достатка, Габриэль не знал, да и насрать ему было на самом деле. Быть может, не задень его так поведение дочери, и Габриэль бы обратил внимание, что явились индейцы в дом Бента не с пустыми руками, но шкуры и меха не произвели на бывалого дельца того восторга от предстоящей наживы, какой бы он испытал ещё вчера. На плечо его опустилась узкая ладонь с цепкими пальцами и аккуратно подстриженными ногтями — ни дать ни взять бабская! Габриэль скосил взгляд и, с трудом сдержав порыв сплюнуть прямо на пол, приложился к кружке. Вино оказалось сладковатым на вкус, с примесью терпких трав — таким, как он и любил, но разум от него светлее не стал. Габриэль повёл плечом, пытаясь скинуть руку, но в него вцепились так крепко, будто и не человек его держал, а хищная птица схватила добычу. — Не будем грубить и переходить на личности, — тоном истинного миротворца, коим он ни в коем случае не являлся, предложил Джордж Бент. — Эти господа ещё ни разу не предавали наше доверие, так что нам стоит по крайней мере выслушать их. Правильно я говорю, Билл? — Разумеется. Габриэль, будь терпимее, очень тебя прошу. Женщина-Сова на слова мужа широко ухмыльнулась, приосанилась, выпятив вперёд полную грудь, будто бы понимала английскую речь. С растрёпанными косами, в своём задрипанном дикарском платье, которое так и не удосужилась сменить на подобающую одежду, она стояла рука об руку с Дороти, а та даже и бровью не вела. Габриэль скрипнул зубами. Даром, что из всей их бентовской оравы Уильям даже не был самым старшим — к нему неизменно обращались за советом, его слушали, ему внимали. Габриэль был готов поставить половину своего имущества, что многие из его решений принимались на основе зловредных советов, что вливала ему в уши проклятая индеанка — то-то она вечно нашёптывала ему всякие бредни на шайеннском, будь он неладен! Никто, кроме, пожалуй, самого Уильяма не мог взять в толк, чего она там бормотала, без конца дёргая подбородком, но разве не выучила бы она английский, если б не имела гадких секретов? Вот и гадай, пожелала ли она тебе доброго дня или прокляла всю семью до седьмого колена. — Я уже сказать, — снова взял слово Безухая Цапля, — Дар Огня явиться с намерениями чистыми, как… мэхно’хэ цэ’кохоэ. — Вода из ручья, — услужливо перевёл Уильям. — Как будто загаженных ручьёв не бывает, — буркнул Габриэль. Хотел ещё добавить, что из таких испоганенных источников индейцы обычно и хлебают, но не стал; не счёл нужным и так всем известную истину проговаривать. Безухая Цапля было открыл рот, чтобы продолжить, но вдруг замер, совершенно по-дурацки вылупив глаза, не иначе как подражая сове. С минуту он молчал, бездумно уперевшись взором в пол, пока остальные индейцы неловко — если для них, ничего не стоившим разгуливать практически нагишом, не являлось пустым звуком слово срам, — мялись позади, то обмениваясь ясными им одним взглядами, то бросая их — уже полные непонятной жалости, — на Дороти, что с каждой секундой на глазах становилась всё меньше и меньше. Устав от ожидания, красный со шрамом — через плечо его была переброшена оленья шкура — не выдержал, склонился к Безухой Цапле и отрывисто зашептал тому на ухо, ударяя себя кулаком в грудь. Однако старший индеец прервал его тут же, отмахнулся и сердито зашипел в ответ, напоминая теперь не сову, но разгневанную змею. Такую бы долбануть разок кочергой по башке, чтобы понапрасну баб и детей не пугала, да только что гадюки, что ужи, что индейцы — все, как один, ползучие твари, живучие и мерзкие. — Маленький Белый Человек, — наконец, обратился Безухая Цапля к Уильяму Бенту, оттесняя раздосадованного соплеменника плечом. — Я не мочь хорошо говорить на английски. Ты говорить за меня. Далеко не в первый раз Габриэлю приходилось выслушивать шайеннский трёп — далеко не в первый же раз он прибегал к помощи переводчика. Чаще всего эту роль брал на себя один из аборигенов, выучившийся английскому постольку-поскольку, реже — кто-то из бывалых торгашей или сам Уильям, владевший языком если не в совершенстве — неудивительно, при жене-то индеанке, — то очень приближенно к нему. Как ни крути, а без взаимопонимания хороших торгов не получится — того и гляди, облапошат тебя красные, точно в них цыганская кровь течёт, а ты, дурак, так и останешься сидеть, обведённый вокруг пальца. Потому Габриэль слушал — и слушал внимательно. Сомнений в том, что Бент переводит слово в слово, и переводит правильно, у него не возникало. Пока Безухая Цапля говорил, индейцы раскладывали на столе перед Габриэлем своё добро, и ни одну вещь не обходило стороной красноречие Уильяма. Пёстрое одеяло, отделанное бахромой — расшито самыми искусными ткачихами племени. Несколько шкурок зайцев и хорьков — всех их Дар Огня изловил голыми руками. Следом на стол легли две длинные нити вампума, а рядом — бусы из жемчуга и хрусталя, коими бы не побрезговала даже знатная французская дама. Дары сыпались как из рога изобилия. Габриэль не успел и глазом моргнуть, а перед ним уже были свалены несколько пар лосиных рогов и волчья шкура — он таких крупных особей ещё не видывал. Индеец, показавшийся Габриэлю самым юным, выложил на стол костяные статуэтки, охотничий нож с диковинной резьбой на рукояти и посеребрённую табакерку с ликом Джорджа Вашингтона на крышке. Когда-то у его отца была похожая, и Габриэль взял её, чтобы получше рассмотреть. Последним выступил опалённый, сложив к имеющимся шкурам ещё две. Первой, оленьей, он покрыл все остальные трофеи, а сверху положил лисью, сверкнувшую белым золотом. Джордж Бент восхищённо присвистнул, и Габриэль вынужденно с ним согласился, а про себя ещё подумал: откуда только, шельма, в этих-то местах альбиноса достал? — Всё, что ты видишь, преподносится тебе в знак глубочайшего уважения и признания, кое испытывает Дар Огня к Красной Трубке, — продолжал переводить Уильям, а Безухая Цапля всё говорил и говорил. Говорил он о том, со скольких врагов, живых и мёртвых, снял ку Дар Огня, что стрелой своей он может пронзить глаз бегущего бизона, а в верховой езде мало кто может сравниться с ним во всём поселении. Упомянул Безухая Цапля и о том, что нрава Дар Огня спокойного, силён и мудр не по годам, и как счастлива будет та девушка, которая войдёт в его типи, назовётся его женою и будет рожать ему детей. У Габриэля даже сложилось впечатление, что самого покрытого шрамами индейца и сватали — вон как распинались, хвастались, из кожи вон лезли, а в душу без мыла залезали, лишь бы его в выгодном свете выставить. Чего Габриэль точно не ожидал, так этого того, что, стоило пламенной речи Безухой Цапли подойти к концу, как опалённый опустился на колени — неслыханное поведение для дикарей, которые на каждом углу били себя в грудь и кричали, что никогда не склонят голову перед белыми псами. Впрочем, головы он так и не склонил, зато продолжал буравить Габриэля тёмным непроницаемым взглядом — взглядом, который тот терпеть не мог, потому как оказывался беззащитным перед