Эхо ветров

Огонёк, до того мирно потрескивающий в очаге, вдруг зачадил, заплясал языками пламени, капризными ручонками, полыхающими, как и он сам, разбрасывая вокруг искры. Те затухали, так и не достигнув устланного циновками пола, но тени на шкурах, обтягивающих каркас типи, чувствовали смятение младшего брата и подхватывали его. Лоси негодующе трясли могучими рогами, птицы — хищные орлы, непоседливые стрижи и пугливые утки, — взмахивали крыльями, и перья их летели во все стороны. Беззвучно заводил свою протяжную песню волк, клацали зубами пумы, лисы и куницы, а бизон, сильнейший из них, яростно стучал копытами, грозя вот-вот сравнять типи с землёй. — А ну-ка тихо все! — прикрикнул на них Вороний Глаз, а когда и это не помогло, вынул изо рта длинную трубку — курить её он начал тотчас, как проснулся, ибо явившееся ночью сновидение, столь же тревожное, сколь и любопытное, занимало все его мысли, — и постучал ей по каменной кайме очага. На сей раз огонь послушно угас, спрятавшись в пепле, и теперь на Вороньего Глаза пристыженно взирали тлеющие угольки. Вслед за огнём угомонились и тени. Хозяин типи обвёл их пристальным взглядом, покачал головой и снова затянулся. Вверх, причудливо извиваясь, потянулась струйка ароматного дымка, просачиваясь сквозь маленькое отверстие, открывавшее вид на рассветное небо. — Ваше беспокойство мне понятно, — заговорил Вороний Глаз, и огонёк выглянул из своего укрытия, чтобы лучше слышать. — Да, я понимаю его и разделяю. Давненько к нам не наведывался белый человек, но он идёт не один, а с нашим собратом, и собрат этот пострадал от рук других белых людей. Признаюсь, моя душа в смятении. Все мы помним, сколько страданий принесли с собой бледнолицые, но за всю жизнь я стал свидетелем не только их бесчинств, но и удивительной храбрости и бескорыстности. Не у всех у них сердца черны, что зола. Я знаю, о чём говорю, братья, а потому эти путники — все они — станут нашими гостями. Хочу взглянуть на них поближе. Вороний Глаз понимал, что многие с ним не согласятся, но в своём решении был твёрд. Он поднялся с лежанки, не преминув посетовать на старые кости, которые с каждым годом всё больше болели, сел, скрестив ноги, и стал ждать. I К тому моменту, когда они приблизились к одинокому типи, прежняя решимость покинула Монтану. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, мнущемся на пороге отцовского кабинета и не находящего смелости, чтобы наконец постучать. Да и так подумать, по чему ему стучать сейчас, не имея перед собой ни двери, ни ручки? Одна только сплошная ткань, подвязанная у верхнего края кожаными шнурками. Джесси нетерпеливо заржала, мордой подтолкнула Монтану, призывая поторопиться. Очевидно, переживала о своём новом дружке, чью полумёртвую тушу с таким удовольствием тащила на спине. Монтана отмахнулся от неё: — И что ты хочешь, чтобы я сделал? Просто так ворвался внутрь? А вдруг там засела толпа индейцев, вооружённых до зубов? — Боюсь, что тут только дряхлый старик, который много лет не держал в руках ничего острее потупившегося ритуального ножа. — Скрипучий старческий голос, донёсшийся из недр типи на чистом английском, прозвучал на удивление дружелюбно и вместе с тем насмешливо. Страха хозяин явно не испытывал, и уже одно это заставило Монтану насторожиться. Человек, живущий в уединении, мог не опасаться за свою жизнь только в двух случаях: или он был безумцем, или держал в тайнике такой запас ружей, винтовок и обрезов, что ему ничего не стоило бы снабдить небольшой отряд, а то и целый взвод. Рассудком Монтана понимал, какую несусветную глупость совершает, просто так доверяясь незнакомцу, и уж не важно, краснокожему или нет — потому-то рука его машинально скользнула за пазуху, нащупывая кобуру. Вполне возможно, что прямо сейчас он самолично загонял себя в новую ловушку, едва выбравшись из предыдущей, но Монтана замёрз, был измождён и умирал с голоду, а потому решил рискнуть. О том, что все пули он истратил ещё давеча, Монтана вспомнил лишь когда отодвинул висящую ткань в сторону и шагнул в типи. Его сразу окатило теплом, от которого заслезились глаза и заледеневшие было сопли хлынули из носа. Монтана, уже по привычке, поспешил утереть их и без того замызганным шарфом. Сделал глубокий вдох и поморщился от отдавшейся в горле рези; по встревоженной слизистой прокатился аромат кожи, диких трав и чего-то сладкого, то ли ягод, то ли мёда. На его удачу, в типи не было никого, кроме престарелого индейца, вооружённого, разве что, курительной трубкой, и Монтана, стараясь никак не выдать накатившего облегчения, убрал ладонь с кобуры. Его жест не укрылся от хитрых глазок старика, но тот смолчал, и лишь на мгновение Монтане почудилось, что уголок тонких губ дёрнулся в ухмылке. — Огневласый пришёл с оружием, но без дурных намерений, — сказал краснокожий, выпуская изо рта сизый дымок. Руки его обтягивала дряблая кожа со вздымающимися венами и пигментными пятнами, а длинные пальцы заканчивались почерневшими ногтями — быть может, результат той дряни, что он с таким упоением курил. — Это редкое сочетание. Бывает, что ко мне наведываются люди, не имеющие при себе ничего, кроме собственного мяса на костях, но и кусок плоти способен навредить. Твоя, как я вижу, изнывает от боли. — Я через многое прошёл, — пробормотал Монтана, неосознанно потянувшись к пропитавшейся кровью тряпке, обмотанной вокруг плеча. Он несколько раз проверял, чтобы ткань обхватывала рану плотно, благо пуля прошла насквозь, не задев важных мышц. Но, зараза, как же ныла проклятая дырка! Монтана был готов поклясться, что недавняя рана разбередилась лишь оттого, что он перенапрягся с тушей Лазаря, и в которой раз поблагодарил Джесси за спихнутый на его плечи груз. — Знаю, — тихо отозвался старик. — И не только ты. Монтана мигом насторожился. Если за ними и наблюдали, то он ничего не заметил, ровно как и Джесси. Разве способны люди, пусть даже и известные своей лёгкой поступью индейцы, передвигаться по снегу бесшумно, да так, чтобы ничем не выдать своего присутствия? — Это тебе кто-то из соплеменников донёс? — Отнюдь, — старик покачал головой, и перья, вплетённые в длинные седые волосы, качнулись вместе с ним. — Ты ведь сам видишь, что я совсем один. А теперь избавься от сомнений и позволь мне помочь тебе и моему собрату, ибо с каждым нашим словом его покидает жизнь. И лошадь свою не забудь. Пускай красавица тоже погреется у огня. Если Монтана и удивился последней просьбе, то вида не подал. Кто знает, быть может у индейцев и принято укрывать скакунов в собственном жилище в сильные морозы, да только буря уже улеглась и Джесси — Монтана в этом ничуть не сомневался, — вполне была способна позаботиться о себе сама. Впрочем, Джесси, как и всякая уважающая себя дама, не стала отказываться от заманчивого предложения и послушно зашла в типи, стоило Монтане поманить её пальцем. Он проводил кобылку задумчивым взглядом, а она, нахалка, оттолкнула его боком, словно говорила: «подвинься, бестолковый ты человечек!». Монтана снова удержал себя от того, чтобы сплюнуть. Он мог хоть сотню раз переступить порог жилища дикаря, но это не значило, что он сам должен ему уподобиться. Старый индеец подождал, пока Джесси, топча копытами расстеленные на земляном полу шкуры и подстилки, не подойдёт поближе, и тогда, отложив трубку, кряхтя поднялся с насиженного места. Монтана услышал слабый хруст, но не уразумел, шелестела ли то сухая трава, набитая в подстилки, или же скрипели