кроющейся в его глубине бездной. Как назло, почти у всей их сучьей породы только такие глаза и были, хоть жги и выкалывай. — Габриэль, — воззвал к нему Уильям Бент, и тот отмер, осознав, что на несколько мучительно долгих мгновений его полностью поглотила непроглядная тьма узких зенок. — Ты осознаешь, что хочет от тебя этот человек? — основатель форта рукой указал на Дара Огня, что так и не сдвинулся с места. — Подозреваю, что он хочет подороже сбагрить свой товар, только не понимаю, на кой чёрт ему пришлось устраивать из этого целое представление. Женщина-Сова скривила губы в презрительной усмешке, воззрившись на Габриэля со странной смесью пренебрежения и шального веселья. С задором обратилась она к своим соплеменникам, беззастенчиво тыкнув в сторону Габриэля пальцем, а потом склонилась к Дороти и быстро зашептала ей на ухо, краем глаза продолжая поглядывать на её отца. Странно, что Дороти не поспешила отвязаться от навязчивой шайеннки, будто была в силах понять индейскую брехню, которую та без устали бормотала. Уильям обратился к индейцам на их языке, и от нескольких фраз на лице Безухой Цапли отразилась обречённость, которая, впрочем, быстро сменилась скользнувшим по нему разочарованием и, неожиданно — облегчением. Женщина-Сова всплеснула руками, заговорила громко, едва не срываясь на крик, но муж, в кое-то веки, одёрнул её: слова, сорвавшиеся с губ Уильяма, были резки, а непоколебимость в голосе заставила шебутную шайеннку замолчать, и Габриэль не смог отказать себе в удовольствии позлорадствовать, затянувшись трубкой. Давно было пора приструнить наглую бабёнку! — Так что же, выходит, затея не удалась? — осторожно поинтересовался Джордж, теребя между пальцами кончик пышных усов. Габриэль покосился на него с подозрением. А этот о чём толкует? — Будем возвращать подарки? — Похоже, что так, — тяжело вздохнул Уильям, бросив жалостливый взгляд на поникшую Дороти, и снова обратился к дикарям, ладонью указав на разложенные дары. Кто раздосадованный, кто позволивший себе издевательский смешок, двинулись они к столу, но прежде, чем Габриэль успел им возразить — всё же за такие шкуры и поторговаться было не грех, — облюбовавший пол опалённый индеец вскинул руку, и соплеменники его замерли в нерешительности. Безухая Цапля напрягся, сошлись на переносице кустистые брови. — По обычаям моего племени, право говорить сейчас принадлежит лишь тому, кто взял на себя обязательство стать посредником между Красной Трубкой и моей волей, но поскольку слова Безухой Цапли не достигли сердца Красной Трубки, теперь пришёл черёд говорить мне самому. Старик скрипнул зубами, хотел возразить — Габриэль видел это по узким чёрным глазкам, в которых в кое-то веки можно было разглядеть что-то, помимо идиотской надменности, — но индеец со шрамами обернулся через плечо, молча уставившись в ответ. До Габриэля доходили слухи, будто притаившись в густой траве и замерев в тени скал краснокожие могли часами сидеть в засаде, дожидаясь, пока по заросшей пыльной дороге покатиться вагон, а то и целый караван, ведомый добропорядочными американцами. На счастье, проверять, насколько россказни правдивы, собравшимся в обиталище Бента не пришлось: гнетущая тишина повисла между двумя дикарями на пару мгновений, не больше, прежде чем Безухая Цапля отступил. — Ты неразумный дурак, — горько бросил он. — Неразумный и влюблённый. По губам опалённого скользнула тень улыбки — и то ли пойло, поданное бентовской негритоской, оказалось через чур крепким, то ли это он сам, изнемогая от стоявшей в комнате духоты, слегка помутился рассудком, но Габриэлю показалось — и лучше бы только показалось! — что Дороти ответила ему тем же. Но, когда индеец снова обратился к нему, улыбка исчезла без следа, а вот пронизывающий взор, будь он неладен, никуда не делся. — Я мог бы, как сделал до того Безухая Цапля, похвастать количеством убитых врагов и отловленных зверей, но, боюсь, что речи эти придутся Красной Трубке не по нраву, потому скажу вот что: в моём доме живёт тепло суровой зимой и обитает благодатная прохлада знойным летом. У меня есть сундук с одеждой, добротной и лёгкой, и есть другой — с украшениями, — тут он кивнул на нити вампума, — подобными этим. В доме у меня найдётся и мясо, и рыба, а коль этого будет недостаточно, то я сумею добыть хоть парное молоко, хоть мёд. У меня есть нож, лук и ружьё, чтобы защитить дом от недругов, и доброе имя, известное далеко за пределами поселения, пускай зваться так я никогда и не хотел. «Видать, это как раз тот самый Дар Огня, — смекнул Габриэль, когда короткие ногти индейца заскребли по затянувшимся рубцам от ожогов. — А имечко-то подходящее!» И ведь Габриэль даже не кривил душой. Ни разу ему ещё не доводилось встречать среди индейской породы людей обрюзгших, с заплывшими щеками и животом, как пивной бочонок — что молодняк, что старики у них, чертей, были жилистыми и поджатыми, но на Дара Огня их Великий Дух (или кому там эти дикари поклонялись?) благословения явно не пожалел. Правда, подпалил тоже знатно — видать, и у этого Духа всего хорошего должно быть понемножку; жаль только, что отыгрался лишь на коже, а крутого нрава приструнить не удосужился. — Для того, чтобы мой типи был полон, не хватает только одного — жены, что охраняла бы очаг и встречала меня своими объятиями после тяжёлого дня, — английская речь ложилась на язык Дара Огня поразительно складно, точно он изучал чужой язык с колыбели. Незначительные допущения, навроде мелких ошибок в словах и неправильно поставленного ударения, не резали слуха, и Габриэлю казалось, что он внимал плавному течению реки, столь же размеренному и неторопливому. Речь краснокожего расслабляла, дарила умиротворение и покой, и, будь Габриэль чуть более неопытен, он бы непременно попался на удочку его красноречия, однако же он торговал с индейцами не первый год и научился распознавать, когда чёртовы прохвосты пытаются усыпить его бдительность. Сейчас Дар Огня как раз этим и занимался. — Поэтому прошу: отдай за меня свою дочь. 1 Уильям Бент, ведший с индейцами столько переговоров, что не хватило бы на каждый год жизни, настороженно взглянул на Леннокса, ибо воцарившееся молчание было уж слишком непредсказуемым. Уильям знал его как человека вспыльчивого и скорого на гнев, однако же, вопреки его самым тревожным ожиданиям, Габриэль и бровью не повёл. Бывалый торговец казался через чур беззаботным, излишне невозмутимым, пока прикладывался к кружке, делая порядочный глоток. Кадык его дёрнулся раз-другой, прежде чем Габриэль широко распахнул глаза, едва не вывалившиеся из орбит. Он зашёлся натужным, надсадным кашлем, брызжа слюной и каплями травяного вина, и зрелище это представляло из себя мало что приятное. — Отец! Дороти хотела было подбежать к нему, но Джордж опередил её — его ладонь несколько раз с силой шлёпнула по скрючившейся спине, пока Габриэль, жадно хватая ртом воздух, не перестал давиться собственной слюной. — Ты слышал? — прохрипел