изношенные суставы старика. Индеец потрепал Джесси под челюстью, по холке, за ухом; та млела. Щелчок — и сбруя уже была у него в руках, но надолго там не задержалась: краснокожий отшвырнул её от себя подальше, в самый дальний угол типи, даром, что углов в шатре, как таковых, не нашлось. — Здесь это лошади не понадобиться, — твёрдо сказал старик, предвещая возмущения гостя. — Ни к чему надевать на неё оковы. Монтана был готов возразить, причём размениваться по мелочам не собирался — зря он, что ли, отдал в своё время за эту сбрую целое состояние, чтобы потом какой-то ополоумевший разбрасывался ей, как дерьмом? — но плечо ни с того ни с сего разорвалось от резкой боли, словно в него угодила ещё одна пуля или чей-то кулак с размаху ударил по было угомонившейся ране. Монтана покачнулся, в глазах потемнело. Вот только что был свет, звуки, мир вокруг — и вдруг ничего. Пустота. Тишина, абсолютная и всепоглощающая, накрыла его с головой, захватила в яростные объятия, сжимая голову в тисках, пока давление не стало невыносимым, а на глазах не выступили слёзы. Дышать стало трудно — труднее, чем на морозном воздухе, и почти столь же тяжко, как от душивших его намедни рук молокососа Пита. Что это было? Морок? Последствия измождённости? Запаздавшая смерть? Безмолвие длилось — минуту ли, час, бесконечность, Монтана не знал, но, когда зрение прояснилось, вначале явив одни лишь расплывчатые образы, он выдохнул: живой. Следом вернулись звуки: обеспокоенное фырканье Джесси и собственная кровь, набатом стучащая в ушах, а после и дыхание. Сердце в груди отбивало монотонный ритм, как ему и полагалось. Тук-тук-тук. Прозрев окончательно, Монтана сглотнул вязкую слюну, наполнившуюся металлическим привкусом. Поднял взгляд. На миг огонь в очаге показался ему неизмеримо ярче, стены типи — уже́, а пляшущие на них тени — живыми, простёршими к нему свои когтистые лапы и крылья, но Монтана моргнул, и наваждения исчезли. Взор его упал на Лазаря, разложенного на полу на спине, на склонившегося над ним сородича. Видать, не такой уж он и хилый, раз без посторонней помощи снял тушу со спины Джесси. Кобылка в свою очередь, упиваясь чувством выполненного долга, уже успела разлечься подле очага, подогнув под себя все четыре конечности. Холод теперь ей не грозил, рыскающие в округе хищники тоже, а потому за долгое время Джесси позволила себе почивать по-настоящему, не вздрагивая от малейшего шороха. Монтана улавливал её настрой по свободно свисающему хвосту, прикрытым глазам, дыханию, спокойному и размеренному. Уши кобылки шевелились медленно, лениво, следя за звуками, но не боясь их. Вид такой Джесси — расслабленной и спокойной — несколько смягчил края назревшего в груди Монтаны недовольства, но он ни на минуту не забывал, кому его драгоценная подруга отдала предпочтение в ледяной пустоши. Он мог быть её хозяином, спутником, но в первую очередь являлся обыкновенным мужчиной, обидчивость коих порой превосходила даже общеизвестную женскую чувствительность, и просто так усмирить задетое самолюбие Монтана не мог — а, может, и не хотел. — Серьёзные раны, — старик покачал головой, касаясь налившихся синяков одними только кончиками пальцев. Лазарь не шелохнулся, и Монтану заворотило от того, насколько умиротворённым он выглядел со своей посеревшей кожей и истинной безмятежностью на лице, как у мертвеца. — Его долго мучали. — Пожалуй, — зачем-то ответил Монтана. Подумав немного, он присоединился к остальным, рассевшимся и разлёгшимся подле огня, измождённым, раненным и одряхлевшим. Огляделся. Глаза непростительно обманули Монтану, когда он только приблизился к одиноко стоящему посреди снежной пустыни шатру. Снаружи пёстрый купол казался сравнительно небольшим, не более