Габриэль, промаргиваясь от набежавших слёз. — Слышал, что сказал этот ублюдок? — Друг мой, прошу, не переходи на личности, — тихо воззвал Уильям. Уж это оскорбление хорошо знали даже те индейцы, которые и двух слов по-английски связать не могли. — Какие, к дьяволу, личности?! — взревел Габриэль, и багрянец залил его перекошенное лицо пуще прежнего. — Ты оглох? Эта краснозадая сволочь хочет купить мою дочь, мою Дороти! И за что? За парочку облезлых шкур, костяные обрезки и сраную табакерку? Да чтобы он, гнида, ею подавился! Сама тьма отозвалась пронзительным женским криком из угла, когда посеребрённая табакерка с размаху ударилась о пол прямо у ног Дара Огня. Крышка печально звякнула, точно извинялась перед президентом Вашингтоном за такую вопиющую наглость, но Дар Огня даже не пошелохнулся — в отличие от своих соплеменников. С оружием индейцев в Форт-Бент не пропускали — заставляли сдавать у ворот, — но судя по тому, как яростно затрепетали их ноздри, как напряглись мышцы на шее, а в глазах заплясали шельмовские огни, оно им было и не нужно. Безухая Цапля окликнул их, призывая к порядку, но основатель форта успел заметить, как острый взор Малого Дождя — он был самым юным, а потому наиболее безрассудным, — скользнул по преподнесённому в подарок ножу. — Умоляю, успокойтесь! — Уильям обогнул стол, встав так, чтобы загородить Габриэля от гневных взглядов гостей. Теперь ему оставалось лишь уповать на всеобщее благоразумие. — Свары нам ни к чему. Он услышал, как по глиняному полу со скрипом проехались ножки стула, как с грохотом столкнулась с деревяной поверхностью стола оловянная кружка, а перед этим различил хорошо знакомое бульканье — людей, залпом выпивающих до дна, он повстречал немало, да и чего таить, порой сам оказывался в их числе. Лишь когда Габриэль сам встал на ноги, то ли ненароком, то ли специально оттесняя Бента плечом, Дар Огня неторопливо поднялся с колен, всё это время смотря пристально, внимательно. Он оказался немногим выше Леннокса, но Габриэль был шире в плечах — и в талии, если говорить совсем уж откровенно. Картина, развернувшаяся перед глазами Уильяма Бента, не представляла из себя ничего уникального: стоило белым американцам и индейцам чего-то не поделить, как склок было не избежать. Настоящей удачей было, если дело ограничивалось лишь вредом словесным; неприятно, спору нет, но как-нибудь уж стерпеть можно, особенно если буйство в крови — у жителей прерий горячей от рождения, у переселенцев — закипающей от бокала виски или просто потому, что блоха в задницу куснула — поутихало, сменяя шторм временным штилем. Габриэль пренебрежительно оглядел Дара Огня с головы до пят, точно рассматривал не человека, а старую клячу, подсунутую ему вместо обещанного жеребца. «Кляча» нынче смотрелась весьма солидно: широко распахнутая и совсем не скрывающая увечий на груди рубаха цветом была под стать свежей земле, но зоркий глаз Бента зацепился за другое. Плечи рубахи были отделаны раковинами каури, отливающими перламутром даже в скромном свете, проникающем в комнату. С рукавов свисала длинная кожаная бахрома, к концам которой умелицы племени пришили стеклянный бисер; когда Дар Огня шёл, они качались в такт его ходьбе, постукивая друг о друга. В пору междоусобиц подобная роскошь легко привела бы к смерти, но Дар Огня пожаловал не ради войны — он искал мира и лишь от одного человека зависело, будет ли он заключён. — Значит, ты считаешь, что достоин моей дочери? — Считаю, — простодушно отозвался Дар Огня, не раздумывая ни секунды. Впрочем, вряд ли бы он решился затеять всю эту катавасию со сватовством, возникни у него хоть малейшие сомнения. — Вот как? — Габриэль вскинул брови и теперь в его взгляде плескалось такое искреннее удивление, что Уильям почти поверил. — Хорошо, очень хорошо… Худой мир, как известно, лучше доброй ссоры, однако люди, внимающие философским речам с благоговением, будучи уверенными в собственной одухотворённости, нередко забывают, что рано или поздно прохудившийся мир всё же доведёт до ссоры, и отнюдь не доброй. Это может происходить медленно, постепенно, копясь по капле, пока злополучную плотину из взаимного недовольства не прорвёт, и стоячая вода не хлынет наружу, снося на своём пути и своих, и чужих. А может случиться в мгновение ока, с быстротой выпущенной пули или хлёсткого удара. Очевидно, Габриэль отдавал предпочтение второму варианту. Ни Уильям, поклявшийся во что бы то ни стало поддерживать порядок, ни кто-либо из шайеннов, ни сам Дар Огня не успели сориентироваться, когда звонкая пощёчина обрушилась на его щёку. Голова индейца дёрнулась, как у тряпичной куклы. Он пошатнулся, чуть отступил назад; из уголка губ потекла струйка крови. Дороти вскрикнула, прижимая ладонь ко рту, а в следующий миг заверещала Шарлотта, когда соплеменники Дара Огня разом бросились на Габриэля. Ринулся вперёд и Безухая Цапля, хватая одного из мужчин, что был к нему ближе всего — его звали Лаской, под стать хитрой морде. — Нет! — гаркнул старик. Своими крючковатыми пальцами он успел схватить Ласку за плечи и загривок, что есть силы потянув назад, без устали сыпля проклятиями — как в сторону Габриэля, получившего мощный тычок в грудь, так и Ласки, порывавшегося вырваться из цепкой хватки и продолжить начатое соплеменником. Взгляд Уильяма метался между Ленноксом, спиной рухнувшим на стол, жалобно скрипнувший под его весом, и извивающимся в его руках Два Хлёстких Удара, сдерживать которого становилось всё труднее. Если бы индеец решился его ударить, как сделал до того с Габриэлем, Уильям вряд ли сумел бы ему противостоять, но гость сдерживался: то ли потому что источником его ярости служил вполне определённый человек, то ли потому, что даже будучи ослеплённым гневом понимал — поднять руку на главного человека в форте, человека, взявшего в жёны женщину из их племени и ставшего его частью, было бы глубочайшим оскорблением — не только по отношению к Уильяму Бенту, но и к Женщине-Сове, в эту минуту тщетно пытавшейся воззвать к благоразумию и не гневить Бога и духов. — Послушай-ка достопочтимую даму, парень, — с нажимом произнёс Джордж, спешно отодвигая нож со стола так, чтобы злобно сверкнувший глазами молодой индеец не успел его перехватить. Пускать лезвие в дело Джордж не собирался — шайенн бы с лёгкостью выбил нож из руки и тогда всё, пиши пропало, — но тяжесть револьвера, надёжно упрятанного в свисающую с пояса кобуру, внушала какое-никакое чувство безопасности. Спокойней на душе становилось и от того, что юнец, приметив оружие, предпочёл не шевелиться — всё-таки врождённый инстинкт к сохранению собственной жизнь оказался сильнее пустой бравады. — Сучий потрох, — зашипел Габриэль, приподнимая свою увесистую тушу и охая, когда поясницу прострелило резкой болью. — Сволочь… Все вы — выродки, все до единого! — Габриэль, во имя всего святого, замолчи! — рявкнул Уильям и в следующую секунду что есть силы сжав взбрыкнувшего индейца в медвежьих объятиях — по-другому он бы его попросту не удержал. Виски сдавило от очередного визга, отскочившего от стен. — Шарлотта, ты тоже! Вжавшись в стену, негритянка испуганно замотала головой, заломив руки. — Это не я, господин, не я… Тогда Уильям посмотрел на Дороти, невысокую и хрупкую. Её было почти не видно за спиной его жены, когда Женщина-Сова, точно предчувствуя неладное, завела девушку за себя, но сейчас Дороти вышла вперёд, и голосом высоким и звонким, подрагивающим от волнения, повторила уже спокойнее: — Стойте! Ей было страшно. Бент отчётливо видел это по тому, как прерывисто Дороти дышала, широко распахнув глаза, однако взгляд её не метался, как метался бы загнанный в клетку зверь. Дороти смотрела прямо перед собой, то ли на Дара Огня, то ли на Габриэля, и Уильям не мог не задаться вопросом, за кого из них её душа болела больше. Игнорируя увещевания Женщины-Совы, Дороти сделала несколько шагов вперёд. Окинув её оценивающим взором, каким удостаивается всякий белый переселенец, сумевший вызвать у индейца чувства иного толка, нежели отвращение, Безухая Цапля отошёл с пути, потянув за собой несопротивляющегося более Ласку. Хмыкнув, старик разжал хватку, но Ласка не двинулся с места, как перестал вырываться из тисков Бента и Два Хлёстких Удара. Малый Дождь вмиг растерял весь интерес к револьверу, и Джордж расслабленно выдохнул, ловко, пока никто не заметил, запихнув нож под звериные шкуры; между делом он вспомнил, что нынче в барабане у него не осталось ни одной пули. Сотни сравнений пронеслись в голове Уильяма, когда Дороти встала подле Дара Огня. Нет, они не были подобны дню и ночи, ибо это означало бы, что схожести между ними нет и в помине. Пожалуй, для слепца Леннокса всё именно так и обстояло, но жизнь с истинными хозяевами этих земель научила Уильяма по-настоящему отличать их от белых. Невежды полагали, что туземцы как один обладают чёрными глазищами и волосами им под стать, а кожа их одного оттенка с красной глиной. Что же, если бы Уильям решился когда-нибудь поспорить с этими идиотами, — а он бы не решился, поскольку дел с дураками старался не иметь, — то существенно бы приумножил своё состояние. За жизнь Бент успел повидать индейцев, в чьих прядях запуталось солнце, и тех, чьи волосы цветом были точно солома, солнцем же и высушенная. Встречались ему и те, чья кожа была лишь на несколько тонов темнее кожи пришлых европейцев, и те, в чьих глазах поселилась лазурь небесной глади и зелень листвы. Палящие лучи этой весной жгли особенно беспощадно, и кожа Дороти успела покрыться лёгким загаром, пускай девушка, как Бенту было известно, большую часть времени укрывалась в комнате, спасаясь доступными ей крупицами прохлады. Забав в Форт-Бенте было немного, а потому Дороти развлекала себя шитьём и вышиванием — пальцы её местами украшали следы от иглы, какие зажившие, какие совсем свежие. Некоторые женщины из племени объединялись в особую группу, известную своим непревзойдённым мастерством вышивальщиц. Могло ли статься так, что однажды они приняли бы Дороти в свои ряды? Вполне возможно. — Отец, — от мольбы в голосе Дороти даже у суровых вояк сжалось бы сердце, — Прошу тебя… — О чём ты меня просишь, дура?! Чтобы я отпустил тебя с этими дикарями чёрт знает куда? Чтобы позволил сношаться с краснозадым уродом и плодиться от него? Ты этого просишь? — Не такой уж я и урод, — тихо заметил Дар Огня, утирая костяшками пальцев остатки крови с губ и подбородка. Он вздрогнул, когда кожи коснулась мягкая ткань — Дороти осторожно, опасаясь причинить боль, прошлась платком по всей линии челюсти, особенно любовно промокнув краешек губ. Белоснежный хлопок измарался красными пятнами, и совсем как платок лицо Габриэля сделалось сначала ярко алым, точно переспелый помидор — того и гляди, лопнет, разбрызгав повсюду сладкий сок, — а потом мертвецки бледным. Он зашарил рукой позади себя в поисках опоры, нащупал стол, скинул на пол лосиные рога и статуэтки, оставшиеся стоять после его предыдущего падения, и вновь осел на кедровую поверхность, устало прикрыв глаза. — Габриэль, взгляни на это под другим углом, — за плечом Габриэля возник Джордж, вкрадчиво нашёптывая на ухо. — Этот индеец хорошо обеспечен — я бы даже сказал, богат. Если соединишь себя с ним родственными узами, то лучшие товары сразу будут попадать тебе в руки. Подумай только: пушнина, бизоньи шкуры, лучшие меха! Ты станешь вхож в племя — в самое его сердце! — и тогда успешные сделки посыпятся как их рога изобилия. Твоя дочь ни в чём не будет нуждаться. Ты же видел, какие бусы тебе принесли в дар? Видел? Дороти обвешают ими похлеще южной красавицы! А одежда? Сколько у Дороти платьев? Одно-два? Так Дар Огня твою дочь ими завалит, и это я не говорю про туники, рубахи, сапожки… Он тебя не обманывал, Габриэль! Просто представь, какую выгоду сулит вам обоим этот брак! Выгода… Да он всю жизнь за этой выгодой гнался, хватал за хвост, вгрызаясь в землю, пока она намеревалась ускользнуть из его рук! Сначала, когда женился на дочке зажиточного фермера, а поскольку папаша-богатей на дух не переносил французов — дескать, его собственного отца на войне лягушатники пришили, — он покорно взял фамилию жены и до самой смерти старика отзывался на сраного «Гейба». Потом, когда оставшиеся после кончины тестя земли угробила засуха, он принял предложение старого знакомого о переезде в Форт-Бент — всё-таки торговец из него был всяко лучше, чем землепашец. Молодёжи в форте практически не было — разве что шепелявый Майкл Эббот единственный подходил Дороти по возрасту. Габриэль не питал особой симпатии к долговязому горластому мальчишке, но выбирать-то не приходилось; имей Габриэль возможность, непременно бы постарался обратить внимание какого-нибудь одинокого траппера на свою дочурку, но, как назло, все мужики уже успели связать себя узами брака, а за тех нескольких пьяниц, что куковали без супруг и заливали отсутствие женской ласки дешёвым пойлом, он бы Дороти ни за что не отдал. Да, Габриэль Леннокс часто фантазировал о замужестве дочери, пускай подобные думы были свойственны скорее пустоголовым девицам и их матерям, стремящимся получше устроить своих кровиночек в жизни. Габриэль прекрасно понимал и тех, и других. Жители форта, в большинстве своём, вели происхождение от английских переселенцев или сами являлись таковыми; среди же тех, с кем торговцы вели дела помимо индейцев, разнообразия наблюдалось заметно больше. К сегодняшнему дню Габриэль сумел завести приятелей среди земляков, промышлявших пушниной, обзавёлся связями в кругу голландцев и банды евреев, от которых перенял некую долю сноровки и любовь к торгам. Из-за близости к границе нет-нет, а приходилось сталкиваться с мексиканцами, благо несколько толковых людей, умеющий изъясняться на испанском, в форте нашлось. Смуглые, черноволосые, шумные и полные поистине неуёмного веселья, они казались Габриэлю удивительно похожими на индейцев, но, в отличие от дикарей, вели себя правильно. Строили