десяти футов в диаметре, и всё же внутри сумели свободно уместиться трое взрослых мужчин, а Джесси, опустившаяся на прогретые лежанки, могла хоть набок завалиться, вытянув ноги — и всё равно между ней и стеной типи осталось бы достаточно пространства, чтобы там разлеглась ещё одна такая же кобылка. Быть может, было это ещё и от того, что жилище старого индейца не могло похвастаться богатым убранством. Расстеленные на полу лежанки из шкур с наброшенными поверх одеялами — их было две, и на одну из них индеец уложил Лазаря, пока вторая отошла в безраздельное пользование Джесси. К одной стороне приткнулся резной сундук и несколько сумок, приваленных друг к дружке, у другой теснилась домашняя утварь — от расписных горшков до алюминиевого котелка. Стены отличались куда большим разнообразием, и, пускай Монтана не понимал ни смысла многочисленных амулетов, ни того, на кой чёрт их было так много, потешаться над верой, даже пусть и дикарей, он не посмел. Не так его мать воспитывала. Совсем не так. Старик наклонил голову Лазаря набок, скрупулёзно рассматривая запёкшуюся рану на виске. Возможно ли, что она была не такой серьёзной, как Монтане казалось поначалу? Но нет, следующие минуты ему предстояло наблюдать, как индеец хлопотал вокруг Лазаря не хуже курицы-наседки, промывая тому рану. Монтана прикрыл уставшие глаза, позволяя себе минуту того самого полного отдыха, когда всё остальное вокруг перестаёт иметь всякое значение, а когда распахнул их вновь, индеец уже накрепко обматывал вокруг головы Лазаря добротный бинт, какой можно было отыскать только в лучших госпиталях, где их держали для высокопоставленных офицеров. — Теперь ему нужно согреться, — пробормотал старик, и Монтана не уразумел, обращался ли индеец к нему или к самому себе. — Духу предстоит вернуться в тело, а не то, что от него осталось. Пока займусь-ка вторым. Встав с колен, он прошаркал к сундуку, открыл крышку и зашарил в его недрах. Потом схватил одну из сумок и, что удивительно, копался в ней на порядок дольше. Когда индеец закончил и развернулся, Монтана увидел, что в руках он держал глиняный горшочек и полоску вяленого мяса. При виде последнего желудок Монтаны призывно заурчал, напоминая, что-де со вчерашнего дня у него во рту и маковой росинки не было. — Ешь. Забыв о манерах, достоинстве и прочей дребедени, он схватил протянутое мясо и впился в жёсткую плоть зубами, раздирая её, точно изголодавшийся хищник тушу добычи. Краснокожий меж тем присел рядом с ним, отчего Монтана бессознательно дёрнулся, но работать челюстями не прекратил. — Неужто ты думаешь, что такое дряхлое существо, как я, способен нанести тебе вред? — и снова этот снисходительный тон, от которого Монтана ощущал себя, ни больше ни меньше, нашкодившим молокососом. — Сними верхнюю одежду, и я позабочусь о твоей ране. На первый взгляд она не кажется опасной, но будет очень худо, если она загноится и твоим телом овладеет злой дух. На сей раз Монтана колебался не долго — уж слишком разнылась дырка в плече, хоть с впавшей в хандру дамой сравнивай. Без револьверов под мышкой было не по себе, но терпимо, пока Монтана мог ощущать их под рукой. — Поверь, я хорошо знаком с одержимостью, — он дожёвывал последний кусок и поперхнулся, когда индеец вдруг припал шершавыми губами к ране. — Эй-эй, ты чего вытворяешь?! Безумец оторвался от отверстия с запёкшейся по краям кровью лишь для того, чтобы заявить, что он, дескать очищает рану, только и всего, а потом снова присосался к ней точно пиявка. Ошеломлённый и сбитый с толку, Монтана позабыл, как дышать, не то, что двигаться, а потому просидел как истукан, ни шелохнувшись, ни пёрнув, до тех пор, пока старик не отёр губы, выплюнув на ладонь нечто, смутно напоминающее чёрный сгусток запёкшейся крови. — Теперь всё будет хорошо, — сказал индеец, и Монтана отшатнулся, когда тот поднёс склизкую гадость прямо к его лицу. — Злой дух покинул твоё тело. Ты в безопасности. Взмахом руки старик отбросил сгусток прямиком в огонь, и пламя в очаге негодующе вспыхнуло, зашалило, заартачилось неспокойным жеребцом, но вот краснокожий нахмурился, и в следующий миг огонь пристыженно улёгся, тихонько потрескивая угольками. На камнях, обложенных вокруг очага, остались следы сажи — будто кошка лапой провела. — Вот уж спасибо от всего сердца, — заворчал Монтана, не зная, куда спрятаться от пронзительного взгляда старика и деть взгляд собственный, не желающий отрываться от взбунтовавшегося давеча пламени. Было в его внезапной вспышке что-то противоестественное, хотя любой здравомыслящий человек, услышь мысли Монтаны, наверняка бы рассмеялся ему в лицо и покрутил пальцем у виска. Монтана крепко зажмурился, распахнул глаза, снова зажмурился, и так несколько раз. В самом деле, чего это он себе навыдумывал? Подумаешь, огонь в очаге чудит — нашёл, к чему придраться, идиот. Его отвлекла тёплая ладонь, уложенная на плечо чуть повыше того места, где навылет прошла пуля. Старик улыбался самыми краями губ, отчего тонкая кожа на лице растягивалась, являя миру новые морщины. «И всё же у моей занозы-гувернантки их было больше», — мимоходом отметил Монтана, и в голове сам собой всплыл образ противной кошёлки, державшей длиннющую линейку с таким напускным достоинством, будто была избрана в оруженосцы короля Франции, не меньше. Краснокожий улыбнулся шире, насколько позволяли тонкие губы. — Надо нанести мазь. Без мази взывать к духам за исцелением — пустая трата времени. — Ну разумеется. — Смеёшься, Огневласый? Зря. Ты подобен щенку, что только начинает прозревать, и я молюсь, чтобы к концу пути глаза твои раскрылись полностью. Впрочем, кто знает, сколько времени на это потребуется. Недели? Месяцы? Годы? У меня может столько и не быть, так что придётся тебе, Огневласый, довольствоваться снадобьями, которые я ещё в силах приготовить. — Главное, чтобы они не прикончили меня раньше времени. — Не прикончат, уж поверь мне, — усмехнулся старик, хотя и знал — доверие среди живых на вес людского многострадального золота. — А теперь, будь так добр, разуйся и не пачкай мне дом больше, чем уже есть сейчас, иначе грязь принесёт всё плохое, что ты пережил за пределами типи. Монтана закатил глаза, точное малое дитя: — А Джесси ты не попросишь почистить копыта? Смотри-ка, какие грязные! — в доказательство он попытался приподнять переднюю ногу кобылки, но та заворчала и упёрлась, то ли из-за вредности, то ли от стыда за свою нечистоплотность. — Я и не знал, что ты приравниваешь себя к зверям, — Монтана подавил в себе порыв отпрянуть, когда воспалённой кожи коснулась мягкая, пахучая мазь, больше напоминающая вымоченную в воде глину. Передумал, почувствовав промчавшийся вверх по руке живительный холодок, и милостиво позволил старику мучить себя столько, сколько он сочтёт нужным. — Ты многого обо мне не знаешь. — Это верно, — индеец взглянул на него исподлобья и сделал жест, чтобы Монтана наклонился к нему, а потом прошёлся покрытыми своей целебной херней пальцами, измазав, вдобавок к руке, и задетое пулей ухо. — Например, твоего имени. Невежливо вот так вваливаться в чужой дом и не представиться, ну да я и сам сплоховал — вроде бы хозяин, привечаю гостей, а так и не назвался. Где бы я ни был, меня кличили по-разному, но смысл каждого имени оставался един, а значит, ты можешь называть меня Вороний Глаз. Вороний Глаз, значит. Что ж, имечко вполне себе подходящее — то-то ему с детства казалось, что вороны, обитающие на кладбищах и вблизи мест, что