дома из прочного дерева и известняка и зарабатывали деньги честным трудом, а не носились по всей равнине в одной только набедренной повязке, выискивая, кого бы ограбить и что стащить. И вот теперь Габриэлю приходилось наблюдать за тем, как на Дороти, его крошку, его малышку, которую он не так давно таскал на плечах, а она звонко смеялась, хватаясь цепкими пальчиками за его жиденькие волосёнки, позарился дикарь из прерий, а Дороти, как наивная дурочка, повелась на его уловки. И главное, Габриэль не мог взять в толк: когда? Когда ублюдок успел запудрить мозги его дочери, за которой неустанно следил он сам или просил об услуге Беатрис Денви? А что, если проклятая сплетница его обманывала? Габриэль никогда не был высокого мнения о своей соседке, трепавшей языком больше, чем хлопотала по дому, но могла ли она пасть столь низко, чтобы потворствовать свиданиям между Дороти и этим проходимцем? Габриэль шумно сглотнул, приоткрыл глаза и скосил взгляд на живот Дороти. Его пронзила страшная догадка, но Габриэль поспешил от неё отмахнуться: уж если бы девчонка понесла, скрыть растущее пузо было бы попросту невозможно, тем более что поведение Дороти не изменилось. Он помнил, как мучилась его жена, пока вынашивала их дочь и сына, которому оказалось не суждено появиться на свет, и не замечал ничего подобного. Девочка вела себя как обычно: мало ела, штопала и стирала, стряпала обед с ужином, а в свободную минутку, как правило перед сном, вышивала, сидя в своём уголке со свечой. Если бы Дороти ускользала по ночам, то обязательно бы попалась на глаза дозорным, а застань они вместе с ней ещё и индейца, его вздёрнутая туша бы давно покачивалась на столбе на радость воронам. — Дороти, девочка моя, — Габриэль говорил и не узнавал свой голос, упавший и надтреснутый. — Скажи, этот негодяй принуждал тебя? Он тебя касался? — Нэстсенотсэ хеко’хаахэ, — пробормотал Ласка и болезненный тычок от Безухой Цапли не заставил себя долго ждать. Старик покачал головой и приложил палец к губам. Дороти зарделась, пряча окровавленный платок в карман передника, но взгляд отвести не посмела, хотя её глаза лихорадочно поблескивали. — Нет. — Тогда, ради всего святого, почему? Почему ты хочешь остаться с ним? Разве не понимаешь, что за жизнь ждёт тебя среди индейцев? Тебе придется спать на сырой земле, когда вместо крыши над головой и надёжных стен — хилая палатка. Уже позабыла, как едва не отправилась на тот свет во время затяжной лихорадки? А если дикари из другого племени, коих немало, замыслят набег? Защитит ли тебя ткань, наброшенная на дерево, или твой краснозадый дружок окажется достаточно проворен, чтобы прикончить их всех? Прерии поглотят тебя, Дороти, и ты умрёшь в окружении безбожников, вдали от своего дома. Умрёшь вдали от меня. 2 Каждое слово отца — точно ножом по сердцу, столь же резко и беспощадно. Напрасно он думал, что Дороти не осознавала всех рисков, когда, отринув навязанные годами предрассудки и собственные страхи, доверилась Дару Огня. Впустить его в своё сердце оказалось проще, чем продеть нитку в ушко иглы, а выпустить на волю с той же лёгкостью уже не удалось. О, а ведь она пыталась, и к чему же привели отрицание и глупая гордость? Не к тому ли, что одна только мысль о разлуке причиняла боль настолько нестерпимую, что Дороти с готовностью сдалась бы обратно в объятия свирепой горячки, если бы это значило, что Дар Огня останется подле неё? Напрасно Беатрис пыталась её вразумить, напрасно с укором взирал на неё со своего распятия Иисус Христос, когда Дороти молилась перед сном. Впервые за всю жизнь она просила защиты не только для себя и отца, но и для человека, жившего по законам, отличным от Божьих. «Прости моего милого друга, что он не следует заповедям твоим, — едва слышно взывала Дороти. — Прости его, что имя твоё не задерживается на его устах, но узри его душу, в которой нет места злу и ненависти, и да направь нас по верному пути. Коль против ты, чтобы мы шли рука об руку, яви свою волю мне, слуге твоей, и да прости меня за то, что воли твоей я не последую». — Отец, — Дороти простёрла руки к Габриэлю, и он вцепился в них подрагивающими пальцами с силой, с какой тюремщик сковывает запястья осуждённого кандалами. — Как ты мог подумать, что я оставлю тебя? Я буду думать о тебе каждый день, а мои визиты форт станут чаще, чем у Женщины-Совы. Я каждый раз буду приезжать с шайеннами, готовыми обменять свой товар, а когда у нас с Даром Огня появятся дети, то ты… — Господи Всемогущий! — отчаянно застонал Габриэль, отпуская руки дочери лишь за тем, чтобы закрыть собственными широкими ладонями лицо. Перед глазами пронёсся ряд картин, одна хуже другой: вот чумазый индеец ложится на Дороти, касается её кожи своими отвратительными липкими губами, прежде чем жестоко вкусить её, идя на поводу у одной лишь похоти и низменного желания; вот Дороти, лёжа в грязи и пыли, корчится в муках, пытаясь вытолкнуть из себя его дитя; а вот, несколько лет спустя, по лагерю индейцев носятся его внуки, и Габриэль не может различить их среди других дикарских отпрысков, потому как дети поголовно одеты в рваньё и старое тряпьё, кожа их смугла, и они глядят на него своими чёрными глазёнками, непроглядными, как безлунная ночь. А что случится потом, когда дети эти вырастут достаточно, чтобы сидеть в седле и держать ружьё? О, Габриэль знал ответ: они превратятся в бандитов, живущих разбоем и запугиванием честных фермеров и торговцев. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем бегущая по их венам дурная кровь возьмёт верх, и кровь чужая, невинная, омоет их руки. Как же тогда он посмотрит в глаза своим добрым соседям, зная, что его собственные внуки примкнули к исчадиям ада на земле? А самое главное — что же подумают о Габриэле Ленноксе остальные жители форта? Уильям Бент был главным управляющим форта и его основателем, так что этому любителю индейцев люди прощали многое, включая брак с шайеннкой — но лишь до тех пор, пока ему удавалось сохранять мир между племенем и белыми за глинобитными стенами. Что произойдёт в случае, если хрупкое равновесие — а Габриэль не сомневался, что рано или поздно это произойдёт, — окажется разрушено? Кого обвинят во всех грехах краснокожих? Ясное дело — тех, кто был с ними особенно близок, пускай даже и не по собственной воле. — Нет, — Габриэль замотал головой, тщетно отгоняя навязчивые образы. — Нет! — Отец, прошу… — Послушай меня внимательно, Доротея! Я бы многое мог спустить тебе с рук. Не стал бы серчать на твою фривольность в общении с индейцами. Закрыл бы глаза на твою глупую влюблённость, пока вся дурь у тебя из головы не выветрится. Но этого, — он указал на Дара Огня, — я терпеть не стану. Выбирай, дочь. Или форт, или прерия. Одно из этих мест для тебя навсегда перестанет существовать. — А вот тут позволь с тобой не согласиться, — непреклонно отрезал Уильям Бент и Два Хлёстких Удара, чьи рёбра до сих пор помнили силу железной хватки, воззрился на него