могли ими в будущем стать, неотрывно следили за ним своими чёрными глазками-бусинками. Отец считал их падальщиками, матушка, находясь под впечатлением от спиритических сеансов — проводниками в мир мёртвых, и только Гертруда, чернокожая нянька Монтаны, говаривала, что вороны по сути своей такие же птицы, как и все прочие пернатые, просто куда более умные. Порой даже умнее людей. Прошло много лет с тех пор, как Монтана видел всех троих, и не предполагал, что когда-либо увидится с ними вновь. Бывало, он вспоминал мать, но отца — почти никогда. Вместо того он размышлял о рабах, ныне уже свободных людях, и искренне надеялся, что судьба их сложилась удачно. Беспокоиться о Гертруде ему больше не приходилось — она слегла от чахотки в тот же год, когда Монтана навсегда покинул отчий кров. Боже, сколько же имён он сменил с тех пор? Наверное, никак не меньше десятка. Уж больно не хотелось тянуть за собой очередной след, поскольку один, сложенный из мёртвых тел, тянулся за ним вот уже восьмой год. В этот раз он принял на себя личину Рассела Кинга, а ранее, оказавшись в Лавли-Хилле, притворялся Патриком Гудом. Что сказать, пошутить он был горазд. В конце концов, не одной же судьбе иметь отвратное чувство юмора, верно? Тут главное — знать меру и не пересечь черту, иначе смеяться будут уже над тобой, а приятного в этом, как известно, ещё меньше, чем в пустой шахте. Раздосадованные рудокопы выразились бы покрепче — чем в старой шлюхе, но Монтана рудокопом не был, хотя и досадовал часто. — Рэймонд, — сказал он, смотря сквозь языки пламени на Лазаря — живого, вопреки всему. — Меня зовут Рэймонд Монтана. — Вот и хорошо, — отозвался Вороний Глаз, накладывая свежую повязку на рану. — Вот и славно. II Так-то краснокожих Монтана повидал немало — то скачущих во весь опор по линии горизонта, горланящих свои боевые кличи, то захаживающих в небольшие городки навроде Бронкса, ища возможности выгодно обменять собственные побрякушки на блага цивилизации. С некоторыми из них Монтана даже побеседовал: однажды парочка индейцев, проявив чудеса учтивости, попросила у него табак, не преминув заинтересованно поглазеть на красотку Джесси, но никогда раньше не доводилось ему заводить тесные знакомства с аборигенами тоже — впрочем, ровно как бывать внутри индейских жилищ. Типи полнился ароматами — горькими, смолистыми, сладковатыми, — и причину того Монтана углядел в развешанных тут и там высушенных пучках трав: некоторые, подвешенные на ремешках, парили прямо над его головой, у самого отверстия, ласкаемые дымком, другие же утыкали собой боковые стены; над входом крепились несколько раскидистых ветвей полыни, переплетённых меж собой на манер венка. Монтана сидел на полу, откинувшись на подушки, хлопковые и наполненные пухом — иными словами, выменянные у колонистов; грязные сапоги он нехотя стянул, подчиняясь воле хозяина типи, оставшись в одних шерстяных носках, протёртых на большом пальце. Нож, торопливо выхваченный из голенища, теперь покоился за поясом штанов, холодя кожу и терпеливо ожидая, когда хозяин решит к нему обратиться. Плащ и шарф его сушились на жердях, перекинутых аккурат над очагом, а те в свою очередь крепились к длинным деревяным шестам, составлявшим каркас типи — Монтана от нечего делать принялся их считать и дошёл до, ни много ни мало, двадцати штук. На другой стороне шатра, отделённой кострищем, кряхтел Вороний Глаз, нанося пахучую мазь на безвольное тело Лазаря. Тот по-прежнему не приходил в себя, но от тёплого воздуха кожа его понемногу наливалась здоровым цветом, а грудь вздымалась чаще; несколько раз из её недр вырывались приглушённые стоны, и тогда Вороний Глаз принимался бормотать на своём языке, успокаивающе укладывал ладонь на лоб Лазаря и держал её тех до тех пор, пока тот снова не замолкал. — Думаешь, он сумеет выжить? — спросил Монтана скорее из любопытства, чем от искренней заботы. — Он уже выжил, — отозвался Вороний Глаз, ополаскивая измазанные руки в миске с водой. — Но по-настоящему не восстановится уже никогда. Будто в подтверждение его слов, Лазарь исторг из себя очередной мученический вздох, громче всех предыдущих. Потом ещё раз, потише, но более протяжный. И снова Вороний Глаз положил ладонь на лоб бедняги, и снова зазвучали мантры, однако на сей раз Лазарь долго не мог успокоиться: впервые пошевелившись, индеец метался в бреду, беззвучно шевеля потрескавшимися губами, беспорядочно дёргал головой, и спутанные волосы липли к его шее и лбу, ложась чёрными завихрениями на кожу. Он угомонился лишь когда Вороний Глаз приподнял ему голову и влил в рот нечто, что должно было быть лечебным отваром или, по крайней мере, крепким алкоголем. От последнего бы Монтана не отказался, но ему приходилось довольствоваться травяным настоем, противным и горьким, точно он сунул в рот ложку хрена. Монтана пил эту отвратную бурду маленькими глотками, не переставая кривиться и закусывать ломтиками вяленого мяса — и то и другое милостиво предложил ему Вороний Глаз, настойчиво требуя осушить чашу до дна, и Монтана нехотя подчинялся, но только оттого, что настой, будь он неладен, действовал, и мало-помалу боль в простреленном плече, гудящая точно рой разгневанных пчёл, отступала. А возможно весь секрет состоял в новой чистой повязке, щедро смазанной оленьим жиром — воняла она похлеще той мази, которой обтёрли Лазаря, но Монтана терпел. Джесси, будто позабыв, кому отдавала предпочтение ещё несколько часов назад, вытянула шею и уткнулась носом ему в бедро. Монтана глянул на неё исподлобья, недоверчиво сощурившись, и поднял ногу, согнув ту в колене. Пускай узнает цену предательства! — Не вини лошадь за то, что она пошла против твоей воли, — Монтана поднял голову — с того самого момента, как тушу Лазаря уложили на циновку, Вороний Глаз хлопотал над ним, не отрываясь, но вот он смотрел прямо на Монтану своими глубоко посаженными глазами-бусинками, как у самого настоящего ворона. — Она поступила правильно. — Ну разумеется! — буркнул Монтана и подобрался, избегая заискивающих тычков Джесси. — Ослушаться своего хозяина и променять его на человека, которого видит впервые — верный поступок, ничего не скажешь! — Она поступила правильно, — настойчиво повторил старик. — Лошадь — не собака. Приручи пса, и он, не раздумывая, бросится за тобой хоть в самое пекло. Такая преданность похвальна, но она не стоит ничего, если в итоге погибнет и собака, и хозяин. Большинство из них привыкло к людям, привыкло доверять им, совсем позабыв о волчьих предках. Знаешь, как волк стал собакой? Он сам пришёл к человеку в поисках пропитания и позволил накинуть на шею хомут. Но лошади — никогда. Даже рождённые в неволе они помнят, как дикий ветер трепал их гривы, хлестал по бокам и шеям, пока они мчались во весь опор и земля содрогалась под их копытами. То, что для тебя является дикой прерией, чужой и недружелюбной, для них — дом, и все его обитатели им знакомы. Ты можешь направлять свою кобылку в шумных городах, но за их пределами будь так добр доверять её чутью. Монтана криво усмехнулся: — Возможно, ты этого и не знаешь, но лошадей в Америку завезли европейцы, а до того они ваших прерий знать не знали, а с индейцами и подавно не якшались. — Пусть так, — легко согласился Вороний Глаз, а затем вдруг хитро улыбнулся: — А где обитали европейские лошади до того, как вы загнали их в стойла или посадили на корабли, чтобы привести на нашу землю? Уж не в ваших ли европейских прериях? Монтана не нашёл, что