если не с уважением, то с молчаливым одобрение. — Дороти сможет посещать форт столько раз, сколько сама пожелает, ровно, как и все наши гости. Исключений не будет. Или ты, Леннокс, хочешь мне возразить? Возражений не последовало, да и не ждал их никто от Габриэля, а вот Дороти следовало бы как можно скорее дать ответ. В кои-то веки ей предоставили возможность оставить последнее слово за собой — возможность, которую Дороти бы с радостью упустила, означай это, что выбирать ей не придётся. На девушку было жалко смотреть. Уильям уже видел подобное выражение раньше: будь то зажиточные южанки, по вине жестокого рока в одночасье лишившиеся всего состояния, или индеанки, потерявшие мужей и сыновей из-за очередной стычки с белыми, у всех них на лице отражалось неверие, вскорости сменяющееся ужасом, а потом и отчаянием. Отличие от них Дороти состояло лишь в том, что она не снизошла до рыданий, не рухнула на пол, вырывая от горя волосы и проклиная несправедливость бытия. Слёзы застыли в её глазах подобно воде в озере, но как порой ручьи и реки избегают впадать в озеро, так и ни одна слезинка не прочертила дорожку по её щекам. Никто не знал, что Дороти за последние дни выплакала так много слёз, что на миг подумала, что в ней их больше и не осталось. Напрасно. От слов отца ей сделалось страшно и дурно, ибо нет для ребёнка участи страшнее, чем остаться круглой сиротой. Ребёнок пропадёт без родительской любви и ласки, однако Дороти уже была давно не дитя, и уж точно не нелюбимой, и в эту тяжёлую минуту, когда принятое ей решение должно было разделить спокойную жизнь на «до» и «после», она как никогда прежде нуждалась в подтверждении того, что не одна на этом свете. И без того неспокойное сердце в груди стенало и гулко колотилось — его шума было недостаточно для Дороти. — Вот, значит, как, — Габриэль стиснул зубы и отвернулся: то, как его дочь прильнула к индейцу, ластясь, точно течная кошка, представлялось ему едва ли не самым отвратительным действом, какое только можно вообразить. Габриэль не видел, как плечи Дороти мелко затряслись, пока Дар Огня ласково гладил её по волосам, пропуская те сквозь длинные пальцы; не видел он и того, как Безухая Цапля шепнул что-то на ухо Ласке, и тот резво исчез из комнаты, будто его и не было. Вслед за ним, бросив последний взгляд туда, где под шкурами сокрылся нож с резной рукоятью, поспешил Малый Дождь. Уходя, Два Хлёстких Удара фыркнул, окатив Габриэль с ног до головы презрением столь искренним, что тот не иначе как чудом не превратился в червя, которым шайенн его, безусловно, и считал. — Пойдём, дитя, — Безухая Цапля положил тёплую ладонь на плечо Дороти. — Нам пора отправляться в путь. И, кивнув напоследок вконец оторопевшей Шарлотте, вышел вон. 3 Снаружи их уже ждали — и отнюдь не только индейцы, к тому времени, как Дар Огня вместе с Дороти покинули обиталище супружеской четы Бентов, уже усевшиеся на спины своих лошадей. В последний раз Дороти видела такую толпу не более года назад: тогда охотники подстрелили рысь, слишком близко подошедшую к форту, и зрелище того, как её тушу освежевали прямо посреди площади, стало самым обсуждаемым на долгие недели. Сейчас Дороти сама ощущала себя зверем, пойманным в клетку, а десятки взглядов — пытливые, любопытные, недоумевающие — скользили ей под кожу. Со всех сторон доносились шёпотки. Ноги слушались слабо, как если бы она провела на них весь день, и только твёрдая рука Дара Огня, придерживающая талию, не дала ей упасть. Она же помогла Дороти взобраться в седло — с непривычки та запуталась в юбке, когда перекидывала ногу, и едва не потеряла равновесие, — а стоило девушке устроиться поудобнее, успокаивающе похлопала по ляжке, вызвав новую волну перешёптывания и нарастающих сплетен. Провожать их вышли и Уильям Бент с Женщиной-Совой, чьё лицо озарилось ободряющей улыбкой, когда их с Дороти взгляды пересеклись. Она не понимала практически ничего из того, что говорила ей индеанка ранее, но интуитивно чувствовала, что то были слова поддержки и утешения, и теперь, посылая Женщине-Сове улыбку в ответ, молча благодарила её за них. Уильям Бент, как и вставший подле него Джордж, обошлись короткими кивками, но большего от них никто бы и не стал требовать — оба брата сделали достаточно, чтобы вся процессия покинула форт в полном составе, без потерь и намечающейся войны. В глубине души Дороти надеялась, что отец, проглотив обиду и усмирив на время уязвленную гордость, тоже решит с ней попрощаться, но, когда Габриэль Леннокс действительно возник на пороге, в его глазах Дороти не прочитала ничего, кроме поутихшего гнева и разочарования, к которым вскорости прибавилось удивление — и вновь закипающая ярость. — Что за хрень? — только и смог вымолвить он, и Снежинка, по-видимому, приняла это на свой счёт: громко и очень недовольно всхрапнула и показательно отвернулась, чтобы невежественный двуногий не имел более чести глазеть на сияющую у неё во лбу звезду. — Бент, это же твоя лошадь! — Он подарить мне! — гордо заявила Женщина-Сова и указала пальцем на Дороти: — Я подарить ей! — Хорошая лошадь! — одобрительно произнёс Ласка и обратился к другим кобылкам — своей и той, на чью шею был накинут верёвочный хомут, а спину покрывал не всадник, а вещи самой Дороти. — Будет вам новая подружка. Лошадь под Лаской не проявила ни малейшей заинтересованности, зато вторая согласно зафыркала: новые знакомства представлялись ей достойной платой за то, что её опять выбрали для перевозки грузов. Справедливости ради, поклажа оказалась весьма лёгкой — да и могли разве весить много парочка платьев, новенькие сапожки, полушубок да маленькая Библия вместе с вышивкой, которую Дороти так и не успела закончить? — Ты всё знал, — Габриэль не спрашивал — утверждал. — Сговорился с дикарями за моей спиной. И прежде, чем Уильям принялся бы оправдываться или в свойственной ему манере затирать про всеобщее благо, Габриэль оттолкнулся от стены и побрёл прочь, не удостоив Дороти ни единым взглядом. Люди расступались перед ним, как море перед Моисеем, смотрели Габриэлю в спину; кто-то, верно оценив ситуацию, даже попытался приободрить его, приглашая позже на кружку пива, но Габриэль не откликнулся. Тогда к нему с одного бока пристроился Уинстон Крамер, по-свойски закинув руку на плечи, а место по другую руку занял Майкл. В последний миг он обернулся, посмотрел прямо на Дороти так, будто собирался с духом, чтобы подбежать к ней, стянуть с лошади и оттащить прочь от Дара Огня — но решимость эта быстро потухла, и он посеменил следом за отчимом и Габриэлем. Беатрис Денви Дороти отыскала сама — труда это большого не составила, поскольку женщина стояла в первых рядах, без устали отмахиваясь от обступивших её соседок, возомнивших, что Беатрис непременно должна знать о происходящем больше других и просто обязана поделиться с ними всеми подробностями. Что же — они были правы, только не учли того, что в этот раз распускать слухи Беатрис не собиралась. Беатрис застыла в изумлении, не до конца осознавая, что образ Дороти сидящей верхом на лошади в окружении индейцев и, судя по всему, отверженной собственным отцом — не игры воображения и не мираж. Дороти и сама в полной мере не могла принять, что всё произошедшее и происходящее сейчас — реально, но это было так. Она по собственной воле лишилась отца, а место, на несколько долгих лет ставшее точкой опоры, надёжной защитой и домом, более не было таковым. Теперь Дороти предстояло сменить стены Форт-Бента на бескрайние прерии, и только время покажет, не совершила ли она самую ужасную ошибку в своей жизни. — Вы считаете меня легкомысленной? — спросила Дороти дрожащим голосом, когда позади них захлопнулись тяжёлые ворота форта, и по лицу Безухой Цапли скользнула мрачная тень. — Поживём — увидим, — отозвался он. — Твоя жизнь — это след, который ты оставляешь на земле. Помни об этом, дитя. Помни. 4 Как было заведено с поры создания мира Великим Духом Махео, огненный шар степенно катился за горизонт, пересекая небо, уступавшее цвета яркие и тёплые холодным синим краскам — предвестникам скорых сумерек. Таяли алые всполохи и золотистые лучи, исчезала охристая завеса и искрящийся ареол, опоясывающий солнце. По небесной глади неторопливо, точно прогуливающиеся стада бизонов, плыли кучевые облака, скрывая за своей плотной пеленой зарождающееся скопление белоснежных жемчужин, которые, сколько не пытайся, выловить не сумеешь. Уже можно было разглядеть Недвижимую звезду — бледнолицые же называли её Полярной, ибо указывала она всегда на север; на север же и устремлялся их путь, и душа Дара Огня возликовала, когда после не менее двух часов дороги вдалеке, у края земли в закатное небо потянулся змеящийся дымок, за ним ещё, и ещё один. Не сбавляя хода, Дар Огня окликнул Малого Дождя. Не так давно он встретил свою шестнадцатую зиму, был горяч и порывист, и к белым вызвался ехать лишь потому, что иного способа доказать свою готовность войти в народ не находил. Войны пока не намечалось, угнать своих первых лошадей юноше только предстояло, а охота и рыбалка представлялась ему делом обыденным; делом, с которым даже женщине могла справиться, но многим ли из племени хватит духу, чтобы безоружным войти в стан белых чужаков? — Скачи вперёд! — распорядился Дар Огня. — Скажи, что мы въедем в селение до того, как сядет солнце. — Успеете ли? — усомнился Малый Дождь. Взгляд его, лишённый презрения, но полный скрытой насмешки, скользнул по светловолосой девушке, что неизменно плелась в конце с тех самых пор, как поутру они покинули пристанище бледнолицых. Забавной она была, потешной. Всё храбрилась, пытаясь не отставать от них, детей свободных прерий, хотя по бедняжке сразу было видно, что к седлу она непривыкшая — вон как согнулась, едва ли не ложась грудью на мощную лошадиную шею. — Успеем, — заверил его Дар Огня. У них ещё было время до наступления темноты. Хмыкнув напоследок, Малый Дождь похлопал своего коня по шее и тот вдруг запрокинул голову, громко заржал и, сорвавшись с места, помчался вперёд быстрее стрелы — из-под копыт в стороны полетели дёрн и комья грязи. Малый Дождь поднял над головой кулак и загикал, потом издал пронзительный свист, который тут же подхватил шальной ветер, разнося его во все уголки прерии. Зелёное море отозвалось жужжанием насекомых и недовольной трелью потревоженных птиц, умостившихся в высокой траве на отдых. Несколько овсянок выскочили прямо из-под копыт раззадоренного жеребца, и в спину Малого Дождя донёсся столь гневный стрёкот, что Дар Огня не сомневался: умей птицы говорить с людьми, их ругань превзошла бы даже отборную брань белых переселенцев. Ошеломленная пылом индейских скакунов, Снежинка под Дороти испуганно всхрапнула, заартачилась, игнорируя лихорадочные увещевания хозяйки, да так и встала на месте, отказываясь сделать ещё хоть шаг. — Вот же наглец! — покачал головой Безухая Цапля, но на губах его сама собой возникла задорная улыбка, вмиг смягчившая изнурённое, пошедшее морщинами и бороздками лицо на несколько десятков лет. — И перед кем только красуется? — Ясно перед кем — перед лошадьми! — засмеялся Два Хлёстких Удара, легонько стукнув пятками по бокам Утра. Кобылка эта родилась от любимой пинто Дара Огня, Тени, которая за два года до того произвела на свет ещё одного жеребёнка — Смелого, ныне являющимся его извечным спутником в пути и набегах. Два Хлёстких Удара же приходился Дару Огня братом если не по крови, то по духу. Он знал его с той самой поры, как первый в его жизни луч солнца скользнул по сморщенному младенческому лицу, с того времени, как Два Хлёстких Удара носил имя Боящийся Грозы, хватаясь за материнский подол всякий раз, когда Нонома — Громовая птица — расправлял крылья над их типи. Когда пришло время, и мальчик стал мужчиной, Дар Огня сам подвёл Два Хлёстких Удара к Утру, и сам же возложил его ладонь на морду лошади. — Это слишком щедрый подарок, — пытался возразить Два Хлёстких Удара. — Я не могу принять его. — Не я выбрал тебя в её наездники, — ответил Дар Огня и, точно в подтверждение его слов, Утро фыркнула, играючи боднув Два Хлёстких Удара в плечо. — Она выбрала. Характером Утро пошла в мать — Тень была преданна, но упряма и своевольна. Белые переселенцы наивно полагали, что для укрощения лошади достаточно узды и кнута, и мало кто из них приходил к простой, но неизменно далёкой для их скромного ума мысли: будь то дикий мустанг или пинто, с рождения вскормленная руками человека, подчинить их своей воле невозможно. Случалось так, что лошадь, проведшая бок о бок с людьми не один год, внезапно устраивала бунт и норовила сбежать в прерию. На счастье, ни Тень, ни Утро навсегда покидать родное поселение не спешили, однако же, стоило Двум Хлёстким Ударам намекнуть, что неплохо было бы немного добавить ходу, как Утро, со свойственным ей самоуправством, поспешила ускориться, да так, что взметнувшееся облако пыли заслонило собой дорогу; когда оно улеглось, кобылка вместе со своим наездником были уже далеко. — Правду говорят — женщины нынче правят миром, — усмехнулся Ласка и легонько, так, чтобы не причинить боли, дёрнул своего жеребца за поводья. Тот был не в пример Утру смирным, и, не срываясь на безудержный галоп, рысцой поскакал вслед за стремительно исчезающими из виду соплеменниками — своими и Ласки. Чуть отставая, за индейцем поспевала лошадь, нагруженная скудными пожитками Дороти; Ласка крепко держал за край верёвки, петлёй овивавшей шею кобылки, свободной ровно на столько, чтобы та могла без труда дышать. Смелый под Даром Огня встрепенулся, горя желанием последовать за остальными и недоумевая, отчего же его брат медлит. Тому было достаточно просто свистнуть, и Смелый помчался бы вперёд быстрее ветра, в мгновение ока нагнав сестру, но вместо этого Дар Огня застопорился, будто впервые сел на лошадь, и вдруг попросил Смелого развернуться. — Всё ещё уверен, что мы успеем до темноты? — спросил Безухая Цапля, наблюдая за