ему возразить, но не испытал ни злости, ни досады. Старик подловил его, как малое дитя — и, надобно отметить, сделал это крайне умело. Монтана попытался угадать, сколько Вороньему Глазу могло быть лет, и в итоге пришёл к выводу, что никак не меньше шестидесяти. Возраст, без сомнения, достойный — иногда он мечтал, что тоже доживёт до него, но чем дольше влёк своё существование, тем отчётливее понимал, что мечты грозят остаться мечтами и ничем большим. Оттого было страннее осознавать, что желанный порог сумел переступить индейский отшельник, и это при том, что Монтане с завидной регулярностью доводилось слышать похвальбы солдат и россказни переселенцев, утверждавших, мол, красные мрут как мухи — от болезней, голода, пуль и виселиц. — Ты слишком хорошо говоришь по-английски, — Монтане следовало заговорить об этом раньше, но ощущение долгожданного тепла и какой-никакой еды выбили из головы всякие здравые мысли, а избавление от режущей боли в плече вознесло на вершину блаженства. — Скольких американцев ты подобным образом привечал? — Немногих, — отозвался индеец, укладывая на край полыхающего очага маленькие свёртки, завёрнутые во что-то, напоминающее пожухлые листки. Ими они наверняка и были. — Я никого не зазываю к себе намеренно, а те, кто приходят, делают это по собственной воле. Потому что растеряны. Напуганы. Сбились с пути и ищут место, где могут отдохнуть и телом, и духом. Я лишь стараюсь помочь им по мере сил, вот и всё. — То есть, они как собаки? Вороний Глаз вскинул голову. Одна рука его лежала на мерно вздымающейся груди собрата, в другой был зажат очередной свёрток, хранивший силу целебных трав и заговоров. Огневласый устроил подбородок на согнутом колене и бесцельно глядел на пламя, сливавшееся с его волосами и короткой бородой. Они были что одно целое, почти неотделимы друг от друга, и Вороньему Глазу как никогда захотелось узреть истинную сущность своего гостя. Давно он не позволял себе подобной вольности, да что уж теперь сожалеть — сделанного не воротишь, а Вороний Глаз приноровился смотреть внимательно, ибо с возрастом зрение его затуманивалось, и не ровен был час, когда пропадёт вовсе. — Да ты же совсем как он! — старик удивлённо вскинул брови и добавил на выдохе: — Полукровка. — Не полукровка, — поправил его Монтана. — Квартерон. Мне с детства твердили: повезло, что в отца пошёл, ничего от негров не осталось. Это они мне про морду говорили, понимаешь? Мол, кожа у меня достаточно светлая, чтобы за полноценного белого сойти, нет ни тёмных волос, ни чёрных глаз. У этого, — он кивком головы указал на Лазаря, — как погляжу, тоже индейская кровь сильна оказалась. Не скажи ты, и в жизни бы не догадался, что в нём есть что-то от колонистов. Ну чего ты, чего переполошилась, Джесси? Поведай-ка лучше, почему ты Лазаря мне предпочла: оттого, что предки его, как и мои, прибыли из-за моря, или оттого, что испокон веков жили они здесь, на этой самой земле? Пыхтишь… Пыхтеть-то ты горазда! Ты правильно подметил, Вороний Глаз — она у меня умница, человеческую речь понимает без труда, да только больно уж хитрая. Впрочем, оно и понятно — женщина, как никак. Знает, что люблю её, вот и пользуется этим бессовестно, да? Эх ты, стейк на ножках. Променяла меня сначала на какого-то дикаря, а теперь ластишься. Джесси, Джесси. Ладно уж, на первый раз прощаю, так и быть. Ну куда ты лезешь! Глянь, что вытворяет! Джесси примостилась головой на коленях Монтаны, уткнувшись влажным носом в мускулистое бедро. Она ждала, когда же хозяин соизволит почесать её за ухом, её самое любимое местечко, и Монтана, в который раз потакая капризам кобылки и ворча, что больше он у неё на поводу ни за что не пойдёт, с завидным упорством принялся за дело.