тем, как пинто нехотя подчиняется, вкладывая в резкие взмахи хвоста всё своё недовольство подобным решением. — Успеем, — с нажимом повторил Дар Огня, поравняв Смелого со Снежинкой. — Скачи вперёд, коли сомневаешься. Судя по всему, близость с незнакомым жеребцом Снежинку несколько покоробила — Дар Огня отметил, как плотно она сжала губы, — чего нельзя было сказать о её наезднице. Дороти вымученно улыбнулась, подняв на него взгляд — чистый, но безмерно уставший, и поспешила приосаниться. Плечи её едва заметно подрагивали от напряжения, выбившиеся из косы пряди прилипли к шее. Дар Огня поспешил убрать их, не преминув коснуться нежной кожи и гадая, как скоро она сделается бронзовой, как у него самого. — Вот так зачасто и происходит — ждёшь от молодых уважить, а они от любви голову терять, — вздохнул Безухая Цапля, но в голосе его не нашлось места осуждению. Щёки Дороти заалели — за всё время пути это были первые слова, произнесённые им на английском. — Он ведь не обиделся, верно? — на всякий случай спросила Дороти, глядя вслед стремительно удаляющемуся старому индейцу. — У Безухой Цапли много достоинств, и мудрость является главным из них. Если бы он расстраивался из-за каждого неосторожно брошенного слова и копил обиду, то вскорости бы лопнул как перезревшая тыква. Смелый сердито фыркнул и нетерпеливо забил копытом о землю, настойчиво привлекая к себе внимание, так что Дару Огня пришлось цыкнуть, призывая жеребца к порядку. Фырканье повторилось, сопровождаемое на сей раз встряхиванием головы столь сильным, что Смелый ненароком задел мордой Снежинку. Кобылка, явно не привыкшая к подобной бесцеремонности, на грубый жест Смелого ответила возмущённым ржанием и поспешила как можно скорее избавиться от его общества. — Снежинка, постой! — взмолилась Дороти, когда лошадь отступила назад, а после развернулась корпусом, готовая ускакать прочь. — Я кому говорю — остановись! На её лице отразилось беспросветное отчаяние, которое, будь он более жестокосердным, Дар Огня непременно нашёл бы забавным, но он видел, насколько его женщина изнурена, и смех над ней свидетельствовал бы о высшей степени непочтения, которую мужчина только мог направить в сторону своей будущей жены и матери его детей. Они тронулись в путь сразу же, как тяжёлые ворота форта, протяжно скрипнув на прощание, захлопнулись за их спинами, и сделали привал несколько раз, в те часы, когда солнце становилось особенно беспощадным и Дороти, изнурённая и мучимая жаждой, едва не лишалась сознания от усталости. Дар Огня уже знал — раньше ей не доводилось надолго покидать душные глинобитные стены, нелепо называемые домом, и долгая дорога, объединившись с палящим светилом, быстро лишили её сил. Но теперь ей оставалось потерпеть всего ничего — их маленькое путешествие подходило к концу, обещая затерявшимся среди необъятных просторов прерий странникам сладкую награду в виде студёной воды и жареного мяса бизона. — Ты слишком груба, — покрытая ожогами рука коснулась ладони Дороти, что есть мочи вцепившейся в поводья, мягко, но настойчиво отстраняя. — Лошадь тебя не послушает. — Она и так меня не слушает! — возмутилась Дороти, но снисходительный взгляд Дара Огня поумерил её пыл. В глазах, чёрных, как сама ночь, промелькнул насмешливый блеск, и Дороти зарделась сильнее. Ему нравилось думать, что ещё никому не удавалось смутить её вот так, не произнося ни слова. Не спешиваясь, Дар Огня провёл рукой по морде Снежинки, нежно обведя линию челюсти, и та, ластясь, прильнула к ней, как если бы он предлагал ей кусочек сахара или сухарь. Помнится, Дороти упоминала, что часто тайком таскала ей угощения — вот, видать, и разбаловала. — Моэ́хноха эпэ́ваэ! Эпэ́ваэ! Голос Дара сочился мёдом. Укрощать мустангов ему приходилось не раз — положа руку на сердце и ничуть не хвастая, он уже и не мог упомнить, скольких из них объездил, — а вот опыта с изнеженными кобылками белых людей, пускай ненадолго и познавшими умелую индейскую длань, у него было немного. Как известно, при достаточно крепкой связи лошадь перенимала черты характера своего наездника, и, хотя Дороти впервые ехала на Снежинке верхом, Дар Огня не мог не отметить поразительную схожесть, когда, потрепав Снежинку напоследок по загривку, он аккуратно взял её за сбрую и повлёк за собой, и та пошла, присмиревшая и пофыркивающая от удовольствия. А в седле сидела Дороти, изумлённо посматривающая на Снежинку, столь податливую и покорную, словно это не она ещё недавно брыкалась и упрямилась, как самая настоящая овца — сравнение для благородной породы, без сомнения, обидное и оскорбительное, но как нельзя подходящее. — Держись крепче, — скомандовал Дар Огня и, как только Дороти крепко ухватилась за переднюю луку седла, коротко свистнул. Заслышав заветный звук, вконец заскучавший Смелый приободрился, отозвавшись довольным ржанием, и тронулся с места — не так быстро, как ему хотелось бы, но его пресытившееся затянувшимся ожиданием могучее тело было довольно и этим. Умей Дороти держаться в седле, как подобает истинной индеанке, Дар Огня не стал бы медлить, но он намеревался доставить свою женщину в поселение в целости и сохранности, а что до верховой езды… Что же, своё время она обучится всему. Шальной ветер всколыхнул их волосы и гривы лошадей. Дар Огня прикрыл глаза, поведя носом по воздуху, и расплылся в довольной улыбке. Дороти невольно засмотрелась: каким счастливым, каким умиротворённым он был в эту минуту! — Ты чувствуешь? — спросил он. — Чувствуешь этот запах? Дороти послушно принюхалась. Подобно даме, впервые выходящей в свет, весной прерия преображалась, сменяя неказистую тусклую одежду на богато украшенные наряды. Земле вокруг Форт-Бента так не везло, и она, омертвевшая и высохшая, вынужденно носила лохмотья круглый год, пока на многие мили вокруг разнотравье и буйство красок радовало взгляд тех, кто был способен узреть и понять их красоту. — Пахнет ковылью, — сказала Дороти, когда едва уловимый запах вдруг горчинкой осел на кончике языка. — А ещё… ещё пахнет анисом. То были простые ароматы, которые Дороти научилась различать с тех пор, как поселилась в форте, однако же теперь к ним примешались новые. Под копытами лошадей исчезали маленькие розовые цветы молочая, и их сладость проникала в нос, плывя по воздуху ароматом изысканных духов; чуть поодаль буйствовали соцветия «Черноглазой Сьюзен», ярко-жёлтые, как зашедшее в зенит солнце. Тут и там вспыхивал пурпур змеиного корня, благоухая мёдом пестрел янтарём золотарник, пока колоски щетинника играючи щекотали ноги скакунов. — Попробуй ещё раз, — Дар Огня склонил голову, устремив взор к полоске горизонта. На его смуглом лице играли блики последних солнечных лучей. — Услышь аромат жареного мяса и костров, запах бизоньей кожи и целебных трав. Чувствуешь теперь? — Чувствую, Дар, чувствую! — Отныне так будет пахнуть твой дом. Запомни этот запах, куда бы ты не пошла, и с кем бы. Плохо, когда человек одинок, Златые Кудри, очень плохо.